Нацистские врачи: медицинские убийства и психология геноцида

Edition	Availability
1 Нацистские врачи: медицинские убийства и психология геноцида 1986, Basic Books in Russian	aaaa Nearby Libraries

This book was produced in EPUB format by the Internet Archive.

The book pages were scanned and converted to EPUB format automatically. This process

relies on optical character recognition, and is somewhat susceptible to errors. The book

may not offer the correct reading sequence, and there may be weird characters, non-words,

and incorrect guesses at structure. Some page numbers and headers or footers may remain

from the scanned page. The process which identifies images might have found stray marks

on the page which are not actually images from the book. The hidden page numbering

which may be available to your ereader corresponds to the numbered pages in the print

edition, but is not an exact match; page numbers will increment at the same rate as the

corresponding print edition, but we may have started numbering before the print book's

visible page numbers. The Internet Archive is working to improve the scanning process and

resulting books, but in the meantime, we hope that this book will be useful to you.

The Internet Archive was founded in 1996 to build an Internet library and to promote

universal access to all knowledge. The Archive's purposes include offering permanent

access for researchers, historians, scholars, people with disabilities, and the general public

to historical collections that exist in digital format. The Internet Archive includes texts,

audio, moving images, and software as well as archived web pages, and provides

specialized services for information access for the blind and other persons with disabilities.

Created with hocr-to-epub (v.1.0.0)

THOMAS] BATA LIBRARY TRENT UNIVERSITY

Digitized by the Internet Archive in 2019 with funding from Kahle/Austin

Foundation https://archive.org/details/artzeimdrittenreOOOOIift

РОБЕРТ ДЖЕЙ ЛИФТОН, ВРАЧИ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА, ЛИПУЧКА-КОТТА

Издательское сообщество Издательство Эрнста Клетта — Книжный магазин

J. G. Котты переведено с американского Аннегрете Леш, Себастьяном Фетчером и

Матиасом К. Шеером Оригинальное издание вышло под названием »Нацистские

врачи. Медицинское убийство и психология геноцида« в издательстве Basic Books,

принадлежат издательству Ernst Klett Verlage GmbH u. Co., Штутгарт

Фотомеханическое воспроизведение только с разрешения издательства Напечатано

в Германии Обложка: липучка-котта с вырезом из 10-точечный сабон из набора

фотографий Яна, Пфунгштадт Напечатано на заводской бумаге без содержания

кислоты и древесины в твердом переплете в May + Co, Дармштадт CIP - Обложка

немецкой библиотеки Лифтона, Роберт Джей: врачи в Третьем рейхе / Роберт Джей

Лифтон. [Из д. Американ. о, фон Аннегрете Леш ...].— Штутгарт: Клетт-Котта, 1988

Unitsacht.: Нацистские врачи

ISBN 3-608-93121-X

Жертвам нацизма. Тем, кто выжил. И тем, кто не устает бороться с

массовыми убийствами и геноцидом. Это немецкое издание посвящено памяти

Александра Митчерлиха.

Говори и ты тоже, говори последним, говори свое изречение. Оглянись

вокруг: посмотри, как оно оживает, Когда оно умирает! Живой! Пол Целан Я клянусь

Аполлоном Врачом, Асклепием, Гигиеей, Панакеей и всеми богами и богинями,

призывая их в свидетели, что в соответствии с моим состоянием и суждением я

выполню эту клятву и это соглашение: [...] Постановления я буду принимать на

благо больных в соответствии с моим состоянием и суждением, воздерживаться от

совершения таинств к пагубному вреду и несправедливости. [...] Святой и

благочестивый, я буду беречь свою жизнь и свое искусство. [...] В какой бы дом я ни

входил, я буду входить на благо больного, свободный от любых произвольных обид

и вреда. , , [•••] Итак, если я исполню эту клятву и не нарушу ее, то пусть мне будет

уготован успех в жизни и искусстве, а также слава среди всех людей на все времена;

если я преступлю ее и стану лжесвидетельствовать, то ее противоположность.

Клятва Гиппократа (отрывок)

Обратные стихи Поля Целана взяты из одноименного стихотворения

»Говори и ты« и взяты из небольшого тома "От порога к порогу", опубликованного

немецким издательством в Штутгарте в 1955 году. Мы взяли отрывок из клятвы

Гиппократа из следующей книги, любезно предоставленной издательством

"Гиппократ": Карл Дайхграбер: Клятва Гиппократа, 4-е, расширенное издание, 1983

г., с разрешения издательства "Гиппократ".

Содержание Предисловие к немецкому изданию ... XI Предисловие . . . XV

Введение: »Этот мир - не тот мир« ... 1 Часть I »Бесполезная жизнь«: лечение генов

Введение в часть I ... 28 1. Стерилизация и нацистское биомедицинское видение ... 29

2. »Эвтаназия«: прямое медицинское убийство ... 45 3. Сопротивление прямому

медицинскому убийству ... 91 4. »Дикая эвтаназия«: врачи берут на себя инициативу .

. . 112 5. Участники ... 116 6. Передача »эвтаназии« в лагеря: акция особого режима

14fl3 . . . 161 Часть II Освенцим: лечение расы Введение в Часть II . . . 174 7.

Учреждение Освенцима . . . 181 8. Отбор у рампы . . . 193 9. Отбор в лагере . . . 211 10.

Социализация для убийства . . . 226 11. Заключенные-врачи: агония 249 12. Врачи

заключенные: борьба за излечение . . . 260 13. Врачи-заключенные: сотрудничество с

нацистскими врачами . . . 274 14. Убийство с помощью шприца: инъекции фенола . . .

291 15. Экспериментальная операция . . . 307 16. »Человек в Униформа СС«: Эрнст Б. . .

. 349 17. »Доктор. Освенцим«: Йозеф Менгеле . . . 393 18. Конфликт исцеления и

убийства: Эдуард Виртс . . . 450

Часть III Психология геноцида Введение в Часть III . . 490 19. Доплунг:

Фаустовский пакт . . . 491 20. Сам Освенцим: психологические предпосылки

допплинга . . . 509 21. Геноцид ... 560 Послесловие: свидетельствуйте . . . 611

благодарений . . . 617 сокращений . . . 622 примечания . . . 623 регистра ... 668

Предисловие к немецкому изданию Появление этого немецкого издания

моей книги "Нацистские врачи" имеет для меня особое значение. Я рассматриваю их

как вклад в совместные исследования медицины в Третьем рейхе. В моей книге

рассказывается о группе немецких врачей, которые не только нарушили свое

обязательство лечить, но и, более того, изменили его на противоположное —

убийство. Она сделала это одновременно как представитель немецкого общества

того времени. Сегодняшним немцам предстоит столкнуться с этим историческим

наследием — как отдельным лицам, так и группам. Это особенно верно, но, конечно,

отнюдь не исключительно, в отношении профессиональной группы врачей. И все же

я не смог бы написать эту книгу без помощи группы совершенно разных немцев,

приверженных исследованию и раскрытию именно этих исторических истин.

Множество немецких писателей, ученых и врачей посвятили себя этой цели в

последние годы. В результате разгорелся своего рода второй скандал: сознательное

и бессознательное историческое искажение и сокрытие событий в Третьем рейхе.

Мы все, как карлики, стоим на плечах Александра Митчерлиха, который первым

обнародовал масштабы медицинских преступлений нацистов, а позже стал, пожалуй,

самым блестящим психоаналитиком и моральным критиком нацистской эпохи.

Интеллектуальная энергия и личное мужество Митчерлиха и сегодня по-прежнему

служат образцом для подражания, которым многие руководствуются и будут

руководствоваться и впредь. К сожалению, большая часть немецкой медицинской

профессии закрылась от суровых истин, раскрытых Митчерлихом и его

преемниками. Пока я пишу это введение, высшие органы немецких медицинских

ассоциаций выступают против смелых попыток молодого врача Хартмута

ХанаускеБеля заставить своих коллег учиться на ошибках медицины в Третьем

рейхе ( Немецкий медицинский вестник, т. 84, № 18, 1987 г.). В то время как я пишу

это введение, высшие органы немецких медицинских ассоциаций борются с

смелыми попытками молодого врача Хартмута ХанаускеБеля убедить своих коллег

извлечь уроки из недостатков медицины в Третьем рейхе ( Deutsches Architecteblatt,

том 84, № 18, 1987 г.). Ханауске-Абель приложил палец к незаживающей ране XI

в нацистский период он призвал бойкотировать специальные тренинги,

назначенные федеральным правительством Германии по »медицине стихийных

бедствий« и »чрезвычайным ядерным ситуациям«: на этот раз немецкие врачи

должны были продемонстрировать свою способность противостоять официальному

давлению (The Lancet, II, 1986, С. 271 и далее; Время, 6 ноября 1987 г., стр. 45 f). С

почти циничной иронией официальный представитель немецкой медицинской

профессии использовал имя Александра Митчерлиха, чтобы »доказать«, что

немецкая медицина уже давно справилась со своим прошлым: в конце концов,

Митчерлих был назначен официальным посланником немецкой медицинской

ассоциации. немецкие врачи были отобраны на Нюрнбергском процессе по делу о

военных медицинских преступлениях нацистов. При этом он, правда, не упомянул о

яростном сопротивлении, которое затем вызвало сообщения Митчерлиха о широко

распространенном и часто гротескном участии немецких врачей в преступных

медицинских экспериментах и убийствах. Несмотря на свои исключительные

способности, Митчерлих в результате стал одним из самых ненавистных людей в

немецкой медицине; кроме того, ему на протяжении всей его жизни было отказано в

медицинской кафедре, подходящей для его способностей. Но признаков перемен

становится все больше, поскольку молодые врачи, да и не очень молодые, начинают

осознавать ценность работы Митчерлих и необходимость переосмыслить недавнее

прошлое ее профессии. Впервые я познакомился с Александром Митчерлихом в

середине шестидесятых, когда он читал гостевые лекции в Йельском университете.

Фриц Редлих, давний директор Йельской университетской психиатрической

больницы, родом из Вены, сказал мне тогда, что возможность приветствовать и

представить Митчерлиха в Йельском университете стала одним из самых ярких

моментов за всю его профессиональную жизнь. Позже Александр и Маргарет

Митчерлих посетили одну из психоисторических конференций, которая

проводилась в течение двух десятилетий в Веллфлите, штат Массачусетс. Тема

встречи была »Вьетнам и Нюрнберг«. Мы вместе обсудили огромное сопротивление,

которое отдельные люди и нации испытывают против внутреннего принятия

прошлых разрушительных событий, происходящих в их собственной истории. Мы

согласились с необходимостью, несмотря на это, продолжать иметь дело именно с

этими историческими событиями XII

морально и психологически противостоять друг другу. В свою очередь,

когда я позже написал предисловие к американскому изданию книги

»Неспособность скорбеть«, я попытался познакомить американских читателей с

карьерой двух Мичерлихов как оппонентов, свидетелей и интерпретаторов

психологических заблуждений в нацистскую эпоху. Я включил это эссе в сборник

эссе после смерти Александра Митчерлиха. Так что, посвящая ему этот перевод, я

стараюсь по-своему почтить его память. В настоящей книге я использую

психологические принципы, которые я уже использовал ранее в своих работах о

Хиросиме и Вьетнаме. Тем не менее, акцент, который я делаю на индивидуальных

интервью с заинтересованными сторонами, жертвами и преступниками, не должен

переоценивать аспект »устной историографии«. Если бы это было так, то опасность

была бы слишком близка к тому, чтобы возложить вину на отдельных людей

поименно. Скорее, в центре внимания моих интерпретаций находятся определенные

модели поведения и ощущений, которые я называю »общими темами«, которые в

определенных исторических созвездиях обычно наблюдаются у определенных

групп людей. Я надеюсь раскрыть именно те психологические механизмы, которые

позволяли людям делать то, что они делали. В то же время я осознаю, что

психологическая интерпретация никогда не может заменить моральное суждение и

что в каждой из наших интерпретаций обязательно присутствует этическая оценка.

Исторические и психологические исследования должны иметь дело с исторической

конкретностью их предмета, а в данном случае, следовательно, и с »немецкостью«,

»типичным немцем« в моем предмете. Но было бы ошибкой останавливаться на

достигнутом и упускать из виду универсальные возможности применения

результатов, полученных в ходе этого исследования. А именно, в более или менее

нюансированной форме мои результаты применимы к медицине во всем мире. Но

как бы ни был важен вопрос об универсальной медицинской этике, человеческий

потенциал для геноцида кажется мне даже более угрожающим, чем нарушения этой

этики. Тема геноцида была в центре моего интереса с тех пор, как в 1962 году я

работал над статьей о выживших в Хиросиме. В XIII в.

в последней части этой книги я пытаюсь извлечь некоторые уроки из

преступлений нацистов и применить это понимание к геноцидным тенденциям

нашего времени, особенно в отношении потенциальной роли отдельных

профессиональных групп (например, физиков-ядерщиков) в будущем геноциде.

История отдельных людей и наций все больше и больше становится общей

историей, частью мировой истории. И наши технологии уничтожения были развиты

до такой степени, что мы должны говорить об общей судьбе: как только

разрушительный потенциал наших современных систем оружия будет раскрыт,

погибнет не только враг, погибну и я. В этом смысле сегодня может возникнуть

глобальная этика и политика, в рамках которых все чаще будут пересматриваться

отношения и действия в зависимости от того, какое влияние они могут оказать на

все человечество. На индивидуальном уровне это соответствовало бы тому, что я

называю видовой самостью: понятию собственной идентичности, которое в то же

время непосредственно связано с его собственным социальным окружением, как и

со всем человечеством. Вы сохраняете представление о себе как о немце,

американце, русском, враче, художнике или рабочем, христианине, буддисте или

еврее, одновременно углубляя свои отношения с видом человека в целом.

Разработка такого всеобъемлющего принципа взаимосвязанности (который,

конечно же, включает заботу о других видах) является в такой же степени

практической необходимостью, как и этической. То, что психологически это

находится в пределах возможного, мы знаем из ряда примеров, когда формирование

такой видовой этики - иногда нерешительное, иногда лишь частичное, но всегда

полное потенциальной силы - было успешным. Конечно, мы не можем отрицать, что

существуют прямо противоположные жестокие и сектантские формы виктимизации

и преследований. Но если врачам в Третьем рейхе есть чему нас научить, так это

тому, что мы должны вернуться к принципам исцеления — и не только в медицине,

но и везде, где этим принципам угрожают. В этом смысле, возможно, не слишком

много сказано о том, что видовое "я" и связанная с ним глобальная этика и политика - это идеи, время которых пришло. XIV

Предисловие Вскоре после того, как я закончил свое предыдущее

расследование в отношении выживших после атомной бомбардировки, мой друг

раввин посетил меня и в ходе беседы сказал мне: »Хиросима - это ваш путь, который

приведет вас, евреев, к Холокосту«. Этот комментарий меня смутил, и я счел его

чрезмерно авторитарным, даже если он и был пришел от раввина. Тем не менее, с

тех пор (это было в конце шестидесятых) у меня появилась большая уверенность в

том, что я довольно скоро приступлю к исследованию нацистского геноцида. Вся

опубликованная мной работа об »экстремальных ситуациях« — ситуациях, в

которых происходит массовое насилие над разумом и телом человека, — казалось,

наводила на мысль о таком исследовании с научной и личной точек зрения. Мои

друзья и студенты продолжали давать мне пищу для размышлений с добрым

пониманием, и без четкого плана эта идея неизбежно обрела для меня форму. На

многочисленных конференциях, посвященных Холокосту, я читал лекции по

психологии выживших, но пришел к выводу, что изучение преступников гораздо

более необходимо. Так что не удивительно, что я был слишком рад, когда один

издатель (это был тот, кто работал со мной над моей книгой о Хиросиме) спросил

меня, не хочу ли я взглянуть на некоторые документы о Йозефе Менгеле и

Освенциме, которые ему прислали. Прочитав эти документы и внимательно изучив

соответствующую литературу, я постепенно осознал исключительную важность

врачей в целом в нацистской программе убийств. Хотя позже расследование должно

было выйти далеко за рамки этих первоначальных материалов, для меня оно уже

тогда шло полным ходом. На этом первом этапе расследования у меня не было

никаких сомнений, но несколько человек, с которыми я разговаривал, похоже,

испытывали определенные сомнения. »Я надеюсь, что вы хорошо разбираетесь в

себе!« - это был комментарий, который я часто слышал. Некоторые высказались за

это XV

сильно, что я должен отказаться от всей этой темы. Их аргументы

заключались в том, что нацистское зло следует просто признать и разоблачить:

вместо того, чтобы делать его объектом расследования, лучше просто осудить его.

Опасались, что психологические исследования, в частности, могут привести к замене

проклятия »прозрением«. Эти опасения и сомнения заставили меня остановиться и

заставили меня более глубоко задуматься над некоторыми трудными личными и

философскими вопросами. У меня не было никаких сомнений в том, что нацистское

зло было реальным. Но теперь я мог гораздо яснее осознать, что смысл моего

психологического исследования состоял в том, чтобы узнать больше именно об этом

зле, а не заменить его чем-то другим. Мне казалось, что избежать изучения его

корней в конечном итоге означало не что иное, как отказаться от использования

наших способностей для нападения и борьбы с этим злом. Такое избегание включает

в себя не только страх заразиться, но и предположение, что нацистское зло или зло

любого другого происхождения вообще не имеет никакого отношения к остальным

из нас - к более общим человеческим способностям. Хотя массовые убийства и

жестокость нацистов могут заставить человека поверить в это, это, тем не менее,

неверно и даже опасно. Что касается моей способности страдать, то у меня были

определенные опасения по поводу того, во что я ввязываюсь; но, согласно моему

опыту, решения такого рода приходят интуитивно из-за самого внутреннего

убеждения, которое человек имеет как в отношении себя, так и в отношении того,

что он должен делать надлежащим и правильным образом. Однако внутренняя

готовность взяться за эту задачу не спасла меня от мучительного осознания того,

что всего, что я бы сделал, было бы далеко не достаточно, чтобы в полной мере

морально и интеллектуально соответствовать поставленной задаче. В ходе

расследования я понял, что нацисты были не единственными, кто вовлекал врачей в

преступления. достаточно только представить себе роль советских российских

психиатров, которые ставят диагноз диссидентам как психически больным и

помещают их в психиатрические больницы; кроме того, подумайте о врачах в Чили,

которые были рабами пыток (как описано amnesty internatioXVI

нал); японским врачам, проводившим медицинские эксперименты и

вивисекции на заключенных во время Второй мировой войны; врачам в Южной

Африке, фальсифицировавшим медицинские отчеты о неграх, подвергшихся пыткам

или убитых в тюрьме; американским врачам и психологам, состоявшим на службе у

ЦРУ в недавнем прошлом. неблагоприятные медицинские условия и

психологические эксперименты с наркотиками и методами психологических

манипуляций; и, наконец, »идеалистическим« молодым врачам, которые, будучи

членами религиозной общины Народного храма в Гайане, готовили яд (смесь

цианида и коул-эйда) для массового убийства / самоубийства почти тысячи человек

в 1978 году. Таким образом, кажется, что врачи в целом могут слишком охотно

участвовать в усилиях фанатичных, демагогических или мошеннических групп по

контролю над вопросами идей и чувств, жизни и смерти. Я имел дело со всеми этими

случаями профессионально и лично, и они имеют определенное отношение к

деструктивным формам »медикализации«, о которых я расскажу ниже. Но я пришел

к выводу, что нацистские врачи значительно отличались от этих других групп не

столько в отношении своих экспериментов с людьми, сколько в отношении их

центральной роли в программах геноцида - программах, основанных на

биологических видениях, которые рассматривали геноцид как средство

национального и расового спасения. оправдали. (Возможно, турецкие врачи были

наиболее близки к такому поведению в своем участии в геноциде армян, о чем я

расскажу позже.) По этим и многим другим причинам необходимо провести

собственное исследование нацистских врачей, и хотя я рассмотрю формы геноцида в

последнем разделе с более широкой точки зрения, эта книга, по сути, о нацистских

врачах. Тем не менее, я не претендую на то, что написал исчерпывающее

историческое исследование всех нацистских врачей или медицинской профессии в

целом во времена Третьего рейха. Я часто хотел бы иметь доступ к такому

расследованию, потому что это потребовало бы интенсивного рытья в архивах и

работы с судебными документами в разных частях света, в результате чего XVII

мои помощники и я, занятые годами, значительно сократились. На чем я

сосредоточился, так это на отношении определенных групп нацистских врачей и

отдельных лиц к массовым убийствам и, следовательно, к широкому заявлению

режима об »исцелении«. Взаимозаменяемость исцеления и убийства стала

организационным принципом расследования, и я пришел к выводу, что это

изменение может иметь отношение и к другим программам геноцида. Много было

сказано об отношениях между преступниками и жертвами, и эти отношения имели

большое значение в Освенциме и других местах. Но я считаю чрезвычайно важным

провести четкое различие между моральными и психологическими ситуациями, в

которых находятся члены этих двух групп. Каким бы ни было поведение двух групп,

нельзя забывать, что заключенные находились в положении находящихся под

угрозой узников концлагерей, в то время как нацистские врачи были грозными

слугами палачей. Это четкое различие должно быть в начале любой оценки

медицинского поведения в Освенциме. Хотя евреи были главной целью нацистского

геноцида и, следовательно, главными жертвами нацистских врачей, в этой книге я

также имею дело с неевреями, содержащимися в Освенциме, такими как, например,

поляки, политические заключенные и русские военнопленные, а также с психически

больными пациентами в Германия и на оккупированных территориях, которые

стали еще более непосредственными жертвами. жертвы нацистских врачей. Когда я

закончил эту работу, многие люди спрашивали меня, что она сделала во мне. Мой

ответ, как правило, был: »много«, после чего я сменил тему. Правда в том, что для

ответа еще слишком рано. Нельзя ожидать, что подобное исследование оставит

человека душевно невредимым, тем более когда собственное "я" является средством

получения опыта, которого сам человек предпочел бы не испытывать. Для меня

другой стороной этого расследования была сеть человеческих отношений, которая

охватывала весь мир и удерживала меня, и в которой я мог работать. Внутри него

были выжившие, и они оказали мне своего рода умеренность. В сеть отношений

также входили XVIII

Коллеги, ученые, изучавшие нацистский геноцид, немцы, взявшие на себя

ответственность разобраться с нацистским периодом, и молодые помощники -

некоторых из которых я знал годами, а с другими я познакомился впервые - так

много представителей всех этих категорий, что я считаю их наиболее Я должен

перечислить это в конце этой книги. Совместное использование такого проекта с

другими людьми оживляет старые дружеские отношения и самым

непосредственным и действенным образом порождает новые. Масштабы этой

поддерживающей сети отношений, которая развивалась постепенно, возможно,

были компенсацией моего очень ограниченного знания языков, необходимых во

время работы (немецкий, иврит, идиш, польский и французский). На протяжении

десятилетий я был знаком с требованием Альбера Камю о том, что мы не должны

быть ни жертвами, ни рабами пыток, и должны избегать институтов и действий,

которые порождают эти две категории. Но теперь у меня появилось новое

понимание того, что он хотел сказать. Камю получил свое первоначальное

представление о своем участии в сопротивлении нацистам. Вряд ли есть

необходимость сообщать, как часто этот совет опровергается. Но в то же время я

хотел бы настаивать на том, что мы способны действовать в соответствии с этим,

какими бы несовершенными они ни были - способны извлекать уроки из зла

прошлого после тщательного его изучения. Я взялся за эту работу и теперь

предлагаю ее в духе этой надежды. Я использовал псевдонимы, состоящие из имени

и аббревиатуры фамилии, для людей, у которых я брал интервью для этой книги (и

для нескольких других). Кроме того, я изменил некоторые детали, которые

позволяют сделать вывод о личности, но не влияют на суть интервью, и в некоторых

случаях я воздерживался от воспроизведения определенных цитат. XIX

,

Введение »Этот мир - не тот мир« Мой подход к Освенциму Дантист из

Израиля, который провел три года в Освенциме, дал мне важное представление об

Освенциме. Мы вместе дали длинное интервью, в ходе которого он сообщил мне

множество фактов, включая подробное описание того, как дантисты СС наблюдали

за еврейскими заключенными, удаляя золотые пломбы с зубов их товарищей

евреев-заключенных, убитых в газовых камерах. Он окинул взглядом удобно

обставленную комнату своего дома с прекрасным видом на Хайфу, глубоко вздохнул

и сказал: »Этот мир - не тот мир.« Я полагаю, что он имел в виду, что после

Освенцима нормальные жизненные процессы и явления, какими бы невинными или

приятными они ни казались, были далеки от истинного человеческого

существования. За этими процессами и явлениями скрывались тьма и ужас. В то же

время его замечание ставит под сомнение нашу способность приблизиться к

Освенциму. С самого начала почти все были категорически против того, чтобы

узнать, что там делали или чем занимались нацисты. Это сопротивление

практически не ослабло, независимо от сиюминутного интереса к тому, что мы

называем »Холокостом«. Другие массовые убийства недавнего прошлого также мало

что сделали для преодоления этого сопротивления. Потому что, когда вы

позволяете своему воображению проникнуть в нацистскую машину убийства - и

начинаете испытывать эту машину убийства - вы меняете свои отношения со всем

человечеством. Вы не хотите знать об этих вещах. В психологическом плане нет

ничего более мрачного, угрожающего или более трудного для восприятия, чем

участие врачей в массовом убийстве. Какими бы высокотехнологичными или

коммерческими ни стали современные врачи, они по-прежнему должны быть

целителями 1

и, таким образом, нести ответственность за традицию исцеления, которой

поклоняются и в которой нуждаются все культуры. Осознание того, что доктор имел

общие дела с убийцами, добавляет гротескного измерения представлению о том, что

»этот мир - не тот мир«. Во время моей работы у меня сложилось впечатление, что

немцы и многие другие считали такое участие врачей самой гнусной из всех

нацистских мерзостей. Когда мы думаем о преступлениях нацистских врачей,

первое, что приходит на ум, - это их жестокие, а иногда и смертельные

эксперименты над людьми. Эти эксперименты, полностью нарушая клятву

Гиппократа, высмеивают и смешивают идею врача с этическими принципами, врача,

который посвящает свою жизнь сохранению здоровья своих пациентов. Я собираюсь

изучить эти эксперименты на людях с точки зрения медицинской и политической

идеологии режима. Но если мы обратимся к роли нацистских врачей в Освенциме, то

обнаружим, что не их эксперименты были самыми значительными. Более

значительным было их участие в процессе над убийствами, а именно их фактическое

наблюдение за массовыми убийствами в Освенциме от начала до конца. Этот аспект

поведения нацистских врачей до сих пор недостаточно изучен, хотя нам известны

фотографии нацистских врачей, проводящих, стоя у трапа, свой печально известный

»отбор« среди прибывающих евреев, решающих, кто должен был отправиться

прямиком в газовые камеры, а кто хотя бы какое-то время выжить и работать в

лагере должен. Тем не менее, это медикализированное убийство имело логику,

которая была не только очень важна для нацистских теорий и поведения, но и

применима к другим проявлениям геноцида. В этой книге я рассмотрю как

нацистское »биомедицинское видение« в более широком смысле, как центральный

психоисторический принцип режима, так и психологическое поведение отдельных

нацистских врачей. Нам нужно иметь дело с обоими аспектами, если мы хотим

лучше понять, как нацистские врачи - и нацисты в целом - пришли к тому, чтобы

делать то, что они делали. Именно необычайность Освенцима и того, что к нему

привело, 2

связанные с этим нацистские убийства делают то, что произошло, почти

нереальным. Известный европейский врач, который боролся с нацистским ужасом в

течение 40 лет - сначала в качестве заключенного в Освенциме и других

концлагерях, а затем в качестве признанного авторитета в области медицинских

последствий этого заключения, очень спокойно сказал мне в конце очень длинного

интервью: »Знаете, я до сих пор не могу поверить, что это правда, что это произошло - что группа людей соберет всех евреев в Европе и отправит их в особое место, чтобы

убить их там.« Он сказал, что »другой мир« Освенцима был невероятным. Чудо

состоит в том, что тенденция принять абсолютно ложное утверждение о том, что

массовые убийства нацистов никогда не происходили, не стала еще более серьезной,

чем это было на самом деле. Для нас это также касается отношения нацистских

врачей к человечеству в целом. Другой выживший в Освенциме, который кое-что

знал о них, спросил меня: »Были ли они животными, когда делали то, что делали?

Или они были людьми ?« Он не был удивлен моим ответом: »Они были и остаются

людьми, в чем, собственно, и заключается мое оправдание для общения с ними; и их

поведение — сам Освенцим — было продуктом специфически человеческой

жестокости.« Я рассказал этому выжившему больше об усредненности большинства

нацистских врачей, с которыми я беседовал. Они не были ни гениальными, ни

глупыми, ни злыми от рождения, ни особенно чувствительными с моральной точки

зрения, так что они ни в коем случае не были демоническими фигурами -

садистскими, фанатичными и жаждущими убийства, - за которых их достаточно

часто принимали. Мой друг ответил: »Но это демонически, что они не были

демоническими.« Затем он смог задать свой второй вопрос, который на самом деле

он хотел задать первым: »В конце концов, как они стали убийцами?« С этим

вопросом можно разобраться, и эта книга в некотором смысле является ответом. С

чем у оставшегося в живых, который был моим другом, были трудности - и с чем у

меня были трудности на протяжении всего этого расследования - так это с

тревожной психологической истиной о том, что для участия в массовом убийстве не

нужно испытывать таких крайних или демонических чувств, как это необходимо для

такого порочного намерения3

наличие кажется уместным. Или, другими словами, обычные люди могут

совершать демонические действия. Но это не значит, что нацистские врачи были

безличными бюрократическими винтиками или автоматами. Как люди, они были

действующими лицами и участниками, которые демонстрировали определенные

формы поведения, за которые они несли ответственность, и которые мы теперь

можем идентифицировать впервые. Так что есть разные аспекты этой работы. В ее

основе лежит превращение врача - и всей медицины — из целителя в убийцу. Это

преобразование требует от нас изучения взаимодействия нацистской политической

идеологии и биомедицинской идеологии в их влиянии на индивидуальное и

коллективное поведение. Опять же, это еще больше подводит нас к важности

медикализированных убийств в массовых нацистских убийствах в целом - а также в

массовых убийствах и геноциде со стороны других лиц. Наконец, эта работа имеет

отношение к ответам на более широкие вопросы о человеческом контроле над

жизнью и смертью - среди врачей, естествоиспытателей и других ученых в целом, а

также в учреждениях самых разных типов - а также к концепциям человеческой

природы и абсолютным человеческим ценностям. Я могу лишь кратко остановиться

на большинстве этих общих вопросов, поскольку я решил сосредоточиться на

нацистских врачах и убийствах, которым подвергались лекарства, а затем на

вопросах, связанных с массовыми убийствами. Но я надеюсь, что другие найдут

здесь опыт, который поможет им продолжить изучение животрепещущих

моральных вопросов, которые будут затронуты только в этом исследовании. Эта

надежда ставит важный вопрос об общем и особенном. Я считаю, что необходимо

подчеркнуть особенность нацистской программы убийств, особенно в том, что

касается евреев, а именно ее уникальные характеристики и особые способности,

которые ее породили. Но после этого нужно искать более широкие принципы, на

которые указывает эта уникальная программа. никакое другое событие и

учреждение никогда не может и не должно быть приравнено к Освенциму; тем не

менее, мы не должны отказываться от возможности подчеркнуть его общую

значимость для геноцида и для ситуаций совершенно иного порядка4

теперь, когда психологические и моральные вопросы могут быть

значительно менее ясными. Структура этой книги выглядит следующим образом. В

оставшейся части этой вводной главы я расскажу немного о моем общем

психологическом подходе, интервью и связанных с ними моральных проблемах;

после этого я расскажу об общих нацистских теориях и практике

медикализированных убийств. В части I исследуется эволюция принудительной

стерилизации в прямое медицинское умерщвление - или »эвтаназию«, как их

ошибочно называли, - ставшая возможной благодаря нацификации немецкой

медицины, которая в конечном итоге достигла своего апогея в распространении

»эвтаназии« на концентрационные лагеря. Часть II, самая длинная часть этой книги,

касается Освенцима: его эволюции как учреждения; большой отбор, проводимый

нацистскими врачами на рампе, и меньший отбор в лагерях, особенно в

медицинских блоках; социализация нацистских врачей в рамках программы

убийств; усилия нацистских врачей, участвовавших в Врачи-заключенные, чтобы

выжить и оставаться целителями, несмотря на их зависимость от нацистских

врачей; использование фенольных инъекций для убийств; эксперименты над

заключенными Освенцима и связь этих экспериментов с нацистскими

биомедицинскими принципами. Наконец, эта часть содержит три исследования

отдельных нацистских врачей: одно, касающееся Эрнста Б., посвящено двуличию

порядочных нацистов; и два других, изображающие психологическое поведение

Йозефа Менгеле как идеологического фанатика и Эдуарда Виртса как изначально

»хорошего человека«, контролирующего весь медицинский механизм убийств

Освенцима начал действовать. В части III я исследую психологические принципы,

которые непосредственно прослеживаются у нацистских врачей, в первую очередь

принципы »допплунга«: формирование второго, относительно автономного "я",

которое приказывает человеку участвовать во зле. Затем я перехожу к более общим

принципам нацистского геноцида, которые могут быть применены к другим и,

возможно, ко всем формам геноцида. Книга завершается довольно личным

послесловием. 5

Интервью Мое основное предположение, в соответствии с моим 25-летним

опытом работы в качестве ученого, заключалось в том, что лучший способ получить

знания о нацистских врачах - это поговорить с ними; интервью стали

прагматической основой этого расследования. Но я знал, что даже в большей

степени, чем в случае с моими предыдущими работами, мне придется дополнить эти

интервью подробным изучением литературы и изучением смежных вопросов, а

именно литературы, написанной другими людьми не только о медицинском

поведении нацистов, но и о нацистском периоде в целом, а также с работами о

немецкой культуре и истории, а также об общих формах преследований в целом и

антисемитизма в частности. С самого начала я обращался за консультациями к

авторитетам по всем аспектам того периода — историкам, социологам, писателям и

драматургам (некоторые из которых одновременно пережили концлагеря): по

методам понимания режима и его поведения, по книгам, библиотекам, судебным

документам и другим источникам. , а также о других людях, с которыми я

встречался. с которыми я мог говорить. С помощью грантов фонда я начал

путешествовать: подготовительные поездки в Германия в январе 1978 года, а также

в Израиль и Польшу в мае и июне того же года. Я жил в Мюнхене с сентября 1978

года по апрель 1979 года. За это время я дал большинство интервью, в основном в

Германия и Австрия, но также в Польше и Израиле, а также во Франции, Англии,

Норвегии и Дании. В январе 1980 года я продолжил работу в Израиле и Германия, а в

марте того же года я взял интервью у трех выживших в Освенциме в Австралии. Я

никогда раньше в своей жизни не путешествовал так интенсивно, и никогда раньше

я не был так погружен в психологические исследования и в то же время так

болезненно на них повлиял. Я взял интервью у трех групп людей. Основная группа

состояла из 29 человек, занимавших значительные и высокие должности в

нацистской медицине. 28 из них были врачами, один - фармацевтом. Из этих 28

врачей пятеро имели в концентрации6

лагеря (три в Освенциме) либо в качестве врачей СС, которые были

отправлены туда, либо работали в связи с медицинскими экспериментами; шесть из

них так или иначе были связаны с программой »эвтаназии « (программа прямого

медицинского убийства); восемь были связаны с формированием были вовлечены в

разработку и реализацию нацистской медико-идеологической теории; шестеро

занимали другие важные медицинские должности, которые привели их к позорному

поведению и ввергли их в идеологический конфликт; и трое в основном работали

военными врачами, что привело их к контакту с нацистским массовым убийством

евреев за линией фронта в Восточной Европе (или, соответственно, побудили их

дистанцироваться от нее). Я взял интервью у второй группы, состоящей из 12

бывших нацистских академиков, не занимавшихся медициной, которые

пользовались определенной известностью: юристов, судей, экономистов,

университетских преподавателей, архитекторов, административных чиновников и

партийных функционеров. Моей целью здесь было узнать об опыте ученых в целом

в нацистский период и их отношении к идеологии, а также получить справочную

информацию о медицинской политике и связанной с ней общей политике.

Совершенно другой была третья группа, с которой я беседовал: 80 бывших узников

Освенцима, которые работали в медицинских блоках, более половины из которых

были врачами. В большинстве своем это были евреи (которых я интервьюировал в

США, Израиле, Западной Европе и Австралии); но в их число также входили две

группы неевреев, поляки (с которыми я беседовал в Кракове, Варшаве и Лондоне) и

бывшие политические заключенные (которых я в основном встречал в различных

районах Западной Европы, в первую очередь в Вене, Германии и Германии).

интервьюируемый). Я сосредоточился на их встречах с нацистскими врачами и их

комментариях об этом и о медицинской политике в Освенциме в целом. С двумя

группами бывших нацистов, в первую очередь с врачами, договоренность никогда не

была особенно простой. С самого начала казалось очевидным, что лучше всего я

обращусь к ним через представителей Германии, которые пользовались

определенным авторитетом в своей стране и сочувствовали моему

исследовательскому начинанию. Эта процедура была облегчена тем, что я

формально стал гостем7

Шафтлера в Институт психопатологии и психотерапии Макса Планка,

которым руководил доктор Пол Матуссек. Моим первым заданием было найти

бывших нацистских врачей, пользовавшихся авторитетом при режиме. Я сделал это

с помощью помощников, книг, опытных ученых, слухов и интенсивных

исследований по адресам. Всякий раз, когда обнаруживались имя и адрес, профессор

Матуссек отправлял соответствующему лицу заранее подготовленное письмо,

которое мы с ним тщательно составляли. В этом письме я описывался как

выдающийся американский профессор психиатрии, проводивший расследование

»стрессов и конфликтов« немецких врачей в нацистский период; в письме

упоминались мои предыдущие работы о Хиросиме и Вьетнаме, подчеркивалась моя

приверженность соблюдению секретности и просьба получателя сотрудничать со

мной. В случае положительных ответов я написал короткое письмо, в котором

выразил свое желание как можно точнее понять события того времени. Получатели

этих писем, несомненно, понимали, что »тяготы и конфликты« были всего лишь

приукрашивающими ярлыками для зловещих событий прошлого. Тем не менее,

около 70 процентов тех, к кому я обращался, были готовы встретиться со мной по

разным психологическим причинам. Некоторые считали, что этим проявлением

вежливости они обязаны коллеге из-за границы, которого им порекомендовал

медицинский светил их страны. Другие, очевидно, чувствовали из-за многолетнего

разрыва с нацистским периодом, что теперь они могут постепенно говорить об этом.

Разговоры об этом могли даже дать им возможность представить себя людьми с

постнационально-социалистической идентичностью. У меня сложилось

впечатление, что у многих из этих бывших нацистских врачей остались остатки

вины и стыда, но они были им недоступны, то есть, то есть бессознательные или

притупленные формы молчаливого самоосуждения. Эти чувства, которые они не

принимали, соответствовали их потребности в разговоре. их способ справиться с

этими чувствами часто был противоположен самоконфронтации; преобладающей

тенденцией среди них было больше изображать из себя порядочных людей, 8

которые пытались извлечь максимум пользы из тяжелого положения.

Кроме того, как пожилые люди - самым молодым было под пятьдесят, большинству

было под шестьдесят или больше, а одному был 91 год - они находились на той

стадии жизни, когда человеку нравится возвращаться к своему прошлому, чтобы

подчеркнуть его важность и извлечь уроки из него. о предстоящем собственном

Подтверждая смерть за пределами. Часть воспоминаний этих людей должна была

быть услышана: им нужно было поделиться вещами, о которых большинство из них

никогда раньше не говорили, в том числе и, конечно, со своим ближайшим

окружением. Тем не менее, ни один из них - ни один из бывших нацистских врачей, с

которыми я разговаривал, - не пришел к четкой моральной оценке того, что он

сделал и частью чего он был. Они могли чрезвычайно подробно описывать

инциденты, даже включать свои чувства и в целом говорить с удивительной

откровенностью — но почти как сторонние лица, не вовлеченные в это. Рассказчики

на самом деле не участвовали в этом с моральной точки зрения. Я должен был

рассмотреть различные слои правды и неправды. Я старался узнать все возможное о

каждом отдельном враче до встречи с ним, а затем сравнить и проанализировать

детали и интерпретации с информацией из других источников: интервью с другими

нацистскими врачами и другими учеными; интервью с бывшими узниками

концлагерей и жертвами, в первую очередь с теми, с кем я встречался, и с теми, кто

их интерпретировал; интервью с другими нацистскими врачами и другими

учеными; интервью с бывшими узниками концлагерей и их жертвами, особенно с

теми, кто их лечил; интервью с другими нацистскими врачами и другими учеными;

интервью с бывшими узниками концлагерей и жертвами, особенно с, побывавшие в

Освенциме в качестве врачей; письменные отчеты всех видов о медицинском

поведении нацистов, особенно те, которые появились относительно вскоре после

войны; наконец, большое разнообразие книг и документов, в том числе протоколы

судебных заседаний, а также дневники и письма, если таковые все еще

существовали. Вся эта дополнительная информация была необходима для того,

чтобы иметь возможность оценить не только заведомо искаженные сведения или

(что было более распространенным явлением) искажения, но и точность

соответствующих воспоминаний. В конце концов, мы обсуждали инциденты,

произошедшие 30-40 лет назад или даже дольше; стойкие провалы в памяти и

проявления психического притупления могли перекрываться искажениями

красивой окраски. Тем не менее, я также обнаружил, что у меня остались яркие и

точные воспоминания, иногда даже 9

удивительная открытость и самораскрытие. Мне пришлось объединить всю

эту информацию, чтобы прийти к интерпретирующим суждениям; в конце концов я

осознал, что многое узнал о нацистских врачах, с которыми я беседовал, и о

нацистских врачах в целом. С большинством нацистских врачей я провел не менее

четырех часов, в основном на двух или более собеседованиях. Но эти договоренности

были разными и во многом зависели от того, сколько времени собеседники могли

потратить и насколько они были важны для этого проекта. С некоторыми я

встречался только один раз и заканчивал собеседование уже через полчаса. Встречи

с другими продолжались намного дольше, а некоторые даже проводили в общей

сложности от 20 до 30 часов в серии встреч, каждая из которых длилась более

одного дня. На большинстве собеседований мне требовался переводчик. Как и в

случае с моими предыдущими исследовательскими проектами, мне удалось

привлечь пару постоянных помощников, чтобы они переводили таким образом,

чтобы это позволяло быстро и относительно напрямую обмениваться идеями.

Присутствие переводчика, несмотря на сопутствующие недостатки, давало

определенное преимущество в различных случаях: буфер, который позволял

нацистским врачам, даже когда им было не по себе и у них возникали

противоречивые чувства, более свободно решать очень сложные вопросы, чем они

могли это сделать во время более прямого и, следовательно, более угрожающего

обмена мнениями. могли бы сделать. Интенсивность, возникшая во время этих

интервью, была не меньше, чем во время тех немногих интервью, которые я смог

провести на английском, благодаря языковым навыкам моих собеседников. В обеих

ситуациях все без исключения немецкие врачи согласились, чтобы я записал

интервью на магнитофон, чтобы я мог составить точный протокол беседы, а затем

поработать с оригинальным немецким материалом*. В своем подходе я, по иронии

судьбы, придерживался обязательства (Комитета Йельского университета по

исследованиям МенИв настоящем немецком издании все приведенные в обзоре

цитаты взяты дословно из этих оригинальных немецких протоколов. [Примечание

д. о.] 10

, которого в целом придерживаются американские исследования), чтобы

получить так называемое »информированное согласие« от соответствующих

нацистских врачей. Это обязательство восходит к Нюрнбергскому процессу над

врачами и, следовательно, является результатом неправомерных действий именно

врачей, с которыми я хотел провести собеседование, или их сотрудников. Это

гуманитарное требование казалось мне совершенно справедливым. Вот почему во

время переписки с этими врачами перед нашей первой встречей я подчеркивал

принцип конфиденциальности и их право поднимать любую тему и задавать любые

вопросы, которые им нравятся, а также отказаться от участия в собеседовании или в

самом исследовательском проекте. Эти принципы были изложены в формах,

которые я разослал каждому врачу с просьбой подписать, иногда в начале или в

конце первого собеседования, а иногда во время второго собеседования или по

почте (что, опять же, зависело от моей оценки того, была ли подача формы в какой

то момент уже обременительной). усугубит ситуацию и тем самым нарушит работу).

Из опрошенных мной врачей двое только что предстали перед судом за свою

деятельность в нацистскую эпоху. Другой отбыл длительный тюремный срок. И

многие из них после войны содержались в плену без суда и следствия, в некоторых

случаях в течение нескольких лет. Однако в целом это была не самая известная

преступная медицинская группа: члены этой группы были казнены либо в

Нюрнберге, либо после более поздних судебных процессов, либо, соответственно,

умерли естественной смертью много лет назад, поскольку на момент совершения

своих преступлений они в большинстве своем уже достигли относительно

преклонного возраста. Но тем, кого я тогда увидел, было, как я опишу ниже, отнюдь

не чуждо плохое, а иногда даже убийственное поведение. Я решил не упоминать о

своей еврейской принадлежности во время моей первоначальной переписки с этими

врачами. Некоторые, несомненно, подозревали, что я еврей, хотя никто из них не

спрашивал об этом напрямую. В одном случае, когда этот вопрос был затронут

напрямую, рассматриваемый врач сослался (во время интервью незадолго до

завершения предварительного исследования11

хабенс) на статью в Time, в которой описывалось мое исследование и

упоминалось, что я был евреем. Его красноречивая ссылка на »трагическую

историю« наших двух народов помогла подтвердить мое впечатление, что, если бы я

с самого начала подчеркивал свою еврейскую идентичность, эта информация

заранее повлияла бы на мои ответы во время интервью и ограничила бы их, а также

побудила бы к этому значительно более высокий процент бывших нацистских

врачей, отказываясь от встречи со мной. Но независимо от того, стала ли моя

еврейская идентичность предметом разговора или нет, так или иначе, она была в

значительной степени очевидна в каждом интервью, и, безусловно, в моем

поведении, а также, вероятно, на разных уровнях сознания немецких врачей. Ход

этих интервью был таков, что я начал с описания цели, метода и основных правил

исследовательской работы, а также сослался на свою привычку записывать

интервью. Получив соответствующее разрешение от врача, я сначала задал ему

несколько фактических вопросов о его текущей жизненной ситуации, а затем

перешел к делу, расспросив его о его образовании, и в первую очередь о его

медицинском образовании. Поскольку связанные с этим воспоминания были менее

эмоционально отягощены, чем более поздние переживания, доктор смог прийти к

довольно свободному повествованию и в то же время к своего рода медицинскому

диалогу со мной. В целом это включало в себя то, что он изобразил влияние раннего

нацистского периода на его медицинское образование, а также на его работу и

жизнь в целом. Затем я в основном поинтересовался семейным и культурным

прошлым моего собеседника, прежде чем попытаться подробно выяснить, что он

делал и пережил в нацистский период. Врачи знали, что именно по этой причине я

пришел к ним, и многие с энтузиазмом погрузились в эти переживания. Но, как

правило, они были менее склонны отвечать на подробные вопросы о чувствах и

конфликтах, о представлениях и мечтах, планах и суждениях о себе. Но в ходе

интервью врачи все же раскрыли довольно много этих областей. После некоторой

поддержки со стороны меня эти врачи - как и другие люди, которых я встречал в

других 12

Были готовы принять участие в комбинированной схеме этих интервью,

состоящей, с одной стороны, из целенаправленных исследований, а с другой - из

спонтанных ассоциаций. Атмосфера была напряженной до тревожной. Были

периоды подлинного взаимопонимания, за которыми чаще всего следовали

напряженность и различные формы отстраненности. Затем, в свою очередь, и

нацистские врачи, и я подчеркнули, что мы в корне противоположны друг другу.

Позже я расскажу еще больше о мировоззрениях, выраженных этими врачами;

однако большинство из них продемонстрировали консервативную политическую и

общественную позицию, довольно характерную для послевоенного периода,

включая критику нацистских эксцессов, а также поддержку более авторитарных

элементов в немецком обществе и было некоторое беспокойство по поводу

возможного будущего направления молодежи. Снова и снова они выражали

ностальгию по нацистскому периоду как эпохе, когда их жизнь имела для них

интенсивность и значение, несмотря на все пережитые конфликты. Я так и не смог

полностью преодолеть чувство странности, которое я испытывал, сидя лицом к лицу

с мужчинами, которые, как мне казалось, находились, так сказать, по другую сторону

баррикады жертв. Я также никогда не терял чувства некоторого смущения и стыда

из-за своих попыток проникнуть в ее психический мир. Эти чувства стали еще более

сложными, когда — как это было в нескольких случаях - я обнаружил в этом докторе

что-то привлекательное и понял, что отношусь к нему как к человеку. Итак, мой

главный конфликт возник из-за того, что я обычно воспринимаю психологическое

собеседование как в основном дружескую процедуру, но, с другой стороны, я отнюдь

не испытывал дружеских чувств к этим собеседникам. Я всегда работал с этим

конфликтом. Часто у меня возникало желание уйти от него через агрессивную

моральную конфронтацию. По большей части я сопротивлялся этому импульсу -

хотя мои настойчивые психологические расспросы могли напоминать подобную

конфронтацию и, конечно же, не оставляли особых сомнений в моей основной точке

зрения. И все же это различие было необходимо поддерживать; и не моральное

противостояние, а настойчивое психологие13

необходимы были психологические исследования, чтобы получить

желаемую мной информацию о поведении и мотивах. Это различие также было

необходимо, как я позже понял, для поддержания чего-то важного для меня самого, а

именно моей собственной профессиональной идентичности при проведении

исследовательского проекта. Это зашло так далеко, что, вероятно, будет правдой,

если я скажу, что это настойчивое психологическое исследование было для меня

формой моральной конфронтации. Тем не менее я должен добавить, что были

моменты, когда я хотел не только противостоять своему коллеге, но и обвинять его -

иногда даже нападать на него каким-либо образом. Несмотря на все это, я

чувствовал и до сих пор чувствую себя обязанным отдать должное этим бывшим

нацистским врачам, то есть вынести как можно более точный и глубокий общий

вердикт. С выжившими в Освенциме атмосфера интервью была совершенно иной.

Почти все они (за исключением одного выжившего, который был слишком

взволнован этой темой, чтобы иметь возможность поговорить со мной) немедленно

приступили к совместной со мной работе, чтобы попытаться понять нацистских

врачей и то, что они делали в концлагере и в других местах. Предыдущие

сокамерники оказались чрезвычайно важными наблюдателями по обоим пунктам.

Неудивительно, что я лично больше всего отождествлял себя с выжившими

еврейскими врачами. Во многих случаях у них было семейное, социальное и

этническое происхождение Флинтов, которое не слишком отличалось от моего

собственного, и многие были выходцами из районов, расположенных недалеко от

бывшего дома моих бабушек и дедушек. Я не мог не сравнивать их ужасную судьбу с

моим собственным привилегированным существованием, и я был потрясен, а

иногда и близок к слезам от этих интервью. Но я также был свидетелем

трогательных интервью с врачами-неевреями из Польши и других частей Европы,

многие из которых были отправлены в Освенцим за попытку помочь евреям.

Единственным исключением из этой фундаментальной симпатии было

болезненное, но очень содержательное интервью с польским врачом-антисемитом,

который тесно сотрудничал с нацистами, и которого я расскажу позже в этой

книге14.

Интервью, которые я проводил, полностью отличались от всех интервью,

которые я проводил ранее. В ходе этих бесед я испытывал всевозможные чувства -

от гнева до страха, от отвращения и (у выживших) до восхищения., общее страдание,

общая вина и общая беспомощность, и у меня постоянно возникало желание, чтобы

мне лучше было никогда не начинать все это предприятие. Мне снились кошмары об

Освенциме, в которых иногда появлялись моя жена и дети. Я поделился этим с

выжившим, с которым я подружился, вскоре после начала исследования, когда они

стали наиболее частыми. Тогда он посмотрел на меня с особой жалостью, а может

быть, и с признательностью, и тихо сказал: »Хорошо. Теперь вы можете приступить к

работе.« Это помогло мне. Тем не менее, несмотря на всю мою боль, в большинстве

случаев я не был в депрессии или сильно потрясен, а скорее чувствовал себя

особенно энергичным на протяжении всего исследовательского проекта. Я был

полностью поглощен необходимыми основами - тщательно продуманной

подготовкой к организации и проведению собеседований, а также осознанием

задачи, которую необходимо было выполнить. Боль поразила меня немного сильнее,

когда весной 1979 года я вернулся в Соединенные Штаты и сел в своем кабинете,

чтобы обдумать и структурировать то, что я испытал. Теперь я был не в движении,

моей единственной задачей было мысленно перенестись в Освенцим и другие

центры убийств, что я с тех пор постоянно пытался сделать. Конечно, в его

воображении вы всегда перемещаетесь в эти места и снова уходите от них - вы не

можете задерживаться в них слишком долго. Во время последней части моей

исследовательской работы моему благополучию способствовали именно усилия по

формированию существующего материала. В ходе такого начинания

самодисциплина становится возможной благодаря надежде в конечном итоге

успешно бороться с чем-то злым и с теми, кто несет за это ответственность.15

Пределы психологических объяснений Психологическое исследование

всегда является одновременно и моральным делом, так же как моральные суждения

неизбежно предполагают психологические предположения. Подумайте, например, о

знаменитом суждении Ханны Арендт об Адольфе Эйхмане и »банальности зла«.1 Это

слово стало общей характеристикой всего нацизма вообще. То, что я обнаружил об

усредненности нацистских врачей как людей, на первый взгляд может

рассматриваться как дополнительное доказательство их тезиса. Но все же не совсем.

Нацистские врачи были банальны, но их действия - нет. В этом расследовании я

неоднократно описываю банальных людей, совершающих демонические действия. И

пока они это делали — или делали для этого — люди менялись; и в своих действиях

они сами больше не были банальными. Сочетание психологического и морального

взглядов помогает лучше понять природу зла и мотивы этих людей. Цель моего

исследования - выявить психологические условия, которые привели к

возникновению зла. Если кто-то хочет применить психологию таким образом, он

должен стремиться избегать определенных заблуждений. Любая научная

дисциплина поддается иллюзии понимания того, что не понимается; глубинная

психология с ее слабыми и часто оборонительными отношениями с

естествознанием, возможно, особенно легко поддается таким иллюзиям. В связи с

этим я хотел бы процитировать предостерегающие слова франкоговорящего

восточноевропейского врача и выжившего: »Профессор хочет понять то, что

непонятно. Мы сами, которые были там и которые всегда задавали себе этот вопрос

и будут задавать его себе снова и снова до конца своей жизни, никогда не поймем,

потому что это непостижимо «. Эта цитата не просто унизительна, она скорее

указывает на важный принцип: чтобы определенные события происходили в

соответствии с нашими желаниями и желаниями ". и что нам было бы хорошо

признать, что частичное понимание и приблизительное направление понимания -

это лучшее, чего мы можем ожидать от любого подхода. Это 16

красноречивый отказ от психологического редукционизма: превращение

сложных событий в простые, всеобъемлющие объяснения таким образом, чтобы они

скорее отбрасывали, чем освещали взаимозависимые структуры и мотивы, стоящие

за этими событиями. Этим типом редукционизма можно пожертвовать как

психологической точностью, так и моральной чувствительностью. Если отказаться

от редукционизма, существует еще одно заблуждение, связанное с заменой

морального суждения на »понимание«: принципом, содержащимся в часто

цитируемом французском афоризме: Tout comprendre c'est tout pardonner. * Если

такое полное понимание включает в себя также познание моральных и

психологических вещей, я хотел бы, однако, отметить, что вторая часть афоризма -

»прощать все« - не была бы следствием. Опасность должна быть осознана, и ее

можно преодолеть только с помощью собственного остаточного осознания

морального контекста психологической работы. Отчасти для того, чтобы заняться

этими моральными вопросами, связанными с социальным и историческим опытом,

ранний психоаналитик Отто Ранк назвал свою последнюю крупную работу " За

пределами психологии" (1941). 2 Ранк уже давно занимается этическими

принципами, которые, по его мнению, Фрейд и другие исключили из

психологической работы, в основном потому, что сама психология оказалась в

ловушке своей собственной естественнонаучной идеологии. Такого рода научно

психологическая идеология могла бы свести Освенцим или практикующих там

врачей СС к определенному механизму или совокупности механизмов. Тогда не

встал бы вопрос о зле. В этом смысле мы можем утверждать, что в отношении

моральных проблем не нужно полностью выходить за рамки психологии, а следует

постоянно рассматривать вопросы, которые в большинстве случаев игнорировались

психологией. Но даже в этом случае нам было бы полезно установить, как это сделал

Ранк, что психология тоже не может объяснить все. В отношении Освенцима и

нацистского геноцида многое ускользает от нашего знания, но мы должны узнать

как можно больше. * »Понять все - значит простить все« 17.

В этом контексте психологическая модель или парадигма, которая у

человека есть, имеет особое значение. Моя собственная модель отходит от

классической фрейдистской модели побуждения и защиты и подчеркивает

взаимосвязь жизни и, соответственно, символизирует жизнь и смерть.3 Эта

парадигма охватывает как непосредственное, так и всеобъемлющее измерение.

Непосредственное измерение — наша непосредственная психическая вовлеченность

— включает в себя борьбу со связями и разобщенностью, с целостностью и

дезинтеграцией, с движением и неподвижностью. разделение, дезинтеграция и

остановка - это эквиваленты смерти, образы, связанные со страхом смерти; с другой

стороны, переживания привязанности, целостности и движения связаны с

ощущением жизненной силы и с символизацией жизни. Всеобъемлющее измерение

связано с вовлеченностью человека в более широком смысле, ощущением связи с

теми, кто был до нас, и с теми, кто последует за нами в течение нашей ограниченной

жизни. Итак, мы стремимся к ощущению бессмертия, то есть к продолжению жизни

в наших детях, произведениях, человеческих влияниях, религиозных принципах или

в том, что мы считаем вечной природой. Это ощущение также может быть

достигнуто через переживание трансцендентности: особого психического

состояния, настолько интенсивного, что в нем исчезают время и смерть.

классический опыт мистицизма. Нужно обратиться к этому всеобъемлющему

измерению, к тому, что Отто Ранк называет »системами бессмертия4 — если кто-то

хочет начать понимать силу нацистской проекции «Тысячелетнего рейха». То же

самое можно сказать и о нацистской концепции народа - термине, который

использовался не только для обозначения »народа« в обычном смысле этого слова,

но и для многих немецких мыслителей охватывал нечто большее, а именно »группу

людей, которым присуща метафизическая » сущность « ". Это »существо« можно

было назвать »природой«, »космосом« или »мифом«, но оно было связано с самой

внутренней природой человека во всех сферах и представляло источник его

творческой силы, глубину его чувств, его индивидуальность и его связь с другими

представителями народа..«5 Здесь мы можем сказать, что в результате понятие "

народ" получило бессмертную связь с вечной расой18.

видение и культурное содержание воплощены. И эта связь дает нам доступ

к нацистской версии »революционного бессмертия«.6 Парадигма также

накладывает ограничения на позицию ученого, которая состоит из пропаганды и

объективности: отстаивать свои собственные неизбежные моральные ценности, а

не принижать их, сохраняя при этом требование абсолютного морального

нейтралитета, и в то же время сохранять достаточную объективность, чтобы иметь

возможность применять технические и научные принципы своей дисциплины. Я сам

защищаю ценности, связанные с тем, что я американец, врач, психиатр, еврей и

человек, обеспокоенный деструктивными силами в нашем мире, - и в то же время

отражающие мою в целом критическую позицию по этическим, социальным и

политическим вопросам. Баланс, к которому стремятся, несмотря на все трудности,

связанные с этими мучительными переживаниями, - это баланс, который Мартин

Бубер описывает как состоящий из »дистанции и связи«. Медикаментозное убийство

Мы можем сказать, что в массовых нацистских убийствах был преодолен барьер и

пересечена граница: граница между насильственными представлениями и

периодически повторяющимися убийствами жертв (например, евреев во время

погромов), с одной стороны, и систематическим геноцидом в Освенциме и других

местах, с другой. Тезис моего исследования заключается в том, что медикализация

убийства - идея убийства во имя исцеления - была жизненно важна для этого

ужасного шага. Таким образом, в основе всего нацизма лежит стирание границы

между исцелением и убийством. Первоначальные описания Освенцима и других

лагерей смерти подчеркивали садизм и жестокость нацистских охранников,

офицеров и врачей. Более поздние исследования этого процесса пришли к выводу,

что садизм и порочность сами по себе 19

не могли нести ответственность за убийство миллионов людей. Затем

акцент был перенесен на бюрократию убийства: безличную и безразличную

бюрократическую функцию, впервые описанную Максом Вебером, в том виде, в

каком она теперь применяется к массовым убийствам.7 Подчеркивание этого

притупленного насилия чрезвычайно важно и согласуется со всем, что мы еще

увидим, как превращение всех функций Освенцима в рутину. И все же, все эти

акценты сами по себе недостаточны. Их следует рассматривать в их отношении к

дальновидным мотивам, связанным с идеологиями, а также в контексте

специфически индивидуально-психологических механизмов, которые позволяют

людям убивать. То, что я называю »медикализированным убийством«, относится к

этим мотивационным принципам и психологическим механизмам и позволяет нам

понимать силовиков в Освенциме — и здесь в первую очередь нацистских врачей -

как часть бюрократии убийств, так и отдельных участников, чье психическое

состояние и поведение можно изучить. Есть еще две точки зрения на понимание

медикализованного убийства. первый заключается в »хирургическом« методе

убийства большого количества людей с помощью контролируемой технологии,

использующей высокотоксичный газ; эта процедура использовалась для

поддержания дистанции между убийцами и жертвами. Это дистанцирование было

особенно важно для нацистов, поскольку оно уменьшало психологические

проблемы, от которых (как неоднократно упоминалось в нацистских документах)

страдали те айнзацгруппы, которые производили расстрелы евреев,

непосредственно противостоявших им в Восточной Европе (см. стр. 1 8 7 f ) -

проблемы, которых, однако, эти войска не испытывали это предотвратило убийство

1 400 000 евреев.8 Мне удалось получить прямые доказательства по этому вопросу в

ходе интервью с неврологом и психиатром, который лечил многочисленных членов

айнзацгрупп от психологических расстройств во время своей военной службы в

Вермахте. Он сказал мне, что эти расстройства были похожи на реакции обычных

солдат на передовой: сильное беспокойство, кошмары, 20

Тремор и множество физических недугов. Но с этими »отрядами убийц«, как

он их называл, симптомы, как правило, длились дольше и были более серьезными.

По его оценкам, 20 процентов тех, кто производил расстрелы, испытывали эти

симптомы психологической декомпенсации. Около половины из этих 20 процентов в

основном связывали свои симптомы с »неудобством« того, с чем им приходилось

иметь дело, в то время как другая половина, похоже, испытывала моральные

проблемы, стреляя в людей таким образом. Мужчины испытывали наибольшие

психологические трудности, стреляя в женщин и детей, особенно в детей. Многие

испытывали чувство вины во сне, которое включало в себя различные виды

наказания или возмездия. Эти психологические трудности побудили нацистов

искать более »хирургические« методы убийства. Но есть еще одна перспектива в

отношении медикализированного убийства, которой, на мой взгляд, до сих пор

уделялось недостаточно внимания: убийство как терапевтический императив.

Такого рода мотивация была очевидна в словах нацистского врача,

процитированных доктором Эллой Лингенсрайнер, известным врачом и выжившим.

Указывая на дымоходы вдалеке, она спросила нацистского врача Фрица Кляйна:

»Как вы можете совместить это со своей [клятвой Гиппократа] как врача?« Он

ответил: »Конечно, я врач и хочу сохранить жизнь. И из уважения к человеческой

жизни я бы удалил воспаленный аппендикс из больного тела. Еврей - это

воспаленный аппендикс в теле человечества« 9 Медицинская метафора пошла еще

дальше. Точно так же, как Турция была известна как »больной человек на Босфоре«

в девятнадцатом веке (из-за чрезвычайно быстрого упадка Османской империи),

идеологи до Гитлера, а также сам Гитлер описывали хаос и деморализацию в

Германии после Первой мировой войны как »болезнь«, от которой в первую очередь

страдала Германия. арийская раса была заражена. В середине двадцатых годов

Гитлер писал в » Майн Кампф«: "Тот, кто хочет исцелить это время, внутренне

больное и ленивое, должен сначала набраться смелости, чтобы прояснить причины

этого недуга" 10. Его диагноз был расовым. Единственные »основатели культуры«,

арийцы, допустили, чтобы 21

они были настолько ослаблены »разрушителями культуры«, которых

характеризовали как »евреев«, что их дальнейшая жизнь оказалась под угрозой.

Евреи были носителями »расового позора«, а также паразитами и бактериями,

вызывавшими болезни, упадок и смерть среди »народов-хозяев«, на которые они

нападали. Это были »кровососущие тираны«, »вампиры«, »паразиты народов« и

»черви в гниющем трупе«.11 Лечение должно было быть радикальным: то есть (как

выразился один ученый) заключаться в »отсечении > гниющего рака, размножении

ценных элементов и гибели менее ценных . , , [и] уничтожении всех тех категорий

людей, которые считаются бесполезными или опасными.«12 Медицинских метафор

смешивались с конкретной биомедицинской идеологией на протяжении всего

развития от принудительной стерилизации до прямых медицинских убийств и

лагерей смерти. Объединяющим принципом биомедицинской идеологии был

принцип смертельной расовой болезни, болезни арийской расы; лечение

заключалось в убийстве всех евреев. Вот почему для юриста и генерал-губернатора

Польши во время нацистской оккупации Ганса Франка »евреи были низшим родом

живых существ, разновидностью червей, прикосновение к которым заразило

немецкий народ смертельными болезнями«. Когда евреи на территории, которой он

управлял, были убиты, он заявил, что »теперь больная Европа снова станет

здоровой«.13 Это была религия воли — воли как »всеобъемлющего

метафизического принципа« 14; и то, чего »хотели« нацисты, было не чем иным, как

полным контролем над жизнью и смертью. Хотя это часто называют »социальным

дарвинизмом«, этот термин подходит лишь частично, и это в первую очередь

соответствует тому значению, которое нацисты придавали естественной »борьбе« и

»выживанию наиболее приспособленных«. На самом деле режим по большей части

отверг дарвинизм; ибо теория эволюции более или менее демократична в силу

своего предположения об общей отправной точке для всех рас и, следовательно,

несовместима с нацистским принципом врожденного расового превосходства

арийцев.15 22

Еще более специфичными для биомедицинского видения были

непереваренные генетические представления, которые стали ассоциироваться с еще

более непереваренными евгеническими видениями. Здесь Генрих Гиммлер как

»первосвященник« говорил о задаче, аналогичной задаче »селекционера растений,

который, когда хочет вывести новый вид из вида, истощенного слишком большим

количеством скрещиваний, сначала выходит на поле, чтобы вырвать нежелательные

растения. .« 16 Таким образом, как видение абсолютного контроля над процессом

развития и над биологическим будущим человечества, нацистский замысел был не

столько дарвинистским, сколько социал-дарвинистским. Хотя нацисты также часто

использовали дарвиновское выражение »отбор«, на самом деле они хотели взять на

себя функцию природы (естественный отбор) и функцию Бога (»Господь дал,

Господь взял«) и создать свой собственный »отбор«, то есть свою собственную

версию эволюции человека, планирования. В таких видениях нацисты использовали

не только декорации мистического антисемитизма средневековья, но и более

поздние (девятнадцатый и двадцатый века) тезисы »научного расизма«. Опасные

еврейские черты могли быть связаны с предполагаемыми данными научных

дисциплин, так что »умеренная форма расизма« возникла в результате »слияния

антропологии, евгеники и социальных идей«.17 Возникшая в результате »расовая и

социальная биология« смогла сделать порочные проявления антисемитизма

интеллектуально приемлемыми для образованных людей. Можно говорить о

национал-социалистическом государстве как о »биократии«. Образцом для этого

является теократия, система правления священников священного ордена с

претензией на божественные прерогативы. В случае нацистской биократии

божественные прерогативы заключались в исцелении путем очищения и

возрождения арийской расы: »Из мертвого механизма, который утверждает, что

существует только ради самого себя, должен быть сформирован живой организм. с

исключительной целью: служить высшей идее ".« Так же, как в Тео23

кратия государство представляло собой не более чем просто средство

достижения божественных целей, в нацистской биократии государство было не

более чем средством выполнения «миссии немецкого народа на Земле«, а именно: «...

собрать из этого народа ценнейшие запасы расовых первоэлементов не только и не

столько для достижения, сколько для достижения " миссии немецкого народа на

Земле ", а именно: "... собрать из этого народа ценнейшие запасы расовых

первоэлементов и чтобы сохранить, но медленно и уверенно продвигаться к

доминирующему положению« .18 Национал-социалистическая биократия

отличалась от классической теократии тем, что биологические священники не

осуществляли фактического правления. Однозначными правителями были Адольф

Гитлер и его окружение, но не биологические теоретики и, конечно, не врачи.

(Однако это различие далеко не абсолютно: даже в теократии

высокополитизированные правители предъявляют различные претензии на

священническую власть.) В любом случае, нацистские притязания на господство

поддерживались во имя высших биологических принципов. Среди биологических

авторитетов, призванных сформулировать и реализовать »научный расизм«, в

который входили антропологи, генетики и расовые теоретики всех мастей, врачи по

необходимости заняли уникальное положение. Потому что именно они работают на

границе между жизнью и смертью и наиболее тесно связаны с внушающей

благоговение, противостоящей смерти, а иногда и опосредующей смерть аурой

первобытного шамана и знахаря. Как носители шаманского наследия и современные

приверженцы загадочных целительных искусств, именно они, скорее всего, будут

призваны стать биологическими активистами. Я уже упоминал о своем большом

интересе к причастности нацистских врачей к медикализированным или

биологизированным убийствам. Мы будем рассматривать их эксперименты на

людях как частичный аспект процесса убийства и всеобъемлющего

биомедицинского видения нацистов. В Нюрнберге врачи предстали перед судом

лишь в ограниченной степени за их причастность к убийствам, отчасти потому, что

их значение еще не было полностью понято.19 В Освенциме нацистские врачи

руководили убийством большинства из миллиона жертв этого лагеря. Врачи

проводили отбор — как на рампе, среди прибывающих заключенных24

транспорт, а также позже на складах и в медицинских блоках. Врачи

наблюдали за убийством в газовых камерах и определяли, когда жертвы были

мертвы. Врачи проводили убийственную эпидемиологию, отправляя группы людей

с инфекционными заболеваниями, а иногда даже всех остальных, кто мог

находиться в том же медицинском блоке, в газовые камеры. Врачи приказывали и

контролировали, а также иногда сами убивали психически больных в медицинских

блоках путем введения фенола в кровоток или сердце. В сочетании со всеми этими

убийствами врачи поддерживали видимость медицинской законности: в случае

смерти заключенных Освенцима и других лиц, которые были доставлены туда извне

для убийства, они выдавали поддельные свидетельства о смерти, в которых

указывались недостоверные причины смерти. Врачи давали практические советы о

том, как провести отбор наиболее гладко, сколько людей оставить в живых, чтобы

удовлетворить потребности фабрики И.Г. Фарбена в Освенциме в рабском труде, и

как сжечь огромное количество трупов, которые перегружали вместимость

крематориев. В заключение можно сказать, что на врачей была возложена большая

часть ответственности за убийственную среду Освенцима - выбор жертв,

выполнение физических и психологических механизмов убийства и поддержание

баланса между убийственными и трудовыми функциями в лагере. Дело было не в

том, что врачи управляли Освенцимом, но они придавали лагерю извращенную

медицинскую ауру. Как описал это один выживший, который был свидетелем

судебного процесса с близкого расстояния: »Освенцим был похож на медицинскую

операцию, и врачи руководили процессом убийства от начала до конца«. Можно

сказать, что врач, стоявший у трапа, представлял собой своего рода конечную точку,

мифического привратника между миром мертвых и миром живых на финальном

общем пути нацистского видения терапии посредством массовых убийств25.

ЧАСТЬ I »БЕСПОЛЕЗНАЯ ЖИЗНЬ ЛЕЧЕНИЕ ГЕНОВ

Введение в Часть I Еще до Освенцима и других лагерей смерти нацисты

ввели систему прямых медицинских убийств, то есть убийств, которые были

заказаны по медицинским каналам и на основании медицинских решений и

совершались врачами и их помощниками. Нацисты назвали эту программу,

основанную на »евгенике« *, »эвтаназией«. Поскольку для них этот термин

маскировал массовые убийства, я всегда заключал его в кавычки в этой книге, когда

обращался к этой программе. Нацисты оправдывали прямые медицинские убийства

упрощенной концепцией »недостойной жизни«. Правда, нацисты не изобрели эту

концепцию, но они довели ее до крайних биологических, расовых и

»терапевтических« крайностей. Из пяти идентифицируемых шагов, которые

нацисты использовали для обеспечения соблюдения принципа »недостойной

жизни«, принудительная стерилизация была первой. За этим последовали убийства

»пострадавших« детей в больницах, а затем убийства »пострадавших« взрослых, в

основном забранных из психиатрических больниц, в центрах убийств, в которых

были установлены специальные устройства для отравления угарным газом. Этот

проект был распространен (в тех же центрах уничтожения) на »пострадавших«

заключенных концентрационных лагерей и лагерей смерти и, в конечном итоге, на

массовые убийства, в первую очередь евреев, в самих лагерях смерти. В первой части

я обсуждаю первые четыре шага в их взаимосвязи с широким биомедицинским

видением нацистов и как введение в Освенцим и другие лагеря смерти. *

Необходимо провести четкое различие между евгеникой и генетикой. Генетика

была и остается законной наукой, однако в то время она еще не была очень развита

(ее возникновение обычно датируется рубежем веков, когда была признана

важность менделевских законов наследования); нацисты непродуманно и часто

неправильно применяли ее принципы. фраза »евгеника« была придумана

Фрэнсисом Гальтоном в 1883 году для обозначения силы биологической группы,

основанной на явно наследственных ценностях [»наследственная гигиена«];

несмотря на обращение к эволюционной доктрине, а затем и к генетическим

закономерностям, евгеника не имеет научного значения.28

1. Стерилизация и биомедицинское видение национал-социалистов

»Народное государство . . . должно обеспечить, чтобы только те, кто здоров,

производили детей . . . При этом государство должно выступать как лицо,

отвечающее за тысячелетнее будущее ... У него есть самые современные

медицинские инструменты, которые можно использовать для достижения этой

цели. У него есть то, что каким-то образом явно является болезненным и

наследственным бременем, и, следовательно, еще более обременительным, чтобы

объявить его неспособным к деторождению и практически обеспечить соблюдение

этого «. Адольф Гитлер первые шаги: политические цели и суды Только в

нацистской Германия стерилизация была предвестником массовых убийств. Однако

программы принудительной стерилизации существовали не только в нацистской

Германия, но и в значительной части западного мира, в том числе в Соединенных

Штатах, в истории которых принудительная стерилизация, которая иногда также

была незаконной, проводилась в основном среди низшего класса общества. На

рубеже веков в Соединенных Штатах была разработана относительно простая форма

тюремной вазэктомии. Эта процедура, наряду с большим интересом к евгенике,

привела к принятию законов в 25 штатах к 1920 году. Они приказали

принудительно стерилизовать душевнобольных преступников и других людей,

которых считали генетически неполноценными. Неудивительно, что Фриц Ленц,

немецкий врач, генетик и сторонник стерилизации (позже ведущий идеолог

нацистской программы »расовой гигиены«), в 1923 году мог сетовать на то, что его

соотечественники отстали в области стерилизации по сравнению с Соединенными

Штатами. Ленц жаловался, что статья Веймарской конституции (запрещающая

принудительное вмешательство в жизнь человека) препятствует распространению

методов вазэктомии, что Германия ничего не может сделать для Институтов

евгеники в Англии и Соединенных Штатах 29

и что Германия не имеет аналогов американским законам,

устанавливающим запреты на брак для лиц, страдающих эпилепсией, психическими

расстройствами и т.п. Или принадлежащих к разным расам. Ленц критиковал

Америку за то, что она слишком сосредоточилась на сохранении »белой расы« в

целом, а не конкретно »нордической расы«.1 Для таких немцев, как Ленц, создание

всеобъемлющей системы принудительной стерилизации в двадцатые годы стало

священной миссией - миссией, которая побудила их посвятить себя сохранению

"белой расы", а не, в частности, "нордической расы". Обратиться к национал

социализму с его аналогичными целями. Затем в нацистской Германия генетический

романтизм крайнего биомедицинского видения соединился с тоталитарной

политической структурой, что сделало возможным безжалостно и без юридических

препятствий осуществить программу принудительной стерилизации, более

широкую, чем когда-либо предпринимались попытки. Фактически, весь нацистский

режим был построен на биомедицинском видении, которое требовало своего рода

расовой чистки , переходящей от стерилизации к массовым убийствам. Еще в " Майн

Кампф» Гитлер считал священной расовой миссией немецкого народа «медленно и

верно поднимать на доминирующее положение самые ценные запасы расовых

первичных элементов. . ." . Он прямо говорил о необходимости стерилизации (»...

поставить самые современные медицинские инструменты на службу этому

осознанию [...]«) с целью увековечивания видения расы, опосредованной

государством {»... как истинной для тысячелетнего будущего«). И для него в этом не

было никаких компромиссов: » Когда не остается сил бороться за собственное

здоровье, право на жизнь в этом мире борьбы заканчивается« 2. Вскоре после

прихода Гитлера к власти 30 января 1933 года, приняв Закон о наследственном

здравоохранении, нацистский режим впервые осуществил в этой области

стерилизации его биомедицинские идеи. Чтобы предотвратить надвигающуюся

опасность »народной смерти«, было предусмотрено, что около 410000

»наследственно больных«, страдающих такими заболеваниями, как шизофрения и

эпилепсия, должны были стать бесплодными. Закон о наследственном

здравоохранении от 14 июля 1933 г. предписал учредить специальные »суды по

наследственному здравоохранению«, в 30

соответственно, врач, медицинский работник и профессиональный судья

должны были рассматривать ходатайства Тибра о стерилизации. Уже тогда велись

очень содержательные дискуссии о правильном методе лечения бесплодия.

Профессор Д. А. Вагнер, директор женской клиники Берлинского университета,

высказался за то, что в дополнение к обычной процедуре стерилизации (отсечение

семенных канатиков у мужчин и маточной трубы у женщин) необходимо разрешить

удаление всей матки у слабоумных женщин. Его извилистые рассуждения

основывались на принципе »наследственного здоровья«: по его словам, слабоумные

женщины особенно привлекательны для мужчин после стерилизации (которым не

нужно беспокоиться об их оплодотворении) и, следовательно, могут особенно легко

заболеть гонореей, которая, да, особенно устойчива к лечению, если поражает шейку

матки; мужчины, которые если бы эти женщины заразились гонореей, они, в свою

очередь, заразили бы и сделали бесплодными других женщин с желательными

наследственными предрасположенностями. Другие медицинские комментаторы,

которые придерживались менее генетических и более конкретных моральных

аргументов, отдавали предпочтение удалению матки у тех женщин, которые были

кандидатами на стерилизацию, склонных к беспорядочным половым связям. Еще

больше дурных предчувствий вызвало постановление, запрещающее бесплодие с

помощью облучения (рентгеновского и рентгеновского соответственно). Лучи

радия) в определенных случаях »на основе научных экспериментов«.3 Эти

испытания, якобы предназначенные для улучшения лечебных процедур в

определенных случаях, были предшественниками более поздних экспериментов по

стерилизации рентгеновскими лучами, которые проводились на евреях и еврейках в

Освенциме и других концлагерях в больших масштабах с пагубными, а иногда и

смертельными последствиями. Директора лечебных учреждений всех видов были

явно очень заинтересованы в стерилизации заключенных, чтобы иметь

возможность устранить возможные наследственные влияния самых разных

состояний. слепота, глухота, врожденные дефекты, а также такие »пороки

развития«, как косолапость, заячья стая и волчья пасть.4 Генетически

доминирующее мировоззрение побудило врачей к дискуссиям о том, следует ли

учитывать не только слабых и инвалидов, но и их родственников, а также всех, кто

может быть »носителем« этих дефектов 31

можно, нужно стерилизовать. Неудивительно, что Фриц Ленц довел эту

концепцию до крайности своим предложением стерилизовать всех лиц с даже

незначительными признаками психического наследственного повреждения, хотя он

и понимал, что радикальное применение этого принципа приведет к стерилизации

двадцати процентов всего населения Германии, то есть, в конце концов, более

двенадцати миллионов человек (l достоинство.5 Ходатайства о стерилизации были

рассмотрены судами по наследственному здоровью в целом положительно. Только

десять процентов всех ходатайств были отклонены, и менее пяти процентов всех

жалоб на постановления о стерилизации были удовлетворены во второй инстанции,

в верховных судах по наследственному здоровью, которые были зарегистрированы

в верховных земельных судах.6 Тем не менее, этот принцип законности был

чрезвычайно важен, и крайняя секретность, окружавшая рассмотрение дела в суде,

придавала этой форме медицинской власти ауру власти. Несмотря на эту сложную

правовую структуру, в определении критериев стерилизации царили хаос и

произвол. Было неизбежно, что политические соображения также повлияли на

постановку диагноза и принятие решений. Это также следовало из инструкции

Мартина Бормана, личного секретаря и ближайшего соратника Гитлера, которая

предусматривала включение морального и политического поведения человека в

диагностику слабоумия. Из этого ясно следовало, что человека, враждебно

настроенного к нацистам, можно было смело назвать »слабоумным«, но с

восторженными товарищами по партии его лучше было бы остерегаться.

Политические течения и капризы также по-разному повлияли на проект, и,

несмотря на его высокий приоритет, несомненно, были периоды спада энтузиазма

по поводу стерилизации. Никто не знает, сколько людей на самом деле было

стерилизовано; надежные оценки обычно составляют от 200000 до 350000

человек.7 В связи с законодательством о стерилизации и в качестве дальнейшего

выражения расовой политики были приняты меры по составлению имперской

карты лиц с наследственным наследством. При университетах были созданы

специальные исследовательские институты по расовой биологии и расовой гигиене,

например, институт Отмара фон Вершуэра, профессора Франкфуртского

университета. Эти институты 32

собирали генетическую информацию об отдельных людях на протяжении

нескольких поколений, используя больницы, суды, а также местные и национальные

учреждения здравоохранения. Врач, как генетический консультант и полицейский,

мог быть бдительным »защитником семьи, свободной от наследственных

повреждений«.8 Другими словами, стерилизация была стержнем нацистской

биократии. Фанатичная генетика: роль Эрнста Рюдина Главным медицинским

представителем нацистской программы стерилизации был доктор Эрнст Рюдин,

всемирно известный психиатр, родом из Швейцарии. Сначала Рюдин был учеником

Эмиля Крепелина, великого классического психиатра, а позже стал близким

соратником Альфреда Плетца, с которым он стал соучредителем »Немецкого

общества расовой гигиены«. Неутомимый исследователь, Рюдин считал своей

миссией применение законов Менделя и евгенических принципов к психиатрии. Его

бывший студент и коллега сказал мне, что его целью в жизни было разработать

генетическую основу психических заболеваний и что »он был фанатичным

генетиком, а не фанатичным нацистом«. Но затем Рюдин все же стал нацистом и

вступил в партию в 1937 году в возрасте шестидесяти лет. Занимая престижную

должность директора Научно-исследовательского института психиатрии Общества

кайзера Вильгельма в Мюнхене, Рюдин тесно сотрудничал с режимом, чья

приверженность генетическим принципам нашла его одобрение, и он был одним из

главных архитекторов законодательства о стерилизации. Рюдин стал важной

основой научной легитимации расовой политики режима. Правда, он не участвовал

в прямых медицинских убийствах по программе »эвтаназия«; но у одного из его

младших сотрудников, с которым я разговаривал, сложилось впечатление, что, хотя

его учитель Рюдин не был безоговорочно против этой программы, он вполне мог

согласиться на ее проведение под пристальным медицинским наблюдением. В

статье журнала Архив расовой и социальной биологии за 1943 год, посвященной

десятилетию 33-й

отмечая правление национал-социализма, Рюдин восхвалял Гитлера и его

движение за то, что они »сделали первый новаторский и решающий шаг к

гениальному акту расовой гигиены в немецком народе и в отношении него«. Он

высоко оценил Нюрнбергские законы за »предотвращение дальнейшего

проникновения еврейской крови в немецкую наследственную массу« и членов СС за

их стремление создать »наследственно ценный для здоровья род немецкого,

нордического происхождения«9. Близкий родственник, который также был врачом,

сказал мне, что Рюдин считал »необходимым« принять эти законы, чтобы

предотвратить дальнейшее проникновение еврейской крови в немецкую

наследственную массу. В ответ на мой вопрос, имел ли он в виду это и в то время, он

сказал: »Ну, наполовину«. Хотя позже Рюдин разочаровался в режиме, он (по словам

бывшего коллеги) не смог заставить себя отказаться от своих позиций. Вместо этого

он всегда стремился к тому, чтобы что-то двигалось изнутри. Защитник Рюдина

позже утверждал, что он выступал против программы »эвтаназии« изнутри. Но это

маловероятно, потому что в 1940 году попытки двух психиатров настроить Рюдина,

а вместе с ним и »Немецкое общество психиатрии« на оппозицию убийствам

оказались безуспешными (см. "Немецкое общество психиатрии"). Стр. 102). Рюдин

получил две высокие награды как »разведчик в области расовой гигиены«.10 Никто

из тех, с кем я разговаривал, не считал Рюдина жестоким человеком; напротив, его

считали порядочным и интересовавшимся только своей работой. Тем не менее, он не

только служил режиму, но и своим характером и научным авторитетом внес

большой вклад в медикализацию расовой политики - хотя и не непосредственно в ее

убийственное применение, но в подавление непрерывности жизни в определенных

группах. Он также является ярким примером привлекательности нацистского

биомедицинского видения для определенного типа биологически и генетически

ориентированных ученых. Сопротивление стерилизации Очевидно, что не было

особого сопротивления стерилизации. Католическая церковь, хотя и была против

этого, избегала обсуждения этого вопроса и просто стремилась смягчить 34-ю

поправку к конституции.

Добиться освобождения католических судей и врачей от исполнения

закона. Судья верховного суда по наследственному здоровью рассмотрел

интересный вопрос о »бремени необычной ответственности«, которое требовало от

врачей проведения операций, которые »не служили никакой терапевтической цели«.

но Герхард Вагнер - ведущий нацистский авторитет того времени и ярый сторонник

стерилизации - отрицал существование такого морального конфликта у врачей; и

одна партийная газета опубликовала статью со значительным заголовком »Жизнь

или смерть«, в которой очень просто утверждалось, что жизнь нации имеет

приоритет над »догмами и конфликтами совести«, и что сопротивление

правительственной программе должно ожидать безжалостного возмездия.11 Далеко

большинство опрошенных мной врачей сказали мне, что в то время они выступали

за законодательство о стерилизации. Они полагали, что законодательство

соответствовало медицинским и генетическим знаниям того времени о

предотвращении врожденных дефектов, хотя у некоторых из этих врачей были

определенные опасения по поводу принудительного исполнения. Все врачи

подчеркивали, что они делают абсолютное различие между этой политикой

стерилизации и более поздней »эвтаназией«. Решения о стерилизации были

продиктованы бюрократической борьбой между врачами и юристами, с одной

стороны, и крайними и менее крайними сторонниками этих процедур, с другой.

Один из опрошенных мной врачей, Иоганн С., который был ведущим организатором

и высокопоставленным участником нацистских медицинских программ, включая

стерилизацию, высказал мнение, что »закон был полностью испорчен юристами«.

Он и его коллеги-медики были абсолютно уверены, что »было бы гораздо разумнее

оставить это решение [кто и когда должен быть стерилизован] на усмотрение

группы врачей«. В то время как психиатры позже подчеркивали свою сдержанность,

доктор С. сообщает о случаях, когда психиатрам приходилось препятствовать

стерилизации людей с относительно доброкачественными психологическими

проблемами, такими как поддающаяся лечению депрессия. Он сказал мне, что

Герхард Вагнер (которому он придавал скорее ореол) однажды даже избил

медицинского работника в возрасте 35 лет.

доктор С. признал, что преобладало слишком большое рвение к служению,

но был склонен оправдывать его как результат идеализма того времени: »Огромный

энтузиазм, который действительно способствовал развитию событий в 33-39 годах,

который нельзя отрицать вообще ... Тогда каждый хотел сотрудничать . . . И каждый

хотел превзойти другого . . . И теперь, конечно, этот закон стал первым нацистским

законом о здравоохранении. И поэтому у департаментов здравоохранения теперь

были амбиции провести стерилизацию как можно большего числа людей «.

Нацификация медицины Нацификация медицинской профессии - ключевой аспект

перехода от стерилизации к прямому медицинскому убийству — была достигнута за

счет сочетания идеологического энтузиазма с систематическим террором. В

влиятельном учебнике Рудольфа Рамма, профессора медицинского факультета

Берлинского университета, предлагалось, чтобы все врачи перестали просто

ухаживать за больными, а стали »хранителями генов«, »врачами народа« и

»биологическими солдатами«.12 Каждый отдельный врач должен думать о себе как

о »милосердном враче« и »политике в области народонаселения«, чтобы

»поддерживать чистоту нашей крови«.13 Обсуждая преимущества и недостатки

стерилизации, Рамм назвал широко распространенное мнение о том, что врач ни при

каких обстоятельствах не должен убивать всех пациентов, »ошибочным«, поскольку

»эвтаназия« представляет собой »самое беспощадное лечение« и »обязательство«

перед людьми.14 Это сообщение было с радостью воспринято многими врачами.

Доктор С., например, описал мне, как он сразу же вступил в партию после того, как

услышал, как заместитель Гитлера Рудольф Гесс сказал на митинге в 1934 году:

»Национал-социализм - это не что иное, как прикладная биология«. Кроме того, по

словам Рамма, настоящий врач »не должен быть только чисто внешне товарищем по

партии, но в глубине души быть убежденным в биологических законах, которые

составляют центр его жизни.« Он также должен был быть »проповедником этих

законов« 1S. Многочисленные медико-биологические труды были полны 36

биологического и медицинского мистицизма. Иоахим Мруговски,

высокопоставленный врач СС, ставший главой Института гигиены и, следовательно,

ответственный за снабжение Освенцима смертоносным газом Циклон В, написал во

введении к историко-медицинскому тексту: »Сегодня люди для нас священны. По

словам Мруговского, »только в искусстве врачевания врач нашел миф о жизни«16.

Врачи-биологи считали себя центром этого мистического народного тела. Другой

врач, с которым я беседовал, назвал этот биологический мистицизм »биологическим

социализмом«. По его словам, нацисты смогли объединить национализм и

социализм из-за их »признания естественных явлений жизни«. Мы можем

констатировать, что мистицизм, особенно мистицизм общинный, приобрел

биологическое и медицинское лицо. Медицинский Gleichschaltung Хотя этот

нацистский медицинский идеал был лишь частично принят большинством врачей,

он лег в основу медицинской профессии Gleichschaltung. Gleichschaltung, которое

затронуло все организации в нацистский период, на практике означало, что любая

возможная оппозиция была устранена путем исключения, угроз или насилия. Таким

образом, Gleichschaltung была метафорой, сочетающей дальновидный идеализм и

террор. Объединение медицинской профессии осуществлялось через Имперскую

медицинскую комиссию, в которую входили все практикующие врачи,

находившиеся под властью нацистов. Большая часть медицинской профессии уже

ранее была организована в Национал-социалистическую немецкую медицинскую

ассоциацию. 45 процентов всех врачей вступили в нацистскую партию. Они также

были более представлены в СА и СС, чем большинство других академических кругов.

Это медицинское движение в сторону нацистов и самобичевание были тесно

связаны с сильными авторитарными и националистическими тенденциями в

медицинской профессии, которые включали »недооценку политики и переоценку

порядка«17 Кроме того, для медицинской профессии как группы нацистский акцент

на биологии и биомедицинском видении национального исцеления был особенно

заметен привлекательный. 37

Дух нацистской медицины был сформирован прежде всего политически

активными врачами, которые организовались в Национал-социалистический союз

врачей Германии. В этой организации Герхард Вагнер стал ведущей фигурой. Как

рейхсфюрер здравоохранения он также возглавлял медицинские группировки

партии и выступал за дальновидную биологическую медицину, которая была

исключительно расово, социально и клинически ориентирована, но в то же время с

недоверием относилась к академической медицине и чистым естественным наукам.

Вагнер принимал активное участие в разработке и разъяснении программы

стерилизации и был первым, кому Гитлер рассказал в 1935 году о своих планах

широкомасштабных »эвтаназических« убийств; некоторые немцы даже считают

Вагнера »крестным отцом программы эвтаназии«.18 Когда он умер в 1939 году, его

сменил Леонардо Конти, который, будучи чиновником здравоохранения в

Министерстве внутренних дел, был скорее бюрократической фигурой, хотя как один

из первых членов партии он был одним из »старых борцов«. Позже Карл Брандт,

более молодой и заядлый нацист во втором поколении, стал преобладающей

медицинской фигурой благодаря своим более респектабельным академическим

связям. »Евреи - наше несчастье« Биомедицинское видение нацистов включало

систематическое преследование еврейских врачей. Пожертвовав своими еврейскими

коллегами, немецкие врачи смогли объединить свой собственный »научный

расизм« и антисемитизм с профессиональным и экономическим преимуществом

избавления от грозных конкурентов. В своей роли в решении так называемого

»еврейского вопроса« эти немецкие врачи были наследниками давнего

интеллектуально-академического антисемитизма, связанного с чрезвычайно

сильным страхом немцев перед еврейской инаковостью, которую они считали

угрожающей немецкому обществу, немецкой расе и немецкому государству.

Лейтмотивом здесь звучит фраза Генриха фон Трейчкеса, ведущего историка конца

девятнадцатого века: »Евреи - наше несчастье«. Эта цитата 1879 года сохранилась из

поколения в поколение. Несколько врачей, с которыми я беседовал, ссылались на 38

отчасти неохотно и в основном ни к чему не обязывающая знаменитая

цитата Трейчке. Ибо идея немецкого »несчастья«, причиненного евреями, поощряла

любую степень антисемитизма, от средневеково-мистического до современного

»научного расизма« и, казалось бы, более мягкого, даже »вдумчивого« подхода к

мышлению, который предпочитали образованные немцы, а именно то, что на самом

деле существует серьезная »Еврейский вопрос«, с которым немцам пришлось бы

иметь дело. Трейчке предупреждал об опасности еврейского засилья19, которую

многие немецкие врачи уже считали реальной в своей профессии. В некоторых

крупных городах 50 процентов всех врачей были евреями. И хотя доля еврейских

врачей в общей численности немецкой медицинской профессии составляла всего

около тринадцати процентов, она также намного превышала общую долю евреев в

населении.20 Помимо своей численности, многие немецкие еврейские врачи

добились высокой известности и всемирного признания благодаря своим научным

достижениям. Эта ситуация была невыносимой, особенно для нацистов, которые

ожидали, что медицинская профессия сформулирует и реализует свое собственное

смелое и порочное биомедицинское видение. Это ожидание, направленное на

»расовое руководство«, побудило Гитлера особенно активно выступать за »чистку

медицинской профессии«.21 Уже 1 апреля 1933 года еврейские врачи были

похищены, подверглись угрозам и избиениям со стороны своих немецких коллег.22

На медицинских собраниях врачи с трибуны говорили о »иностранном вторжении . . .

с Востока, представляющем опасность для немецкой расы«, и о »настоятельной

необходимости подавить и устранить эту угрозу«.23 Официальное преследование

еврейских врачей также началось в начале 1933 года: они были лишены лицензии

кассира, а позже, 3 августа 1939 года, были лишены лицензии в соответствии с

Четвертой поправкой к Нюрнбергским законам. В конце концов, еврейским врачам

также больше не разрешалось носить звание врача. Таким образом, еврейские врачи

потеряли членство в традиционно уважаемом сообществе врачей еще до

вынужденной эмиграции или, соответственно, еще до их ареста и убийства.24 39

Академическая медицина Как часть общей университетской структуры,

академическая медицина была важным объектом для нацистского

Гейшшальтшальта. Благодаря сочетанию дальновидного идеализма и террора им

удалось заручиться значительной поддержкой ведущих немецких профессоров: так,

осенью 1933 года 960 видных немецких профессоров подписали публичную клятву

поддерживать Адольфа Гитлера и нацистский режим. Среди них были философ

Мартин Хайдеггер и всемирно известный хирург Фердинанд Зауэрбрух, работавший

в берлинской университетской клинике Charite. Были радикально изменены

организационная структура и содержание университетов. Применяя принцип

фюрера, нацисты назначали верных последователей, которые часто не могли

похвастаться научными достижениями, ректорами и деканами. В то же время евреи

и противники нацистов были исключены из профессуры.25 нацистских боевиков

среди студентов мешали чтению лекций и препятствовали любым формам

преподавания, которые они считали недостаточно национал-социалистическими.26

студентам-медикам, как и всем остальным студентам, было предложено принять

участие в военизированных учениях и в борьбе со всеми врагами Германии и

нацизма. Таким образом, стать »биологическим солдатом« означало поставить свое

тело и разум на службу милитаризованной и идеологизированной власти

государства. Наряду с этим в медицинских школах было сокращено количество

фундаментальных исследований, сокращена продолжительность обучения, чтобы

привлечь больше врачей для штата, и изменено изучение классической медицины за

счет большего акцента на таких предметах, как военная медицина, демографическая

политика и расовая биология.27 В медицинских школах сопротивление этим

изменениям было чрезвычайно низким. Известный пример смелого

интеллектуального противодействия привел Карл Сальер, выдающийся антрополог,

который еще до нацистского периода критиковал концепцию нордической расы в

биологическом смысле. Он был достаточно смел, чтобы утверждать в своих трудах,

что у всех рас существует постоянно меняющийся генофонд, постоянная смена и что

немецкая раса тесно связана со многими другими 40

и сильных славянских влияний. Этот тезис полностью поставил под

сомнение основы нацистского биомедицинского видения, и не кто иной, как

руководитель гестапо Рейнхард Гейдрих, издал приказ, в соответствии с которым

Сальеру запретили преподавать и он был вынужден покинуть свою кафедру в

Мюнхенском университете. В своей прощальной лекции Сейлер повторил свои

научные взгляды, отметив, что его любовь к истине и чувство чести не позволили

ему отказаться от них. Несколько других антропологов также были постепенно

вынуждены покинуть свои должности в университете, но Сейлер стал известен тем,

что так откровенно высказывался. Многие антропологи, биологи и физики,

несомненно, придерживались его точки зрения, но предпочитали молчать. Сам

Сейлер был встречен всеобщим неприятием, и его бывшие коллеги и друзья

избегали его.28 профессоров медицины во время своих лекций иногда занимали

интеллектуальные и этические позиции, которые расходились с практиками

режима. Один антинацистский врач, у которого я брал интервью, рассказал мне, как

один из его наставников, профессор Карл Клейст, отказался стать членом комитета

по »эвтаназии« и сказал своим студентам: »Представьте, что вы хотите нанять меня,

старого врача, с моими собственными мольбами Совершение преступлений«. Затем

профессор якобы подвергся нападению со стороны студенческих активистов на

месте происшествия, но позже, очевидно, не был привлечен к ответственности из-за

своего преклонного возраста. Большинство профессоров медицины, настроенных

против нацистов, во время своих лекций высказывались осторожно и больше

намеками. Возможно, профессор Клейст придерживался того же мнения, но его

бывший ученик хотел бы, чтобы его помнили как человека более смелого, чем он

был на самом деле. Пожалуй, самое ожесточенное сопротивление за весь нацистский

период оказали трое студентов-медиков и пара студентов других факультетов

Мюнхенского университета, принадлежавших к группе Белой Розы. В течение

нескольких месяцев 1942 и 1943 годов группа распространяла смелые листовки,

осуждающие нацистский режим и его аморальные действия, а также призывающие

немецкий народ свергнуть режим и восстановить его доброе имя. В конце концов,

студенты были обнаружены, и с 41 года

Народный трибунал вынес приговор; большинство из них были

обезглавлены. Примечательно, что один из ведущих руководителей группы, Ганс

Шолль, был вдохновлен проповедью епископа Мюнстерского Клеменса фон Галена,

который осудил программу »эвтаназии «. Позже сообщалось, что Гален сказал:

»Наконец-то у кого-то хватило смелости открыто выступить против нацистов«.29

Положительная и отрицательная евгеника Политика стерилизации всегда

ассоциировалась с принципами биомедицинского видения в области исцеления и

воспроизводства: с »очищением человеческого тела« и »устранением слабых

наследственных задатков«. Стерилизация считалась частью »негативной евгеники«:

более поздние постановления также запрещали выдачу разрешения на брак в

случаях, когда один из партнеров страдал инфекционным заболеванием, находился

под опекой, страдал серьезными психическими расстройствами или любым из

врожденных заболеваний, перечисленных в постановлениях о стерилизации. Эти

вмешательства были »сбалансированы« программами »позитивной евгеники« —

поощрения многодетных семей, конструктивных медицинских практик среди

арийских пар и т. Д. Эти вмешательства были "сбалансированы" программами

"позитивной евгеники" - поощрения многодетных семей, конструктивных

медицинских практик среди арийских пар и т. Д. — потому что »поколения приходят

и уходят, но немецкий народ остается« 30. Медицинская профессия всегда была

направлена на защиту и обновление наследственного здоровья людей. Врачи имели

особый статус в комитетах, задачей которых было санкционировать заключение

браков на основе Нюрнбергских расовых законов, и в то же время могли усилить

свои функции в социальных программах и медицинском обеспечении; в то же время

врачи занимались частной практикой и по-прежнему имели высокие доходы, что

также позволяло им избежать конкуренции со стороны еврейских семей Врачи

помогли. Их приверженность »позитивной евгенике« — или, как ее иногда

называли, »борьбе за деторождение« — была неразрывно связана с »негативной

евгеникой«, то есть со стерилизацией, а затем и с »эвтаназией«. Аборты были

запрещены, но суды по наследственному здоровью могли издавать постановления о

прерывании беременности по евгеническим причинам в »чрезвычайных ситуациях

на расовой почве«: то есть в случае, если будущий ребенок вероятность42

лиех страдал определенными дефектами или (что наиболее вероятно) был

полукровкой (еврейского и нееврейского происхождения). История Карла Клауберга

иллюстрирует неразрывность двух нацистских концепций позитивной и негативной

евгеники. Гинеколог Клауберг, который позже стал профессором, сначала проводил

исследования женских гормонов в сотрудничестве с фармацевтической компанией

Schering-Kahlbaum и в конце двадцатых - начале тридцатых годов разработал

средства для лечения бесплодия, получившие название Прогинон и Пролутон.

Познакомившись с Гиммлером в 1940 году, Клауберг сосредоточил свои

исследования на разработке нехирургических методов массовой стерилизации,

которые закончились печально известными экспериментами по стерилизации в

Освенциме, которые будут более подробно рассмотрены в главе 15. И все же во

второй половине 1944 года Клауберг вернулся к исследованиям бесплодия и

репродукции в рамках своего поста главы нового учреждения, которое стало

известно как »Город матерей«.31 В рамках другой формы применения позитивной

евгеники врачи изучали людей, которых считали особенно одаренными, и

вовлекали в медицинскую профессию в так называемом »развитии талантов«. Врачи

также участвовали в преступной форме позитивной евгеники, известной как

»Лебенсборн«. Генрих Гиммлер создал это учреждение для реализации своего плана

по выращиванию биологической элиты из СС, расового ядра, из которого Германия

могла бы пополнить арийский генетический состав, который был так опасно

разбавлен расовым смешением на протяжении поколений. »Лебенсборн«

поддерживал семьи СС на службе у »расово ценных« детей и открывал ясли и

детские сады для замужних и незамужних матерей. »Лебенсборн« также похищал

»биологически ценных« детей (соответствующих критериям северных стран) на

оккупированных территориях, некоторые из которых произошли от немецких

оккупационных солдат. Однажды Гиммлер недвусмысленно объяснил эту политику

так: »У меня действительно есть намерение добывать, грабить и красть германскую

кровь по всему миру, где я могу«32. В »Лебенсборне« врачи играли центральную

роль; me43

директор Дизиниш, Грегор Эбнер, был »старым бойцом«, который, как

говорят, был близок к Гиммлеру. Эбнер ревностно заботился о своих нордических

детях (однажды он заявил, что »через 30 лет у нас будет 600 дополнительных

полков«); он восхвалял похищения, издавал инструкции по стерилизации

»бесполезных« (недостаточно нордических) детей и руководил »медицинской«

цепочкой командования, в ходе которой некоторые из нордических детей были

подвергнуты принудительной стерилизации. [ необходима цитата ] Эбнер был очень

осторожен в отношении своих детей-нордиков (в какой-то момент он заявил, что "у

нас будет 600 дополнительных полков"); он высоко оценил похищения, издал

инструкции по стерилизации "бесполезных" (недостаточно нордических) детей и

детей, которых называли »никчемными«, отправляли в концентрационные лагеря и

там убивали.33 Хотя, по оценкам, только 350 врачей »совершили медицинские

преступления«, это число указывает на широкую волну преступности, как писал

Александер Митчерлих.34 и, вероятно, был лишь »верхушкой айсберга«, как он

сообщил мне. Это число также не включает легионы немецких врачей, которые

клеветали и изгоняли своих коллег-евреев или распространяли и действовали в

соответствии с вульгарными и дискриминационными расовыми концепциями.

Таким образом, в то время как немногие врачи оказали сопротивление, а многие

врачи не испытывали особой симпатии к нацистам, немецкая медицинская

профессия в целом как профессиональная группа оказалась в распоряжении

нацистского режима. Так поступало и большинство других профессий, но для врачей

это означало злоупотребление своим интеллектуальным авторитетом для

оправдания и совершения медикаментозного убийства. Врачи распространяли идею

о том, что коллективное немецкое существование - это медицинская проблема, и

многие поддались искушению, сформулированному еще в 1922 году популярным

писателем Эрнстом Манном. Манн выступал за прямые медицинские убийства,

потому что »должно быть возможно придумать средства и способы сократить время

умирания и сделать его безболезненным . , ,« Это была работа врачей, из чего он

делает вывод: »Настоящими спасителями человечества могли бы быть врачи!« 35 44

2. »Эвтаназия«: прямые медицинские убийства »Мы . . . разучились ...

рассматривать государственный организм в том же смысле, что и единое целое со

своими законами и правами, как, например, представляет собой автономный

человеческий организм, который, как мы, врачи, знаем, действует в интересах

благосостояния. благосостояние ". целого, а также выявляет и отталкивает

отдельные части или частицы, ставшие бесполезными или вредными. « Альфред

Хоше »Либо ты врач, либо ты не врач«. Бывший нацистский врач Для врача это

огромный шаг от отсечения семенных канатиков или маточных труб или даже

удаления матки до убийства или освобождения, чтобы убить своих пациентов.

Медицинское выпрямление сделало этот шаг возможным. Нацисты смогли связать

активное участие широкого круга немецких врачей, в первую очередь психиатров, с

секретным планом, исходившим из высших партийных кругов. Характерная смесь

террора и идеализма теперь могла конкретизировать принцип »недостойной

жизни« и санкционировать убийства детей и взрослых. Фон не только Германия, но

и другие страны активно выступали за »смерть из милосердия«, например, в

Соединенных Штатах тот же Фостер Кеннеди, которого чествовали во время юбилея

Гейдельбергского университета.1 И любой, кто получил медицинское образование в

Америке, лично знаком с врачами, медсестрами и фельдшерами, которые принимали

участие в убийствах пациентов, в основном детей, с тяжелыми физическими и

психологическими травмами.45

были причастны к повреждению Чиша. Но эти практики были ограничены

правовыми нормами и бурной реакцией общественности, так что они не могли

перерасти в систематическую программу умерщвления тех пациентов, которых

считали недостойными жизни. Однако в Германия, смерть от благодати обсуждалась

в интеллектуальных кругах со времен влияния »научного расизма« в последнее

десятилетие девятнадцатого века. Существенным для развития этого проекта было

подчеркивание целостности органического тела народа — коллектива населения

или нации как воплощения расово-культурной субстанции. Затем это отношение —

как и любой интенсивный национализм — приняло биологическое проявление.

Человек рассматривал свою собственную группу как »организм«, »жизнь« которого

нужно было поддерживать и с »смертью« которого нужно было бороться, причем

таким образом, чтобы это выходило за рамки индивидуальной судьбы. Теоретик

этого направления Адольф Йост опубликовал ранний призыв к прямому

медицинскому убийству в книге, изданной в 1895 году и, что характерно,

озаглавленной »Право на смерть«. Йост утверждал, что контроль над смертью

индивида в конечном итоге принадлежит социальному организму, то есть

государству. Эта концепция прямо противоположна англо-американской традиции

эвтаназии, которая подчеркивает »право на смерть« или »право на смерть« каждого

человека соответственно как высшее право человека. Напротив, Йост сослался на

право государства на убийство. Хотя он говорил о сострадании и сокращении

страданий неизлечимо больных, он, прежде всего, сосредоточился на здоровье

людей и государства. Он указал, что государство уже отказывается от этих »прав« во

время войны, в которой тысячи людей приносятся в жертву на благо государства. В

конечном счете, этот аргумент был биологическим: »Право на смерть - это основа

здорового образа жизни.« Государство должно быть хозяином смерти — должно

убивать - чтобы сохранить социальный организм живым и здоровым.2 Самая важная

письменность — »Освобождение от уничтожения недостойной жизни« — стала

известна как совместная работа двух46

тер немецких профессоров, опубликованных в 1920 году: юриста Карла

Биндинга, получившего почетное звание после сорока лет работы в Лейпцигском

университете, и Альфреда Хохеса, профессора психиатрии Фрайбургского

университета. В произведении рассматривались как »недостойные жизни« не

только неизлечимо больные, но и большие группы психически больных,

слабоумных, а также отсталых и деформированных детей. Кроме того, авторы

превратили понятие »недостойной жизни« в юридическую и медицинскую

концепцию. И они также подчеркнули терапевтическую цель этой концепции:

уничтожение недостойной жизни - это »чистое лечебное лечение« и »лечебная

деятельность«.3 В части, которую он написал, Биндинг исследовал ответственность

врача за »эвтаназию«, »убийство согласных« и убийство »неизлечимо глупых«,

которые не могут дать своего согласия. Он выступал за тщательно контролируемый

судебный процесс, в ходе которого заявления об убийствах должны рассматриваться

комитетом, состоящим из трех человек (терапевт, психиатр и юрист). Пациент,

давший согласие на его убийство, должен иметь право отозвать это согласие в

любое время. Но наряду с этим Биндинг также сосредоточился на правовой защите

врачей, участвовавших в процессах по делу об убийствах.4 Хош подчеркнул в

написанной им части, что такая политика в отношении убийств является

милосердной и не противоречит врачебной этике; он сослался на ситуации, в

которых врачи были обязаны уничтожать жизни (например, в случае, если они были

убиты).[4] Хош подчеркнул в написанной им части, что такая политика в отношении

убийств была милосердной и не противоречила врачебной этике; он сослался на

ситуации, когда врачи были обязаны уничтожать жизни (например, Например,

убийство живых младенцев в момент рождения или прерывание беременности для

спасения матери). Хош далее представил концепцию »психической смерти« в

различных формах психических расстройств, повреждения головного мозга и

отсталости. Он охарактеризовал этих людей как »балластное существование« и

»пустую шелуху« - термины, которые будут появляться снова и снова в нацистской

Германия. Хош писал, что убийство таких людей »не равносильно другому убийству .

. . но [представляет] разрешенный полезный акт«. Он сказал, что эти люди уже

мертвы.5 Хоч упомянул об огромном экономическом бремени, которое несут эти

люди.47

видеть значит для общества; это особенно верно для тех, кто молод и

психически болен, но в остальном здоров и, соответственно, должен был бы всю

жизнь находиться под присмотром в приютах. Прежде всего, он превратил

органическую концепцию государства в медицинскую, настаивая на том, что оно

»также раскрывает и отталкивает отдельные части или частицы, которые стали

бесполезными или вредными, или частицы, которые стали бесполезными. В конце

концов, он превратился в своего рода медицинское высокомерие, заявив: »Для врача

нет ни малейшего сомнения в том, что этот выбор должен быть сделан со

стопроцентной уверенностью«. Он сослался на »многочисленные научные, больше

не подлежащие обсуждению критерии, на основании которых признается

невозможность улучшения психически мертвого человека может. Совсем недавно он

проявил себя как биологический бред: »Наступит новое время, которое с точки

зрения более высокой нравственности перестанет постоянно претворять в жизнь

требования чрезмерной концепции гуманности и переоценки ценности

существования вообще с тяжелыми жертвами« 6. Исследование Binding Hoche

отражает общее Это отразилось на настроениях в период после Первой мировой

войны. Первоначально считавшийся защитником гуманности, Хоче все еще

выступал против медицинских убийств в статье, опубликованной в 1917 году.

Вскоре после этого его сын погиб на войне, и, как говорят, он сильно пострадал от

этой личной потери и поражения Германии. Как и многие немцы, он считал

послевоенную эпоху самым мрачным периодом в своей жизни. Соответственно, эта

книга была выражением личной миссии и призывом к национальному обновлению.

Еще со времен Книги Иова в Ветхом Завете сторонники прямых медицинских

убийств использовали войну в качестве аргумента. Аргумент заключался в том, что

лучшие из них остались на войне, что означало для людей (или любого другого

общества) потерю лучших существующих генов. Гены тех, кто не был солдатами

(наихудшие гены), впоследствии могли беспрепятственно размножаться, ускоряя

биологический и культурный упадок.48

Сознание »эвтаназии « Биндинг и Хоше оказались пророками прямых

медицинских убийств. Хотя было опубликовано несколько эссе и дискуссионных

статей немецких психиатров в ответ на выдвинутые ими тезисы, можно, пожалуй,

справедливо утверждать, что до прихода к власти нацистов их тезисы ни в коем

случае не составляли господствующего мнения в немецкой психиатрии и

медицине.7 С самого начала нацистского периода усилились дискуссии о

возможности смерти от благодати, концепции Хох »духовно мертвых« и огромных

экономических потерях, которые для немцев нанесло большое количество

инвалидов. В учебнике математики студентам предлагалось подсчитать, сколько

государственных ссуд может быть выдано молодоженам на деньги, которые

обходятся государству в уходе за »калеками, преступниками и душевнобольными«.8

Кроме того, широкое общественное и медицинское обсуждение проекта

стерилизации всегда склонялось к предположению, что необходимы более

радикальные меры. В своей речи на церемонии открытия Государственной

медицинской академии в Мюнхене в августе 1933 года министр здравоохранения

Баварии профессор Вальтер Шульце заявил, что стерилизация недостаточна: наряду

с этим необходимо »отсеивание«. Следует отделять душевнобольных и

преступников-рецидивистов; буквально он отмечает: »Эта политика частично

зародилась еще в наших концентрационных лагерях сегодня.«9 Повсюду развивался

принцип, согласно которому практика ликвидации была частью законной

компетенции правительства. Лечебницы для душевнобольных стали важными

центрами развития сознания »эвтаназии«. С 1934 года эти учреждения поощрялись

к пренебрежительному отношению к своим пациентам; в том же году

финансирование было сокращено, и государственные медицинские осмотры либо

проводились только для проформы, либо вообще прекратились. Курсы, проводимые

в психиатрических больницах для ведущих правительственных чиновников и

должностных лиц, — курсы, на которых проводились гротескные »демонстрации«,

демонстрирующие наиболее отталкивающее поведение регрессивных пациентов,

именно »недостойную жизнь«. После 49

В 1938 году посещаемость этих курсов стала систематически расширяться,

включая членов СС, руководящий политический состав партии, полицию, тюремную

охрану и прессу. Этот подход также подготовил саму медицинскую профессию к той

чрезвычайной задаче, которую перед ней поставили.10 Нацисты использовали

фильм с той же целью, и врачи также сыграли здесь важную роль. Ранние фильмы,

такие как »Наследие« 1935 года, были в основном дидактическими и, казалось бы,

научными в изображении медицинских и социальных последствий наследственного

ущерба здоровью. Другой фильм, »Жертвы прошлого« 1937 года, затрагивал ту же

тему и шел значительно дальше: он не только противопоставлял »здоровых

немецких граждан« (девушек, занимающихся спортом и т. Д.) Регрессивным

заключенным закрытых приютов, но и говорил о еврейских душевнобольных

пациентах и о »ужасающем нарушении« закона о естественный отбор, который

необходимо восстановить »гуманными методами«. »Жертва прошлого« была с

большой церемонией представлена Герхардом Вагнером в берлинском кинотеатре

Premiere и была показана в 5300 кинотеатрах по всей Германия. Третий фильм 1941

года »Я подаю в суд« был уникален тем, что в нем конкретно рассматривалась

медицинская проблема убийства, и фактически он был основан на предложении

Карла Брандта, бывшего медицинского руководителя этого проекта, о том, что

необходимо снять фильм, чтобы отличить немецкую публику от Идея »эвтаназии«,

чтобы убедить. После этого следует проанализировать общественное мнение на

предмет наличия достаточной поддержки для легализации программы и ее

публичного представления. Фильм был основан на романе Призвание и совесть

Гельмута Унгера, берлинского писателя и офтальмолога, который, помимо этого,

был консультантом детской программы »эвтаназия« и одновременно пресс

секретарем доктора Вагнера. »Я подаю в суд« явно искажало реальную нацистскую

политику: нацисты убивали душевнобольных пациентов против их воли; с другой

стороны, в фильме рассказывалось о докторе, который делает смертельную

инъекцию своей неизлечимо больной жене, потому что последняя отчаянно умоляет

его сделать это, чтобы тем самым избавиться от ее ужасных страданий.

Сострадание50

затем Ленде, член суда присяжных, в котором позже состоится суд над

врачом, также категорически заявляет, что самым важным условием всегда является

то, что пациент этого хочет. Реальное послание фильма более или менее адресовано

подсознанию — с указанием во время, казалось бы, вдумчивой дискуссии, что

необходимо сделать исключение из этого принципа добровольности в отношении

душевнобольных, ответственность за которые должно взять на себя государство.11

Но фильм »Я подаю в суд« обладал значительным художественным качеством;

посмотрев его части, я смог понять, почему врачи, у которых я брал интервью, все

еще чувствовали его влияние, и вспомнить продолжительные дискуссии, которые

этот фильм вызвал у их коллег и сокурсников о морали врача, который помог

неизлечимо больным пациентам умереть, чего они так жаждали. Реакция врачей

была также отмечена в ходе научного расследования, проведенного Службой

безопасности (СД) СС, в котором говорилось, что фильм вызвал »большой интерес«

во всем рейхе и был »с одобрением принят к сведению и обсуждению« и что

большинство населения Германии поддержало его аргументы. в отношении

некоторых оговорок о возможных злоупотреблениях и проблемах согласия,

принятых в принципе. Эти оговорки, как правило, можно преодолеть путем »созыва

медицинской комиссии в присутствии семейного врача« с целью установления

неизлечимости пациента: то есть, путем медикаментозного лечения процедуры.

Опрошенные врачи дали »в целом положительные ответы«. Сомнения в точности

диагнозов и других медицинских мер предосторожности были высказаны в

основном врачами старшего возраста; но у авторов расследования сложилось

впечатление, что медицинская профессия была готова взяться за такой проект или,

по крайней мере, принять его.12 Врачи и другие люди выступали за добровольную

смерть при тщательном медицинском наблюдении и процедурных мерах

предосторожности для предотвращения возможных злоупотреблений.

Маловероятно, что многие из опрошенных знали о совершенно другом способе

убийства 51

это было сделано уже давно и, по крайней мере, официально подошло к

концу к моменту показа фильма. Причастность Гитлера - первая »смерть из

милосердия« Гитлер был глубоко заинтересован в прямом медицинском убийстве.

Первое широко разрекламированное заявление о своем намерении устранить

»неизлечимо душевнобольных« он сделал доктору Герхарду Вагнеру на

Нюрнбергском партийном съезде 1935 года. Карл Брандт, который слышал это

замечание, позже свидетельствовал в качестве свидетеля, что Гитлер считал, что

требования и потрясения войны заставят замолчать ожидаемую церковную

оппозицию и обеспечат беспрепятственное осуществление такого проекта.

Сообщается также, что Гитлер сказал, что для военного похода требуется очень

здоровый народ и что общее снижение осознания ценности человеческой жизни во

время войны делает его лучшим временем для »уничтожения жизней неизлечимо

более психически больных«. Также сообщалось, что Гитлер был обеспокоен

бременем, которое психически больные несли не только для своих родственников и

населения в целом, но и для медицинской профессии. В 1936 году Вагнер »в

небольшом кругу друзей« (точнее, с высокопоставленными чиновниками,

некоторые из которых были врачами) обсуждал тему убийства »неизлечимо

душевнобольных, детей-идиотов и т. Д.« И »съемок фильмов в психиатрических

больницах и приютах для идиотов«, чтобы изобразить страдания их жизней. При

этом постоянно поддерживалась теоретическая и тактическая связь войны с

прямым медицинским убийством.13 К 1938 году развитие уже продвинулось

дальше. Дискуссии теперь уже не велись в высших политических кругах; во время

конференции, на которой присутствовали ведущие психиатры и административные

чиновники с государственной службы, один офицер СС выступил с речью, в которой

заявил, что »устранение психиатрической помощи было бы простым, если бы вы

избавились от людей«.14 Ближе к концу 1938 года нацистское правительство начало

получать запросы от родственников новорожденных или очень маленьких детей с

серьезными аномалиями развития и повреждениями головного мозга с просьбой

разрешить смерть из милосердия.15 Очевидно, что родственники были в52

Сену были рекомендованы запросы, которые затем направлялись

непосредственно в Рейхсканцелярию, то есть в личный кабинет Гитлера.

Совершенно независимо от планов использовать войну в качестве прикрытия,

программа убийства детей уже шла полным ходом в начале войны. И с самого начала

эта программа обходила обычные административные каналы, она находилась в

прямом подчинении Гитлера. возможность приступить к фактическому убийству

детей и всему проекту »эвтаназии« появилась, когда поступило ходатайство о

предоставлении права на »милосердную смерть« малышу по фамилии Кнауэр; у него

отсутствовали нога и часть руки, он был слеп и, очевидно, был »идиотом«. Более

поздние воспоминания о том, кто подал заявку и насколько серьезными были

отклонения, содержат расхождения, в то время как сам случай быстро превратился в

миф. В конце 1938 или начале 1939 года Гитлер поручил Карлу Брандту, своему

личному врачу и близкому доверенному лицу, посетить больницу Лейпцигского

университета, где лежал ребенок, чтобы убедиться в точности переданной

информации и обсудить этот случай с тамошними врачами: »На случай, если

[данные, предоставленные отцом], [...] если бы я был прав,] должен ли я от его

[Гитлера] имени сообщить врачам, что они могут провести эвтаназию.« Брандт

также был уполномочен сообщить этим врачам, что возможные уголовные дела

против них будут прекращены Гитлером.16 Брандт сообщил, что врачи считают, что

»нет никаких оснований для сохранения жизни [такого ребенка]«; и он добавил (в

своих показаниях на Нюрнбергском процессе над врачами): »Это было указано

[вероятно, врачами, с которыми он встречался ], что вполне естественно, что в

родильных домах в таких случаях эвтаназия, возможно, была бы проведена самими

врачами, без дальнейших разговоров об этом.« Врачом, с которым он в основном

общался, был профессор. Вернер Катель, руководитель Лейпцигской детской

клиники, который вскоре после этого должен был взять на себя ведущую роль в

этом процессе. Все следует понимать как процесс, подлежащий медицинской

ответственности, чтобы - это было, по утверждению Брандта, заботой Гитлера, - »у

этих родителей не должно было сложиться впечатление, что они сами по себе

являются 53-м президентом Соединенных Штатов Америки ".

Что привело к смерти ребенка«. 17 (см. Также Воспоминания отца ребенка о

Брандте, стр. 133 f) Вернувшись в Берлин, Брандт был уполномочен Гитлером,

который не хотел, чтобы его публично связывали с проектом, действовать таким же

образом в аналогичных случаях: это означало, что Разработать программу с

помощью высокопоставленного рейхсфюрера Филиппа Булера, главы

рейхсканцелярии Гитлера. Этот »тестовый пример« стал стержнем двух программ

убийств - детской и взрослой. Эти две программы проводились отдельно друг от

друга, хотя они значительно пересекались с точки зрения персонала и других

аспектов. Убийство детей казалось, что легче — возможно, »более естественным«

или, по крайней мере, »менее неестественным« — начинать с самых маленьких:

сначала с новорожденных, затем с детей до трех или четырех лет, затем со старших.

Соответственно, полномочия, которые изначально были устными и секретными и

предназначались для того, чтобы держаться »в очень узких рамках« и касаться

только случаев самого серьезного характера, позже стали более свободными,

широкими и все более известными. Небольшая группа врачей и сотрудников

юридической фирмы провела конференции, на которых они изложили некоторые

основные правила, регулирующие проект. После этого собралась группа

медицинских консультантов, чье »позитивное« отношение к проекту было хорошо

известно, в которую вошли руководители приютов, педиатры и психиатры.18 Было

решено, что проект будет осуществляться рейхсканцелярией в качестве секретной

программы с помощью Отдела здравоохранения Министерства внутренних дел

Рейха. С этой целью была создана организация: Имперский комитет по научной

регистрации серьезных заболеваний, связанных с наследством и инвестициями. В

соответствии со сверхсекретным указом 18 министра внутренних дел Рейха от 18

августа 1939 года акушерки должны были составлять отчеты обо всех детях, у

которых были наследственные заболевания во время их рождения (часть из

которых также могла быть вызвана ан54).

необходимо, чтобы врач мог заполнить). Согласно этой инструкции, врачи

должны были сообщать обо всех этих детях в возрасте до трех лет. За точность

отчетов отвечали местные чиновники здравоохранения, а все главные врачи

родильных домов и отделений были проинформированы о том, что составление

этих отчетов было обязательным.20 Они должны были быть представлены в виде

отчетных листов, поступающих из Министерства здравоохранения Рейха. Сначала

эти сводки были простыми, но с июня 1940 года они были значительно расширены

врачами, участвовавшими в программе, а также охватывали, среди прочего,

подробности рождения, части семейной истории, в первую очередь возникновение

наследственных заболеваний, наличие злоупотребления алкоголем, никотином или

таблетками и т. Д. 21 Формулировка и содержание отчетных листов позволили

многие врачи и медицинские работники считают, что речь идет всего лишь об

обследовании в статистических целях. Глава Имперского комитета Эланс

Хефельманн позже сообщил на допросе, что болезни были определены очень

подробно, чтобы скрыть истинную причину требования отчета.22 Затем три

ведущих медицинских эксперта отвечали за оценку отчетов. В нем участвовали

представители бюрократии »эвтаназии« Брандт и Линден, а также по одному из

четырех внешних консультантов. Этими консультантами были Вернер Катель,

профессор психиатрии в университетской больнице Лейпцига (где лечился ребенок

по фамилии Кнауэр), профессор Ганс Хайнце, глава государственного учреждения в

Гердене, недалеко от Бранденбурга, в котором было большое детское отделение,

детский психиатр Эрнст Венцлер из Берлина, писатель и офтальмолог Хельмут

Унгер. Приюты, которыми руководили трое из этих мужчин, позже стали частью

программы детской »эвтаназии«; Герден даже стал его первым и самым важным

направлением деятельности. Трем свидетелям-экспертам было предложено принять

окончательные решения без разрешения осматривать детей или читать их

медицинские записи; они должны были выносить суждения только на основании

анкет. три свидетеля-эксперта записали свои решения на небольшом листе бумаги,

на левой стороне которого были предварительно напечатаны их имена; с правой

стороны было 55

под словом »лечение« были выделены три столбца, в каждом из которых

было оставлено место, параллельное имени отдельного свидетеля-эксперта. В

случае, если свидетель-эксперт принимал решение о »лечении«, то есть об убийстве

ребенка, он ставил знак плюс ( + ) в левом столбце. В случае, если он отказывался от

убийства ребенка, он ставил знак минус ( — ) в средней колонке. Если он считал, что

окончательное решение еще не принято, он указывал »временная отсрочка« или

»наблюдение« в правой колонке и подписывался своими инициалами. Всем трем

свидетелям-экспертам последовательно выдавали один и тот же бланк, так что

второй знал мнение первого, а третий - мнение первых двух. Для убийства ребенка

требовалось единогласное решение, что было одобрено приказом об отчетности. В

случае, если решение за или против убийства не было единогласным, сначала

требовалось получить дополнительную информацию от соответствующих местных

органов здравоохранения. Но вскоре от этого отказались, вероятно, потому, что это

поставило под дополнительную угрозу секретность программы (которую, хотя и

была нарушена в любом случае, власти, тем не менее, пытались сохранить), а также,

вероятно, из-за связанной с этим административной задержки. Вместо этого эти

дети были отправлены в те же детские отделения, где были совершены убийства, с

целью дальнейшего наблюдения, вместе с теми детьми, которым была специально

рекомендована временная отсрочка или наблюдение. По истечении установленного

периода консультантам была предоставлена дополнительная информация о детях и

первоначальные регистрационные листы в качестве основы для принятия

окончательного решения. Это судебное разбирательство также в высшей степени

благоприятствовало вынесению решения в пользу убийства. Тем не менее, это было

описано как средство получения »свидетельских показаний экспертов«. Отделения,

в которых производились убийства, принадлежали детским больницам,

руководители и главные врачи которых были известны своей политической

надежностью и позитивным отношением к целям Рейхскомитета. Эти центры были

широко известны как »Учреждения Имперского комитета«, »детские

специализированные больницы (или отделения)« или даже как »лечебно

оздоровительные учреждения".56

приюты«. На самом деле таких приютов вообще не существовало. Детей,

которых собирались убить, обычно помещали в детские отделения к обычным

пациентам; некоторых переводили в специальные отделения.23 * Первое детское

отделение было создано в государственном учреждении Герден и получило

общественное название »Специализированное психиатрическое отделение для

несовершеннолетних«. Герден и еще несколько приютов носили исключительный

характер из-за степени их специализации. Поскольку Герден считался научно

прогрессивным, а главный психиатр доктор Хайнце пользовался особым уважением

в этой области, гротескная полуправда усилила заблуждение, содержащееся в

заявлении рейхсминистра внутренних дел от 1 июля 1940 года о том, что в Гердене

»под руководством специалиста реализуются все терапевтические возможности,

основанные на последних научных данных«..25 В конечном итоге в рамках

существующих приютов была создана сеть из 30 центров убийств по всей Германия,

Австрия и Польша. Таким образом, эти центры смогли справиться с большим

количеством детей, подлежащих умерщвлению, при этом предоставляя

необходимые услуги в непосредственной близости от пострадавших семей, что

позволило сэкономить на расходах и времени на транспортировку, а также сделало

родителей более склонными принимать необходимые направления. Руководители

всех этих учреждений были полностью информированы и тесно сотрудничали с

Рейхскомиссариатом. В различных письмах, связанных с направлениями,

говорилось, что »ребенок получит самое лучшее и современное лечебное

лечение«.26 Медицинское »как если бы«, таким образом, все эти фальсификации

служили основанием для медицинских утверждений. Все вели себя так, как будто

эти дети получают благословения современной медицины, а не, скажем, их убивают

Согласно заявлению Хефельмана, уже в октябре 1939 года детей перевезли в

Герден, потому что Рейхскомиссариат придавал этому особое значение, »чтобы

эвтаназия новорожденных была проведена как можно скорее«. Это должно было

избежать возникновения »более тесных связей матерей со своими детьми«24 57.

но должны быть вылечены. Итак, подделки явно преследовали цель

обмануть всех остальных — семьи детей, самих детей, насколько они были

достаточно взрослыми, и общественность. Но они также удовлетворяли

психологические потребности убийц, буквально выражая нацистское представление

об исцелении и убийстве. Например, врач мог сообщить родителю, что »в ходе

лечения может потребоваться хирургическое вмешательство, которое может иметь

неблагоприятный исход«, или заявить, что »с помощью традиционной терапии,

применяемой до сих пор, у вашего ребенка больше ничего не может быть

достигнуто, и, следовательно, в противном случае пришлось бы прибегнуть к не

совсем обычным терапевтическим мерам«. Доктор Хайнце, который использовал

подобные фразы в отношении родителей, свидетельствовал в суде в качестве

свидетеля, что он также сказал правду: ». . . очень беспокойный ребенок . . . (полный

идиот) . . . с обычными дозами транквилизаторов было уже невозможно сохранять

спокойствие«, так что »передозировка . . . должна была быть применена, если вы не

хотели, чтобы ребенок ... подвергал себя риску из-за собственного спокойствия«. И в

то же время: »Нам, врачам, было ясно, что передозировка седативными средствами,

в первую очередь люминальными, у детей может привести к пневмонии, и это

практически непоправимо«27 Вполне возможно, что доктор Хайнце не только

сознательно солгал, но и путем медикаментозного лечения Убийства, чтобы

частично обмануть себя, а именно, по крайней мере, иногда прийти к убеждению,

что дети подвергались той или иной форме лечения и что их смерть была вызвана

их собственной ненормальностью. Методы получения »согласия« родителей на

направление дышали тем же духом. Те, кто не решался дать свое согласие, получили

письма, в которых им подчеркивалась серьезность и постоянство инвалидности их

ребенка и говорилось, что »они должны . . . быть благодарны« за то, что для их

ребенка, которого так тяжело постигла судьба, существуют приюты, в которых

»лучшее, что они могут сделать, - это дать свое согласие на то, чтобы их ребенок стал

инвалидом ". . . быть благодарным" за то, что существуют приюты для их ребенка,

так сильно избитого судьбой, где "лучшее, что они могут и наиболее успешного

лечения«. Далее в письме говорилось: »Отсрочка или отмена инструктажа,

соответственно, не может быть произведена.« В случае, если родители будут

продолжать отказывать58

если бы он хотел, »необходимо было бы предпринять дальнейшие

действия, например, лишение опеки над ребенком«.28 Этой угрозы в целом было

достаточно, но в противном случае родителям также можно было пригрозить

вызовом в службу занятости. Эти принудительные меры были направлены не

только на саму политику убийства, но и на поддержание ее медицинской структуры.

Эта структура служила для сокрытия индивидуальной ответственности. На

протяжении всего процесса - от сообщения о случаях заболевания акушерками или

врачами до проверки этих сообщений руководителями учреждений, подготовки

экспертных заключений старшими советниками, согласования заполненных форм

чиновниками Министерства здравоохранения Рейха с целью направления ребенка в

Учреждение рейхскомиссариата с целью совершения убийства — ни в одном месте

не было ни одного случая, когда бы ребенок был Чувство личной ответственности за

убийство других людей или даже за причастность к нему. Каждый участник мог

чувствовать себя не более чем маленьким винтиком в огромной,

санкционированной властями медицинской машине. Прежде чем детей убивали, их

обычно помещали в приют на несколько недель, чтобы создать впечатление, что они

получали какое-то медицинское лечение. Само убийство обычно устраивалось

директором приюта или другим врачом, работавшим под его началом, и чаще всего

это делалось косвенными намеками, а не конкретными инструкциями. В

большинстве случаев детей убивали, давая им таблетки Лурнинала, которые

растворяли в жидкости, например, в чае. Это седативное средство вводили повторно - часто утром и вечером - в течение двух-трех дней, пока ребенок не погрузился в

постоянный сон. Дозу Люминала можно было увеличивать до тех пор, пока ребенок

не впал в кому и не умер. Детям, у которых возникали трудности с питьем, иногда

делали инъекции люминала. В случае, если люминал не убивал ребенка достаточно

быстро - что случалось с возбудимыми детьми, у которых развилось довольно

сильное привыкание к этому средству из-за того, что они получали так много его, -

была сделана смертельная инъекция морфина и скополамина. Причиной смерти

было названо более или менее нормальное заболевание, такое как, например,

пневмония.59

давать то, что иногда могло содержать даже крупицу правды, как мы

видели.29 Таким образом, в рамках медицинской структуры врач-психиатр отвечал

за совершение убийства, несмотря на все обещания режима о том, что государство

несет полную ответственность. Тем не менее, он развил - даже развил - сознание

того, что он бессилен как исполнительный орган государства. Один из этих врачей

сообщил, что он даже не удосужился обследовать госпитализированных детей,

поскольку их смерть уже была указана в их регистрационных листах. Фактически,

любое расследование, которое он провел бы, было бы не более чем простой

формальностью, поскольку он не имел полномочий подвергать сомнению

окончательное решение трех свидетелей-экспертов. В отличие от этого,

официальные лица, отвечающие за администрирование программы, позже заявили:

»Вопрос о том, следует ли, когда и как проводить смерть из милосердия, остается на

усмотрение врача учреждения, который добровольно и по убеждению соглашается

на эвтаназию и ее проведение ". Это положение о том, что можно, а не нужно«. 30

Они даже высказали мнение, что в некоторых ситуациях вообще не было

заключения экспертов, и решение о том, следует ли убивать ребенка, было

оставлено на усмотрение врача учреждения. Конечно, организаторы дали показания

на допросе в этом смысле, чтобы отрицать или принижать свою ответственность. Но

можно сказать, что уклонение от ответственности на вершине было изначально

заложено в проект: посадить врача приюта за рычаг переключения передач было

методом наделения фактического убийства »врачебной ответственностью«,

которая, по крайней мере частично, ложилась на него. А противоречивый правовой

статус программы »эвтаназии« - де—факто закона, который не был законом, -

усугублял путаницу и противоречия, которые окружали вопрос об ответственности

каждого участника. Было неизбежно, что дисциплина, которая могла существовать

изначально, значительно ослабнет, что расширит круг жертв и вполне

соответствовало конечным целям режима. Поскольку возрастной ценз затронутых

детей увеличивался все больше и больше, программа охватывала все большее число

пожилых людей.60

ре детей и подростков, и иногда это частично совпадало с программой

убийства взрослых. Основания, которые считались достаточными для совершения

убийства, также были расширены и в конечном итоге включали монголизм, а также

пограничные случаи и легкую инвалидность среди детей разного возраста, пока,

наконец, несовершеннолетние преступники не были внесены в список убийств.

Еврейские дети могли быть включены в число приговоренных к смертной казни, в

основном потому, что они были евреями; и в одном из приютов было создано

специальное отделение для »несовершеннолетних еврейско-арийских полукровок«.

После 1941 года, года, когда Гитлер приказал прекратить всеобщую программу

»эвтаназии«, убийства детей продолжались, даже, вероятно, увеличивались,

становясь еще более хаотичными. По оценкам, было убито 5000 детей, но общее

число, вероятно, было выше, если учесть период »дикой эвтаназии« (см. Главу 4). 31

Сопротивление программе детской »эвтаназии« в основном исходило от семей, чьи

дети были убиты или находились под угрозой смерти, а позже были убиты. из

кругов католического и евангелического духовенства и, в меньшей степени, из

определенных медицинских кругов (о чем я расскажу в главе 3). Но определенные

формы сопротивления, которые имели место в рамках детской программы

»эвтаназии«, заслуживают упоминания здесь, хотя бы из-за их ограниченного

охвата. Было предпринято множество попыток - трудно сказать, сколько именно - со

стороны врачей либо избежать постановки диагнозов детям, которые, как они

знали, приведут непосредственно к смерти, либо организовать выписку детей из

приютов до того, как их поглотит механизм убийства. Сообщается, что доктор

Мекель из Вислоха отказался дать согласие на его назначение главой детского

отделения, потому что он утверждал, что был »слишком мягок« для выполнения

программы Рейхскомиссариата. И сообщалось о высокопоставленных врачах в

определенных областях, которые отвечали за назначения в эти учреждения и

откладывали эти назначения, потому что утверждали, что предполагаемые

кандидаты были слишком молоды и неопытны. Врач, который был чрезвычайно

активным свидетелем-экспертом в программе »эвтаназии« для взрослых, отказался

убить девять из двенадцати детей, переведенных в детское отделение61

сеном, начальником которого он стал, потому что, по его словам,

»лечебница и лечебница - неподходящее место для таких действий«. И сообщалось о

медсестре, которая отрицала свою причастность к убийству детей, потому что она

»страдала от приступа плача из-за душевного напряжения, связанного с этим для

нее«.32 Но в целом, вероятно, было значительно меньше медицинской устойчивости

к убийству детей, чем к убийству взрослых. »Не убийство, а такое усыпление«

Именно это впечатление мне живо передал врач, с которым я беседовал, который

принимал непосредственное участие в программе убийств: »Для детей убийство все

еще, в соответствии с духом того времени, казалось где-то оправданным . , , в то

время как для взрослых душевнобольных это, безусловно, это было чистое

убийство«. Ганс Ф. продолжал рассказывать о том, насколько тяжелыми были дети

инвалиды, когда они прибыли (»Боже мой ... такие в высшей степени слабоумные!«),

Что их плохо кормили и »они были в ужасном состоянии«, и о том, как это было

устроено, чтобы убийство не было просто убийством. Директор учреждения

попросил одну из двух или трех медсестер, участвовавших в программе, ввести

люминал в пищу пострадавшим детям, что могло показаться вполне возможной

инструкцией для проблемных детей-инвалидов: »А с теми детьми, которые были

выпущены на убой, так что те, которые были выпущены на убой, так что те, которые

были так назначали значительно более высокие дозы, то есть в основном люминала

. . . Это были дети, то есть . . . со спастическим . . . то есть с детским церебральным

полиомиелитом, что, конечно, было идиотизмом. Которые не могли говорить,

которые не могли ходить. И это похоже на то, что сегодня говорят: >Хорошо, вы

даете им успокоительное, потому что они кричали.тхем. Благодаря этому

седативному средству . , , человек спит. Если человек не знает, что там происходит,

он спит. Вы должны быть уже посвященными, чтобы знать, что этот человек ...

действительно убит, а не просто успокоен«. С одной стороны, доктор Ф. признал, что

у ребенка можно было спросить: »Почему он так много спит?« С другой стороны, он

настаивал (полностью на Un62

право) на то, что можно игнорировать этот внутренний вопрос, потому что

»... так что это уровень смертности - смертность, которая не намного превышает то,

что обычно ... как тогда умирали дети. , ,« Он подчеркнул, что не было ни одного

прямого приказа (»Если бы я получил приказ убить ... я не знаю, но я бы отказался.

Но тогда там было . . . безопасно для нас . . . там не было приказа«.) ни одного явного

убийства (»Я имею в виду, если бы вы наняли там сестру, чтобы она переходила от

кровати к кровати и стреляла в этих детей. , , тогда бы этого не произошло«.). В

результате ». . . так что убийства в полном смысле этого слова не было ... люди

чувствовали, что это, в конце концов, не убийство, а такое усыпление«. Конечно,

доктор Ф. пытался оправдать и оправдать себя такого рода дифференциацией.

Действительно, точная степень его вины неясна. До суда он провел несколько лет в

следственном изоляторе, и его приговор был вынесен частично на основании

показаний свидетелей о том, что он приказал ввести ребенку смертельную дозу.

Однако в следующей инстанции уголовное дело, возбужденное против него, было

прекращено, очевидно, по политическим мотивам, в то время как уголовные суды

довольно слабо относились к бывшим нацистам. Теперь, независимо от того,

прописал ли он лекарства, убившие этого конкретного ребенка, или нет, он,

безусловно, был вовлечен в проект убийства. Он был ответственен за неправильные

записи пациентов и признал, что заполнил множество предварительных

документов, которые впоследствии привели к смерти соответствующих детей, и что

он подписал большое количество поддельных свидетельств о смерти. Обычно

считается, что он сделал значительно больше: в течение нескольких месяцев, пока

он работал в этом учреждении, в нем не было медицинского директора, и в течение

этого времени дети продолжали умирать способами, которые считаются

подозрительными. Для меня это было совершенно ясно: он пытался объяснить свое

участие таким образом, чтобы свести его ответственность к минимуму. Но я также

считаю, что он в точности передал преднамеренную двусмысленность, которая

сделала возможными его действия, и ограничила его чувство вины за все, что он

сделал в связи с убийствами. Эта ситуация »как будто« характерна для 63

теристик за прямое медицинское убийство и, в некоторой степени, также за

косвенное медикаментозное убийство. Приверженность Ф. баварскому нацистскому

движению в юности оказала большое влияние на его восприятие и действия. С

девятнадцати лет Ф. был исключительно активным членом гитлерюгенда и

нацистской партии, и слухи об убийствах душевнобольных, которые он слышал,

работая в психиатрических больницах в начале сороковых годов, беспокоили его.

сначала он осудил их как »злобную антиправительственную пропаганду«; но когда

позже их уже нельзя было заставить замолчать, он все же попытался »как-то связать

все это с идеализмом нацизма«. Таким образом, ему было необходимо, с одной

стороны, искать оправдание убийству в рамках биомедицинского видения, а с

другой - приводить в действие защитные механизмы посредством психологического

притупления и отрицания, при этом бюрократически-медицинская маскировка

программы помогла ему убедить себя, что »эти бланки отчетов [те, которые были

ему предоставлены] не были сфабрикованы". были] абсолютно безвредны«, и что

даже убийство »малообразованных детей . . . это был не приказ, а просто

распоряжение кутма«. Он описал взаимодействие между ребенком-жертвой,

лишенным нормальных человеческих чувств - »человеком, с которым нельзя

разговаривать, который не смеется, или, следовательно, он эмоционально

невосприимчив« - и доктору-убийце с той же болезнью: »у него не было такого

плохого чувства, как . . . или, если он вообще . . . способен на возбуждение чувств -

такой палач. В этих вещах отсутствовало эмоциональное напряжение,

эмоциональная вовлеченность. Который может каким-то образом заставить любого

человека, скажем так, стать убийцей. Он говорил о работе доктора Хоче и Биндинга

как о »мысленной подготовке« к такому отношению и даже сказал об убийстве

детей позже: »Вы не можете назвать это национал-социалистической программой,

вы не можете«. Как и многие другие врачи и ученые, он объединил свою

профессиональную пропаганду в рамках биомедицинского видения с

идеологической поддержкой нацизма во имя более широкого расового сообщества:

»В конце концов, вы не можете служить своему народу в 64-м

Падение на спину.« Он говорил о влиянии войны, о том, как »люди боялись,

что они тоже погибнут в результате военных событий«, и »не так много осталось для

страданий других людей - например, больных людей.« Здесь он выразил как

нацистскую точку зрения о том, что страдания, причиняемые душевнобольными во

время войны, были невыносимыми, так и реальный страх смерти, который он и

другие врачи испытывали в то время. Ситуация значительно осложнилась тем

фактом, что он находился в сильном личном конфликте по поводу того, должен ли

он теперь бросить свою работу в клинике для душевнобольных и пойти

добровольцем в вермахт во время войны. Этот конфликт в любом случае мог

вызвать у него чувство глубокого страха и вины, а именно из-за того, что он делал и

чего избегал, когда оставался в клинике для душевнобольных, и из-за того, что он

оставил, и того, что его ожидало, если он вернется в Вермахт, что он сделал и чего

избегал, когда оставался в больнице для душевнобольных, и из-за того, что он

оставил, и того, что его ожидало, если он снова вернется в Вермахт, что он в конце

концов, так и сделал. (Какое-то время он был освобожден от военной службы,

потому что его деятельность в программе »эвтаназии« позволяла ему быть

»самостоятельным«.) Несмотря на некоторую причастность к этому решению, он по

сути чувствовал себя частью закрытой системы власти и политики: его начальник

созвал заседание комиссии по Доктор и сообщил им о декрете фюрера об

»эвтаназии« и о работе »медицинской комиссии«, которая принимала

окончательные решения в отношении детей, подчеркнув, что все это было

»секретным делом Рейха«. Оба начальника, к которым он был приставлен,

представляли часть закрытой системы и »были убеждены, что это [проект убийства]

было правильным«; и это было время, когда, в отличие от сегодняшнего дня,

»боялись сделать что-либо против воли начальника«. После того, как однажды в

После того, как программа была запущена, среди коллег также не было разговоров о

программе: »Это была просто цепочка от высшего начальства, но никаких

обсуждений«, потому что было »табу« на разговоры о программе с кем бы то ни

было. Неопытный врач и молодой человек лет двадцати с небольшим, он чувствовал

себя одиноким и напуганным, и иногда его также охватывало чувство

разочарования (»Я не думал, что возможно, чтобы империя, которую я сам желал

создать, была способна на что-то подобное.65

нен«) и чувство »бесперспективности«. Его способ справиться с ситуацией

заключался в адаптации, то есть выполнении того, что от него ожидали. Одна из его

попыток приспособиться заключалась в том, чтобы погрузиться в свою

медицинскую работу. Он проводил в клинике по двенадцать-четырнадцать часов в

день, пытаясь »охватить все это, по крайней мере, с научной точки зрения. . . изучить

как можно более подробно, по возможности изучить все факторы, которые, скажем

так, становятся определяющими в развитии этого состояния, то есть изучить

родственников., вся семья для расследования.« Это привело к тому, что »врач

справился с ним«, но это также помогло ему закрепить его собственную

медицинскую ситуацию »как если бы«: то есть это помогло ему частично сохранить

иллюзию медицинской подлинности. Но он также знал, что он был замешан в чем-то

грязном, именно в убийстве детей - например, когда он задавался вопросом, почему

конкретный ребенок так много спал {»на самом деле так думали«), и он также знал,

что »это было незаконно«, что Приказы о том, что должны были делать врачи,

поступали сверху. И доктор Ф. позже публично признал, что главный врач рассказал

ему о приказе убить детей и что он (Ф.) знал о том факте, что заполненные им

бланки отчетов непосредственно привели к убийству. Он часто называл эти

заблуждения »дьявольскими«, добавляя - конечно, с его более поздней точки зрения,

но также и с намеком на его чувства в то время - что »либо ты врач, либо ты не врач«.

И: »Врач, независимо от его характера и возраста ". в конце концов, его на самом деле

воспитывают на этом все эти годы. Помогать больным, исцелять больных, а не

убивать больных.« Врачи в ситуации Элана Ф., безусловно, знали о взаимосвязи

исцеления и убийства, но не обязательно испытывали достаточно сильного чувства

вины, чтобы их можно было отговорить от участия. В случае с этим врачом

остаточное чувство стыда и вины усиливалось еще и тем, что он знал, что из врачей,

с которыми он работал, один отсидел пять лет в тюрьме, а другой, его бывший

начальник, был приговорен к смерти вскоре после войны. Его долг66

возможно, это чувство было усилено и нашими интервью: позже он

публично признал себя виновным и выразил убеждение, что в то время он должен

был сказать нацистским светилам, что программа »безумна« и превращает врачей в

чудовищ. Особенно показательным был его гнев — возможно, это был

единственный раз, когда он выражал гнев во время наших интервью - по отношению

к тем, кто с самого верха отдавал приказы убивать таких, как он, с самого низа: »Ну,

это, конечно, огромная разница, говорят ли люди, то есть пациенты, которые

выполняют это требование ". они не стоят того, чтобы на них жить, поэтому их

нужно было где-то убить . , , это еще одно требование, вы знаете, но выполнение его - вот в чем большая проблема. В конце концов, кто это делает! Я думаю, что это то,

что сделали себе джентльмены . , , которые выдвинули такие теоретические

соображения, они, конечно, не подумали об этом, нет ... Еще ни один юрист,

выносивший смертный приговор, действительно не вешал ни одного, не так ли . . . Я

могу сто раз сказать: >Это такая чушь, из этого никогда ничего не выйдет, так что . .

.< и т. Д., и т.п. Но из-за этого я все еще не в состоянии убить его, нет, нет«. Он описал

своего бывшего начальника как одного из тех »настольных преступников«, которые

побуждали других, таких как медсестры и подчиненные врачи, выполнять грязную

работу и попадали в затруднительное положение между дежурными и жертвами.

Доктор Ф. позже намекнул, что он сам присоединился к этой группе, попавшей в

ловушку посчитал. Его моральное замешательство выразилось еще в одной важной

форме: его отношение к образцам тканей, взятым у мертвых детей. Во время

убийств вскрытия проводил патологоанатом в клинике доктора Ф., а сам он время от

времени проводил исследования мозга своих предыдущих пациентов. Он сделал это,

как он объяснил, ». . . так что не только потому, что можно было, так сказать,

облегчить себе совесть, но и потому, что у вас был интерес к тому, чего не хватает

тому, о ком идет речь ". Что там происходит, почему он болен? В конце концов, чего

этого не хватает? . . . Почему ребенок слабоумный, почему он парализован? Так что,

значит, там уже был высокий научный интерес, я должен выделить это . . . «67

Другими словами, он и другие врачи следовали схеме, которая постоянно

повторяется на протяжении всего этого расследования: погружаться в

»медицинскую науку«, тем самым избегая осознания своей причастности к схеме

убийства и связанного с этим чувства вины. Кроме того, через несколько лет после

войны Ганс Ф. вернулся в тот же госпиталь и начал проводить более

систематические исследования своего »патологического материала«. Как он

объяснил мне, мозг всех вскрытых детей был бы »аккуратно помещен в

прозекторскую« клиники, независимо от того, были ли они убиты во время

программы »эвтаназии« или нет, и были бы некоторые, »где существовал научный

интерес«. Он сравнил свое решение исследовать эти мозги с решением современных

ученых: »Точно так же, как и я сегодня, когда умирает пациент, я говорю: да, это

интересная болезнь . , , Но я хочу знать, что там происходило, тогда я позволяю мозгу

забрать и это затем я приступаю к расследованию. Так было и тогда, нет«. Когда я

спросил его, задумывался ли он над этими более поздними разделами о том, что

случилось с детьми раньше, он уклончиво ответил: »Конечно, у вас, конечно, были

какие-то, ну, уже были мысли . , , не было«, - признался он. »Да, посмотрите на них,

они вспоминали отдельные случаи: это было то-то и то-то, это было то-то и то-то ...«

Хотя он объяснил, что нельзя указать, был ли это мозг убитого ребенка, он признал,

что »подозревать дело в том, что в тяжелых случаях, которые, скажем так, подпадали

под эту программу [»эвтаназии«] чисто диагностически и прогностически, часть

этих случаев, конечно, уже умерла насильственной смертью«. Политическая и

биомедицинская идеология доктора Ф. и его связь с определенными политическими

и медицинскими властями внесли существенный вклад в развитие это

способствовало его психологическим реакциям и, в конечном итоге, его участию в

программе убийств. Дальнейший вклад в его поведение внесло также

преобладающее в то время отношение немецкой - и не только немецкой -

психиатрии к психически больным пациентам в целом и к детям с тяжелыми

травмами в частности, очень отстраненное отношение, которое 68

был лишь условно способен воспринимать этих пациентов как людей. Более

того, бывшие пациенты, которые были в таком учреждении в детстве, описывали

атмосферу приюта не только как отстраненную, но и как жестокую и даже

садистскую, сообщали о телесных наказаниях за плохое поведение и поражении

электрическим током при ночном недержании мочи. Все это, несомненно,

усугублялось функцией учреждения убивать. Доктор Ф. был особенно уязвим к

крайнему медицинскому развращению из-за его тесных отношений с режимом, но

другие врачи, менее увлеченные нацистской идеологией, делали аналогичные вещи

в рамках этой структуры, что в той или иной степени усиливало психическую

установку, присущую каждому из них для обращения с Исцеление и убийство в

максимально возможной степени побуждает. »Самый простой метод«: Герман

Пфаннмюллер Наконец, были и другие экстремальные методы убийства детей.

Следующее описание принадлежит немедицинскому врачу, который осенью 1939

года посетил важное учреждение рейхскомиссариата в Эглфинг-Хааре, директор

которого доктор Герман Пфаннмюллер разработал метод голодания отобранных им

детей, а не раздачи им лекарств: »Следующее краткое выступление Пфаннмюллера

мне очень нравится в соответствии с напомним: Конечно, для меня, как национал

социалиста, эти создания (имеются в виду упомянутые дети) представляют собой

всего лишь бремя для нашего здорового народного тела. Мы убиваем (возможно, он

также использовал здесь перефразирующее выражение для этого слова "убить") не

ядом, инъекциями и т. Д., Поскольку иностранная пресса и некоторые господа в

Швейцарии получили бы только новый подстрекательский материал. Нет, наш

метод, как видите, намного проще и естественнее. С этими словами он вытащил

ребенка из кроватки с помощью медсестры, которой была поручена работа в этом

отделении. Затем, показывая ребенка, как мертвого кролика, он с видом знатока и

циничной усмешкой констатировал: на это уйдет еще 2-3 дня. Вид толстого

ухмыляющегося мужчины, сжимающего в мясистой руке хныкающее ребро, в

окружении других голодающих детей до сих пор отчетливо стоит у меня перед

глазами. Далее убийца затем объяснил, что применяется не внезапное лишение

пищи, а постепенное 69

Сокращение рационов. Одна дама, которая также участвовала в экскурсии, с

трудом сдерживаемым возмущением спросила, не будет ли, по крайней мере, более

быстрое умерщвление с помощью инъекций и т. Д. Более милосердным. Затем

Пфаннмюллер снова похвалился своим методом как более практичным с точки

зрения зарубежной прессы. Откровенность, с которой Пфаннмюллер раскрыл

вышеупомянутый метод лечения, для меня объяснима только как проявление

цинизма или грубости. Паннмюллер продолжал не скрывать, что среди детей,

подлежащих умерщвлению в соответствии с описанным ранее методом, были и

дети, не являющиеся психически больными, а именно дети еврейских родителей«33

Убийство взрослых Расширение программы от детей до взрослых означало, что

медицинское убийство стало официальным и общепринятым политическим

преступлением. Была проведена линия — политика, провозглашенная Гитлером в

его »Указе фюрера« от октября 1939 года. Несколькими месяцами ранее он вызвал к

себе Леонардо Конти, главу службы здравоохранения Министерства внутренних дел

Рейха, и начальника имперской канцелярии Ганса Ламмерса и изложил им (как

вспоминал Ламмерс) свои взгляды следующим образом: »Он заявил, что считает

правильным, чтобы недостойная жизнь тяжелых психически больных людей

устраняется вмешательством, повлекшим за собой смерть. Он привел, насколько я

помню, в качестве примеров серьезных психических заболеваний, при которых

психически больных можно было уложить только на песок или опилки, потому что

они постоянно оскверняли себя, случаи, когда больные переносили свои

собственные экскременты в рот и употребляли их в пищу ... Он также уточнил, что

это приведет к некоторой экономии на больницах, врачах и медперсонале. « 34

Таким образом, душевнобольные, изображенные в карикатурах, должны были таким

образом символизировать все то, что угрожало чистоте народа. Сам указ фюрера был

кратким: »Рейхсляйтер Булер и доктор медицины. Брандту * возложена

ответственность за расширение полномочий врачей, которые должны быть

назначены поименно, таким образом * Булер и Брандт к настоящему времени

заменили Конти и Ламмерса70.

что по усмотрению человека неизлечимо больным может быть

предоставлена благодатная смерть при критической оценке их болезненного

состояния«35 Указ фюрера, изданный в октябре, был датирован 1 сентября, чтобы

установить прямую связь с днем начала Второй мировой войны. Хотя в целом эту

ретроспективу можно объяснить убеждением Гитлера в том, что атмосфера войны с

большей вероятностью привлечет немецкое население к такой программе, на самом

деле между »эвтаназией« и войной существовала более глубокая психологическая

связь. Фанатичный доктор Пфаннмюллер объяснил это следующим образом: »Для

меня невыносима мысль о том, что лучшая, процветающая молодежь должна отдать

свою жизнь на фронте, чтобы обезображенные кровью асоциальные и

безответственные антисоциальные люди имели гарантированное существование в

приютах« 36. Нацисты придали своему биомедицинскому видению героический

статус, сравнимый с видением жизни в приютах. Война соответствовала. Концепция

Гитлера о том, что государство само по себе не является ничем и существует только

для того, чтобы служить на благо народа и расы, также относилась ко всем наиболее

важным начинаниям государства, в первую очередь к его трансцендентному

военному предприятию. Медицинское убийство не было частью войны, но сама

война была частью более широкого биомедицинского видения, другой частью

которого была »эвтаназия«. Или, выражаясь иначе, фундаментальный импульс

войны также был связан с эволюцией от стерилизации к прямым медицинским

убийствам и геноциду. Тем не менее Гитлер и другие нацистские лидеры осознавали

тот факт, что они предприняли драконовские, хотя и необходимые, на их взгляд,

меры, к которым немецкая общественность и даже официальная государственная

бюрократия были еще не совсем готовы. Вот почему указ фюрера был написан на

личных канцелярских принадлежностях Гитлера, как будто он [считал] »смерть

многих тысяч больных своим личным делом, а не решением главы государства«.37

Или, можно сказать, он считал себя пророком, чье расовое видение выходило за

рамки государственного устройства и, таким образом, сводило на нет все его усилия.

он требовал, чтобы он избегал бюрократического аппарата и решал проблему

напрямую.71

Его способ сделать это заключался в том, чтобы обратиться

непосредственно к врачам. Было неизбежно, что таким образом он в конечном итоге

создал новую изощренную бюрократию, которая была одновременно медицинской

и убийственной. Приняв решение доверить программу Карлу Брандту, а не Конти

(который, как министр здравоохранения и рейхсфюрер здравоохранения, на самом

деле имел бы право на это по логике вещей), Элитлер выбрал своим »личным

врачом и близким доверенным лицом«. Подобные личные причины, вероятно,

продиктовали выбор Филиппа Булера, который, как руководитель канцелярии

Гитлера и полностью преданный ему сотрудник, должен был руководить

программой вместе с Брандтом. Говорят, что еще одной причиной такой

договоренности был его страх, что в противном случае »различные радикальные

гауляйтеры . . . радикально и без консультации с врачом« узурпируют руководство

программой, что они впоследствии и сделали.38 Для Гитлера это означало

сознательное предпочтение »партийной дисциплины« перед государственным

аппаратом, который по-прежнему предъявлял некоторые требования к

юридическим процедурам и финансовой предсказуемости; это также означало

выбор процедуры, которая обещала наивысшую степень секретности. Но самое

главное, эти договоренности позволяют понять, насколько импульс убивать

психически больных пациентов уже укоренился в умах нацистских лидеров и

насколько они были полны решимости сохранить программу в рамках медицинских

каналов. Не только Брандт и Булер, но и доктор Герберт Линден из Министерства

здравоохранения Рейха и доктор Гравиц, рейхсфюрер СС, принимали активное

участие в отборе врачей на руководящие должности. Их критерии включали

близость этих врачей к режиму, их высокий авторитет в медицинской профессии и

их известную симпатию к »эвтаназии« или, по крайней мере, их радикальную

позицию в вопросах евгеники, вероятно, в таком порядке. В этот круг были

включены различные врачи, уже имевшие отношение к программе детской

»эвтаназии« (Унгер, Хайнце и Пфаннмюллер), а также ряд психиатров, имевших

определенную известность в академических кругах, например, профессор Вернер

Хейде из Вюрцбурга, профессор Карл Шнайдер из Германии, профессор Карл

Шнайдер из Германии, профессор Вернер Хейде из Вюрцбурга, профессор Карл

Шнайдер из Германии, профессор Вернер Хейде из Вюрцбурга, профессор

Гейдельберг, профессор Макс де Кринис из Берлина и профессор Пауль Нитше из

государственного учреждения Зонненштайн. Ан72

дере, как и Фридрих Меннеке, были в первую очередь нацистскими

психиатрами. Гейде стал представителем Брандта и руководил программой, а Нитше

стал его помощником, а затем и его преемником.39 На этих ранних конференциях

Брандт был представлен как медицинский руководитель программы; зачитывался и

иногда представлялся указ Гитлера фюреру (»Думаю, я видел под ним подпись

Адольфа Гитлера«, - свидетельствовал позже Меннеке). Было тщательно разъяснено,

что официального закона не существует, потому что Гитлер считал, что такой закон

только даст материал для вражеской пропаганды, что, однако, назначение Булера и

Брандта в указ Гитлера было равносильно закону и что участвующие в нем врачи

будут защищены от юридических последствий. Один из участников позже

утверждал, что основное внимание уделялось только убийствам безнадежно

психически больных пациентов: »Те случаи, которые мы в психиатрии называем

термином" выжженные руины ".« 40 Но многие из присутствующих знали взгляды

Гитлера на устранение генетически неполноценных людей в целом. Хотя термин

»недостойная жизнь« использовался постоянно, другому врачу было »не совсем

ясно, где проходила линия«.41 Было уделено большое внимание тому, чтобы

пациенты прошли сложную процедуру медицинского обследования перед тем, как

их убили. И вся программа должна быть »строго засекречена«. На этих важных

ранних конференциях только один врач - Макс де Кринис - отказался (и то только по

тактическим соображениям [ср. Стр. 141 и далее]), чтобы в полной мере участвовать.

Общая реакция была такова, что »никто не выразил обеспокоенности по поводу этих

мер. Никаких возражений не последовало« 44. В конце концов, секретной была

только сама программа убийства, но не идея. Несколькими месяцами ранее, в апреле

1939 года, в полуофициальном нацистском журнале появилась статья, в которой

говорилось, что, вероятно, было бы желательно уничтожить миллион человек.43

Организация убийства в отличие от детской программы »эвтаназии « относилась к

так называемой программе Т4, которая в основном была нацелена на взрослых,

страдающих хроническими заболеваниями 73

пациенты были нацелены на привлечение буквально всей немецкой

психиатрии и смежных областей общей медицины. Маскировочной организацией,

созданной для медицинского убийства, была Reichsarbeitsgemeinschaft Heil- and

Safeanstalten (RAG), штаб-квартира которой находилась в берлинской канцелярии в

Тиргартене № 4, от чего произошло кодовое название »T4« для программы для

взрослых. Руководящая группа, состоящая из психиатров и административных

служащих, составила отчеты и при поддержке Министерства здравоохранения Рейха

распространила их не только по всем психиатрическим учреждениям, но и по всем

больницам и домам престарелых для хронических пациентов. (Узор изображен на

странице напротив.) Ограниченное пространство, отведенное для раскрытия

информации о биографии и симптомах пациентов, а также сопроводительное

письмо к нему создавали впечатление, что статистическое исследование

проводилось в административных и, возможно, научных целях. Это впечатление еще

более усиливалось тем фактом, что отчетный лист для пациентов сопровождался

отчетным листом учреждения, в котором в основном упоминались такие вещи, как

годовой бюджет, количество коек и количество врачей и медсестер. Ужасная правда

была в лучшем случае очевидна из-за большого значения, придаваемого »точному

указанию типа занятости« пациентов, а также из-за выделения следующих четырех

категорий: 1. Пациенты, страдающие определенными заболеваниями и не

способные работать, соответственно, могут быть использованы только для

выполнения простых механических работ. Этими заболеваниями были

»шизофрения, эпилепсия, старческие заболевания, невосприимчивый к лечению

паралич и другие заболевания Lues, слабость любой причины, энцефалит, болезнь

Хантингтона и другие неврологические конечные состояния«. 2. Пациенты, которые

находились в клинике не менее пяти лет подряд. 3. Пациенты, содержащиеся под

стражей в качестве психически больных заключенных. 4. Пациенты, которые не

имеют »немецкого гражданства« или не имеют "немецкого гражданства"

соответственно. »Не немецкой или родственной крови«. Были даны

дополнительные указания по заполнению столбца о занятости. Это включало,

например, запись »Пациент74

The text on this page is estimated to be only 25.70% accurate

Часто с 6d)retbmafd)в наборе есть 1 Cfoe. 5lr. . . Sftome о Slnjtalt: . в: Sor- unb

gunamt 8 пациентов : . ®eburt6batum: . .Местонахождение: Cefjter Sbohnгород: . lebig,

oerfj., Berte, ob. gefep. : . fionf. : . Wnfdjrift b. itädjfien «ingeb.: . SRegelmäjjig Sefucf» unb

Bon teem (Hnfcbrift):. Сормунб обер кормит (стамес, Slnfdfrift): плавсредства: . . . . . . ©с

тех пор, как он появился в Северной Америке.: ... 3» анбен Синжлнитеновый чай,

слишком невкусный: . ©с самого начала: . . Обычно не загружается: 2»iHing ijj . - . .

®eifle8танфе Слутсбертеанбетте: . Диагностика : . . . гауптфпсимптомы : . Что-то

вроде того, что вы прикованы к постели? гггг; fe ^r беспокойный? jjg • • • in feftem

gauSi ^ . Серпери. unljcilb. Гейбен : ^ . Эригсбеф^аббат : ^ . Будьте ©cbijopljrenie :

grifdjfaU . , Снбюфианб — . _.... хорошо переводить, например . . Будьте ©dj»ad)финн.

bebil: . . imbejiH: . . . 3biott. . Будьте βpilepfie: pfpdj. эранберт . бурд))Ниттлид)часто

говорят о том, что фениленовые водоросли: Флегер заблуждается . . . . - .

неискушенный . . . Дляжернпие, Гарбиахоль, Уралатия, ©алБарфан Уфит.):

'Постоянный успех: ^ (Пение на ®Рутиб § 51, § 42b ©tr®С. уфро, , бурд): . Делитт: .... .

более экологичные преступления: . $Irt bcr ©cfc^справка: (®подробная информация

о работе без ссылки на IMrbeitaleiftu ng, j. 18. желтая работа, leiflet nidjt Diel. —

©djloffetei, хороший ftadjрабочий. — Есть неподтвержденные данные, мертвая

работа 5au«, фонбетн однотипный: 8-я уборка уфро. всегда указывайте, использует

ли bauemb, $часто выше только jeittoeife.) 3ji с помощью sntlaffung можно вычислить

ju : Semerfuttgen : запускает Sfiaiim iii fteijulnfeit. , Место, дата (llnteifi^ttft be( где 1 1

cfje n Gelter! ob et feind Oeitnted) i) Deuifdjeit ober artoetroanblen SQIutee

(beutfe^blfltia), 3ube, jübif^et SDlif^iing I. obet II. «tobe«, Sieget (Süffling), 8igeuner

(»ffilifdjling) uf». G MH 40 IC 75

десять в более высоких диетических категориях, которые недостаточно

работают, несмотря на то, что способны на это«. С середины 1940 года эти

регистрационные листы должны были заполняться не только для пациентов,

подпадающих под одну из четырех категорий, но и для всех пациентов в этих

клиниках.44 С самого начала отчетные листы заполнялись ненадежно.

Предполагалось, что они должны быть быстро возвращены, и каждый врач клиники

должен был заполнить 1500 регистрационных листов за две недели. Некоторые

врачи изначально неправильно понимали цель отчетных листов и поэтому

предоставляли преувеличенно серьезные сведения о состоянии пациентов, чтобы

тем самым уберечь их от того, что они считали запланированной выпиской из

клиники в сочетании с назначением на работу. Степень, в которой психиатры

продолжали не верить в происходящее - в основном потому, что они не хотели в это

верить - можно понять из описания, которое один из ведущих профессоров

психиатрии позже дал о своей реакции на слух о том, что пациентов »подвергают

эвтаназии«: »У меня есть слух, что полностью невероятно держится ... Полагая, что

из регистрационных листов не было видно ни малейшего повода для такого

действия . . . я представлял предполагаемое действие таким образом, что

выздоравливающие или даже трудоспособные больные должны быть отделены от

неизлечимых, чтобы иметь возможность лучше обеспечивать первых питанием, а

последних . . . только с помощью обеспечивать их самыми необходимыми

продуктами питания для жизнеобеспечения ... Они [мои сотрудники] позволили мне

убедить их, так что мы все без каких-либо аргументов рассмотрели действие

протокола с вышеуказанной точки зрения«45. »Экспертная экспертиза« отличалась

от »программы детской«эвтаназии" тем, что три медицинских (в основном

психиатрических) органа были составлены из независимо друг от друга, члены

круга руководства проекта вынесли свои суждения. От четырех до пяти копий

каждого полученного бланка отчетности составлялись в Министерстве внутренних

дел Рейха, по одной для каждого из этих трех »оценщиков«, а четвертая и, при

необходимости, пятая - для последующего судебного разбирательства по делу о

смерти, при этом оригинал, как правило, оставался в Центральном архиве. Каждый

рецензент вписал в рамку в черном цвете в левом нижнем углу листа либо » + «,

означающее смерть, либо »-«, означающее жизнь, синим карандашом, или »?«,

обозначающий 76

иногда к нему добавлялся комментарий, чаще всего »рабочий«. Затем он

добавил к знаку свои инициалы. Работа этих рецензентов выполнялась еще более

хаотично и поверхностно, чем первоначальное заполнение этих отчетных листов,

если это вообще было возможно. Каждый врач получал не менее ста листов

отчетности за один раз; например, Пфаннмюллер должен был сделать 2109 таких

оценок один раз в течение 17 дней. И снова они не проводили никаких

обследований, не имели доступа к историям болезни и основывали свои решения

исключительно на регистрационных листах. Их случайные разногласия касались

только определений и основных принципов, и на них постоянно оказывалось

давление, чтобы они выбрали смерть. Один рецензент вспомнил общий принцип,

согласно которому »в случае сомнений или в крайних случаях истечение срока

действия приводило к действию, то есть он [Брэк] выходил за рамки . , , точка

зрения, приемлемая с медицинской точки зрения. Другому рецензенту пришел в

голову аналогичный принцип: »Было указано, что при проведении экспертизы

следует проявлять не мелочность, а щедрость в смысле положительного

заключения« 46. Те же »рецензенты« иногда входили в состав специальных

медицинских комиссий, которые якобы служили для обеспечения дальнейшего

медицинского контроля, но, скорее были медицинским прикрытием для ускорения

механизма программы, особенно на случай, если кто-то где-то столкнется с

неуправляемостью, сопротивлением или даже отговорками из-за нехватки времени

и персонала для административной работы. Так, например, был случай с домами

престарелых в Нойендеттельсау в Баварии, разветвленной группой учреждений,

которые должны были заполнить 1500 регистрационных листов за четыре недели.

После того, как ходатайство о продлении срока до возвращения главного врача

больницы было отклонено из поездки, комиссия появилась менее чем за день до

предупреждения; он состоял из одного оценщика и шестнадцати молодых мужчин и

женщин, половина из которых были студентами-медиками, а половина -

секретарями. Студенты-медики заполнили регистрационные листы, использовали

материалы дела для получения негативной информации, даже если она больше не

была точной, и работа77

тетен полностью независим от врачей приюта. Эти студенты иногда

совершенно поверхностно расспрашивали медсестер о пациентах, опускали ответы,

содержащие благоприятную информацию, под стол, а иногда в своих отчетах

переворачивали то, что им рассказывал медперсонал, на противоположное. Когда

»председателю комитета« (оценщику) сообщили, что студенты предположили, что

все случаи умственной отсталости будут одинаково тяжелыми, потому что все они

были указаны в материалах дела как »чепуха« (в соответствии с более ранней

терминологией), он согласился обратить на это внимание в будущем, - но несколько

сотен регистрационных листов уже были заполнены в соответствии с ошибочными

представлениями студентов. По оценкам, за неделю, проведенную членами

комитета в больнице, они стали причиной смерти более 1000 пациентов.47

Отмеченные бланки отчетов были отправлены »главному оценщику« для

окончательного рассмотрения, и эту функцию сначала выполнял только Хейде, но

позже также Нитше и, вероятно, Линден. на этом этапе вопросительные знаки

больше не ставились; этот окончательный оценщик также никоим образом не был

связан с предыдущими оценками. Хотя его подпись была сделана только для

проформы, она означала печать высшей власти не только программы, но и немецкой

академической психиатрии, потому что подписавший был, как правило,

выдающимся профессором. Насколько известно, ни на одном из этапов этих обзоров

не было никаких официальных письменных указаний.48 Психиатрических

госпитализаций: »Белые халаты и сапоги СС« Транспорт был искаженной картиной

психиатрической госпитализации. Организация, созданная для выполнения этой

функции, »Некоммерческая организация Kränkentransport GmbH« или сокращенно

Gecrat, разослала »списки транспортных средств« в больницы, из которых она

намеревалась вывозить пациентов; она дала инструкции, чтобы пациенты

путешествовали вместе со своей историей болезни, личным имуществом и списком

ценностей, хранящихся у них на хранении; и она определила, что те пациенты, для

которых длительные78

повторный транспорт может быть опасным для жизни, его нельзя

перевозить (что было не более чем демонстрацией хороших медицинских обычаев и

на самом деле служило для того, чтобы избежать неловкой ситуации, когда пациент

скончался в дороге). В автобусах дежурил персонал СС, часто в белой форме или

белых халатах, чтобы выглядеть как врачи, медсестры или медицинский персонал.

Поступали сообщения о »мужчинах в белых халатах и сапогах СС« - комбинация,

которая выглядела просто как навязчивое изображение программы »эвтаназии« в

целом.49 Чтобы скрыть пациентов от глаз общественности, окна автобуса были

выкрашены в черный цвет. соответственно, были занавески или жалюзи. Цель

поездки держалась в секрете от медицинского персонала учреждения, из которого

были забраны пациенты, и, конечно же, от пациентов. Охранники СС в автобусах

имели при себе специальные удостоверения личности, которые позволяли им

беспрепятственно проходить все проверки. Первоначальная практика перевозки

пациентов непосредственно в центры смерти была отменена через некоторое время

в пользу наблюдательных или переходных учреждений - часто крупных

государственных больниц, расположенных рядом с центрами смерти, - где пациенты

проводили короткое время, прежде чем их отправляли умирать. Обсерватории,

создание которых началось еще при Гейде, вероятно, способствовали лучшему

составлению расписаний, сохраняя при этом видимость медицинского контроля,

позволяющего избежать ошибок, в то время как на самом деле никаких реальных

расследований или наблюдений не проводилось.50 Кроме того, они, казалось, были

выражением стремления к бюрократической мистификации, которая еще больше

препятствовала автономному существованию и возможности обнаружения

пациентов, а также, в значительной степени, их семей. эта бюрократическая

мистификация усугублялась письмами семьям пациентов: сначала сообщение о

направлении »в связи с важными военными действиями«; затем второе письмо

после прибытия пациентов в центр убийств, в котором сообщалось об их

»благополучном прибытии« и сообщалось, что »причины, связанные с обороной

рейха« и »нехватка персонала, вызванная условиями военного времени . , , в

настоящее время« 79

Посещений или ответа на запросы любого рода, хотя семья будет

немедленно проинформирована о любых изменениях в состоянии пациента или

порядке посещения. Второе письмо было подписано вымышленным именем либо

врачом-убийцей, либо руководителем центра убийств. Третье письмо, отправленное - снова под вымышленным именем из отдела писем с соболезнованиями - всего

через несколько дней, а может быть, и недель, содержало уведомление о смерти

пациента.51 »Шприц находится в руке врача« Как правило, пациенты уже

скончались в течение 24 часов после прибытия в центр убийств. Согласно девизу,

сформулированному доктором Виктором Брэком, руководителем отделения II

»эвтаназии«, в программе Т4 фактическое убийство должно было быть совершено

врачом: »Шприц находится в руке врача.« 52 Однако в большинстве случаев врачи

вообще не делали уколов, а открывали газовый кран. Было шесть основных центров

убийств — Хартхайм, Зонненштейн, Графенек, Бернбург, Бранденбург и Хадамар.

обычно это были переоборудованные клиники для душевнобольных или дома

престарелых; по крайней мере, один из них был тюрьмой. Они были расположены в

отдаленных районах и имели высокие стены — некоторые из них изначально были

старыми замками. так что то, что происходило внутри них, было нелегко наблюдать

снаружи. »Разгрузка автобусов там могла производиться таким образом, чтобы ни

крики больных, ни какие-либо другие действия не могли проникнуть во внешний

мир.« 53 В нем говорится, что Гитлер сам решил использовать угарный газ в

качестве метода убийства по так называемому медицинскому совету доктора Гейде.

Это решение последовало за экспериментом, проведенным в Бранденбурге весной

1940 года после того, как он был преобразован из тюрьмы в центр убийств.

Убийство с помощью инъекций (с использованием различных комбинаций морфина,

скополамина, кураре и цианида) было напрямую связано с убийством 80

сравнили использование угарного газа. Карл Брандт, »очень

добросовестный человек, который очень внимательно относился к своим

обязанностям«, потребовал этого эксперимента; и он, и сам Конти назвали

инъекции »символическим выражением того, что они, как самые ответственные

врачи в рейхе, сами также приступили к практическому выполнению задачи

фюрера« 54. От четырех до шести пациентов, получивших инъекции (»максимум

шесть»), »умирали очень медленно«, и некоторым из них пришлось сделать еще

несколько инъекций. Напротив, газ работал отлично. Первая нацистская газовая

камера была построена под наблюдением комиссара уголовного розыска Кристиана

Вирта, который был передан персоналу Т4. Объект включал в себя имитацию

душевой с сиденьями, при этом угарный газ поступал извне через две

водопроводные трубы с небольшими отверстиями. Присутствовали два химика СС,

получившие докторскую степень, один из которых отвечал за управление газовым

краном. Другой, Август Беккер, рассказал, как от 18 до 20 человек были доставлены

голыми в »душевую«: через глазок он заметил, »что примерно через минуту люди

опрокинулись или лежали на скамейках. Никаких сцен или беспорядков не

происходило.« Еще через пять минут в помещение был подан свежий воздух; затем

эсэсовцы использовали специальные носилки, которые механически заталкивали их

в печи крематория без дальнейшего физического контакта. Техническая

демонстрация была проведена перед избранной аудиторией, набранной из числа

врачей и административных специалистов проекта по медицинскому убийству.

После демонстрации техники доктору Ирмфриду Эберлю, только что назначенному

руководителю учреждения в Бранденбурге, он взял ее на себя »самостоятельно и

под свою ответственность«. И Брэк, и Брандт выразили удовлетворение

экспериментом, при этом Брандт подчеркнул, что »только врачи должны проводить

эти газификации«.55 Я назвал эти первоначальные отравления газом и

экспериментами, и демонстрациями, потому что более поздние показания -

например, замечательное выступление Брандта на Нюрнбергском процессе над

врачами - ясно показали, что они были и тем, и другим одновременно. Брандт сказал,

что первоначальный план предусматривал убийство путем введения наркотических

средств до тех пор, пока не будет установлено, что наркотик81

бантеры вызвали потерю сознания, но смерть наступила только через

определенное время. Альтернативное предложение использовать угарный газ было

сделано психиатром (вероятно, Хейде) (что, в свою очередь, привело к только что

описанной демонстрации). Брандт вспоминал, что ему не понравилась эта идея,

потому что у него сложилось впечатление, что »весь этот вопрос ... можно

рассматривать только с медицинской точки зрения« и что »в медицинском

представлении ... угарный газ никогда не играл никакой роли«. Таким образом,

убийство газом значительно затрудняло поддержание медицинской ауры. Брандт

позволил себе изменить настроение, вспомнив личный опыт отравления угарным

газом, когда он потерял сознание, »ничего не чувствуя«, и понял, что угарный газ

был бы »самой гуманной формой смерти«. Тем не менее, он был обеспокоен тем, что

этот метод требовал полного изменения медицинских представлений, и долго думал

об этом, проверяя свою совесть. Он сообщил Гитлеру о разногласиях по поводу этих

двух методов, а позже вспомнил, что фюрер спросил его, какой из двух методов был

более гуманным. »Мой ответ был ясен«, — засвидетельствовал Брандт, и другие

ведущие врачи программы согласились с ним. Брандт завершил эту часть своего

заявления размышлением о прорывах в медицине: »Это просто пример того, [что

происходит], когда в истории медицины делаются большие успехи. Есть случаи

хирургического вмешательства, на которое сначала смотрели с презрением, но

потом позже узнали и провели. Именно здесь задача, поставленная государственной

властью, дополняла медицинское понимание этой проблемы, и необходимо было с

чистой совестью найти фундаментальный метод, который мог бы удовлетворить

эти два элемента«. 50 Оставляя в стороне самообвинение и ретроспективную

мифологию отца и сына в его ранних отношениях с Гитлером. ведет описание

Брандта подводит нас непосредственно к сути участия врача в медикализованном

убийстве82.

Бюрократия медицинского обмана На протяжении всей программы

»эвтаназии« старшие врачи отвечали за принятие принципиальных и

индивидуальных решений, выступая в качестве старших советников и свидетелей

экспертов, в то время как более молодые врачи занимались фактическим убийством.

В любом случае, эта картина проистекает из сообщений доктора Ганса Ф. в связи с

убийствами детей, когда даже несколько более старшие главные врачи либо

отдавали прямые приказы, либо делали зловещие намеки. Но эта закономерность

была еще более верна для взрослых пациентов. Везде, где к убийствам были

причастны опытные врачи, их быстро заменяли молодые люди, а некоторых

молодых врачей быстро продвигали на более высокие должности. Врачи-убийцы

были выбраны для выполнения этой задачи совершенно очевидно из-за сочетания в

них неопытности и политического энтузиазма.57 Например, доктору Эберлю в

Бранденбурге было 29 лет, когда ему впервые было поручено провести

газификацию. Человеку, которого позже назначили его ассистентом, доктору

Аквилину Ульриху, было всего 26 лет. Ульрих засвидетельствовал, что его задание

едва ли требовало каких-либо медицинских знаний. Он и Эберль провели не более

чем »поверхностный осмотр« обнаженных пациентов в вестибюле газовой камеры,

что, по его мнению, в то время было »необъяснимым«; позже он обнаружил, что ». . .

присутствие врача в этот момент должно было успокоить душевнобольных и

помочь им восстановить душевное равновесие". Чтобы замаскировать процесс

убийства«.58 Другой врач, который сначала работал помощником в центре убийств,

был проинструктирован своим непосредственным начальником о том, что »по

закону врач должен наложить последнюю руку, и поэтому он все равно должен

проверять прибывших таким образом. Позже доктор Нитше, один из »главных

оценщиков«, сообщил ему, что эти проформа-»> обследования< перед камерой

смертников служили прежде всего для успокоения собственной совести врача,

который должен был совершить убийство«59 Нацисты совершенно очевидно

осознавали психологическое значение медицинского »как если бы«.-Ситуация для

вовлеченных врачей в сознании. В общем, »обследование« заключалось в том, что

врач просто определял, совпадают ли пациент и больничный лист 83

- итак, был ли убит правильный человек — и воспользовался

возможностью, чтобы решить, какой неправильный диагноз будет уместен для

свидетельства о смерти, которое будет выписано вскоре после этого (что, таким

образом, было правдоподобно, учитывая историю болезни и внешний вид

пациента). Было чрезвычайно редко, чтобы решение о смерти пациента было

изменено даже в то время. Несколько случаев были связаны с пациентами, которые

в той или иной форме оказались пострадавшими от войны.60 Основное значение

этого псевдодоказательства заключалось в медицинском обосновании убийства.

Очевидно, что многие пациенты были одурачены. Один человек, работавший в

центре убийств в Хадамаре, рассказал, что пациент, которого он знал много лет,

сказал ему по дороге в газовую камеру: »Теперь нас хорошенько вымоют, а нам

дадут и другую одежду . , ,«61 Если пациенты не были одурачены и Когда они

оказали сопротивление, их быстро обуздали с помощью физической силы, хотя даже

этот подход все еще казался похожим на обычное обращение с психиатрическими

больными. То, что произошло после этого, иллюстрирует ответственность врача за

весь процесс убийства: »После закрытия дверей вентилятор отсасывал воздух из

газификационной камеры, тот же врач, который ранее проводил> обследование <,

пропускал угарный газ в течение примерно 10 минут и наблюдал за его действием

через небольшое окно. Как только, по его мнению, произошла смерть заключенных,

он приказал очистить газификационную камеру. Для этого сначала в помещение с

помощью вентилятора вводили свежий воздух и вытесняли газ. От начала

газификации до повторного открытия газификационной камеры прошел в общей

сложности час. Поскольку тела предназначались для вскрытия, их перенесли в

специальное помещение для вскрытия. Однако подавляющее количество тел было

немедленно отправлено в мусоросжигательные печи и там сожжено. 62 Говоря о

»гуманности« такого способа убийства, подчеркнутой Брандтом, другой человек,

работавший в Хадамаре, который видел через боковое окно газовую камеру, сказал:

»Это было ужасающее зрелище, когда больные умирали после 84 лет ".

а после обвис и развалился. Я никогда больше не потеряю и не забуду это

зрелище« 63 Мы увидим, что описанная последовательность событий и центральная

роль, которую в ней сыграли врачи, были удивительно похожи на убийства в

Освенциме. Учитывая медикализацию убийства, каждое свидетельство о смерти

должно было быть подделано. Самым важным принципом выбора неправильной

причины смерти была медицинская достоверность: нужно было найти заболевание,

соответствующее предыдущему физическому и психическому состоянию

рассматриваемого пациента, то есть заболевание, жертвой которого он или она

могли стать. Выбранные причины смерти могли включать практически что угодно

— инфекционные заболевания, пневмонию, заболевания сердца, легких, мозга или

других важных органов. Умение правильно подделывать документы было важной

частью »медицинского опыта« врачей-убийц, и младшие научились этому во время

своего »обучения« у своих медицинских руководителей и предшественников. В

качестве подспорья были даны письменные рекомендации, в которых содержались

важные и необходимые для правдоподобия подробности. Вот как, например,

говорилось о сепсисе (заражении крови), который мог быть вызван бактериальной

инфекцией кожи: »Наиболее целесообразно рассчитать 4 дня для основного

заболевания и 5 дней для последующего сепсиса. Однако целесообразно не

использовать их на пациентах, которые сами по себе смущающе чисты.

Предпочтительно его можно выбрать у молодых, энергичных пациентов, которые

легко смазывают, однако у этих пациентов общая продолжительность основного

заболевания и фактической причины смерти должна составлять 7-8 дней, поскольку

у этих пациентов кровообращение относительно устойчиво « 64. Не будет

преувеличением, если будет сказано, что первичная - и, возможно, самая

продолжительная - циркуляция крови - это единственная - медицинская функция

врачей-убийц заключалась в определении наиболее вероятной ложной причины

смерти в свидетельстве о смерти каждого пациента. Поддержание этих медицинских

иллюзий потребовало большой бюрократии обмана. Так, например, в каждом центре

убийств имелся »специальный загс« с подразделением, особая задача которого

заключалась в определении подходящей даты смерти для каждого пациента85.

В свидетельствах о смерти, составленных врачом, всегда указывалась дата

смерти, чтобы это подразделение могло ее указать. Основываясь на своих

»временных картах« и »регистрах смертей«, они смогли предотвратить регистрацию

большого количества смертей в определенном месте в течение определенного

периода времени.65 Эта бюрократическая волокита обмана простиралась — можно

сказать, по логике вещей — вплоть до праха кремированных пациентов, который

был небрежно брошен вместе, так что урны, которые получали семьи умерших

пациентов, содержали прах умерших, которые не были их родственниками. (Семьям

сказали, что немедленная кремация была необходима, особенно во время войны, из

соображений общественного здравоохранения.) Один из руководителей программы

позже сообщил, что »из соображений благочестия« он выразил решительный

протест, когда эта мера должна была быть предпринята из-за приказа о том, что

трупы больше нельзя сжигать поодиночке. Он утверждал, что сказал начальнику,

ответственному за приказ: »Если немецкий народ и простит вам все, но этого он вам

не простит.« 66 Хотя можно скептически отнестись к этому инциденту,

воспроизведенному по памяти, тем не менее он, возможно, заставил остальную

часть сознания, существовавшего даже в то время, осознать то отсутствие

благочестия, которое таило в себе это последнее врачебное заблуждение. Было

неизбежно, что бюрократия обмана также допускала ошибки: например, одна семья

получила две урны; другой сообщили, что пациент, у которого ранее был удален

аппендицит, умер от аппендицита; и снова другая семья была проинформирована о

смерти пациента, который вовсе не был убит, но все еще был жив, и физически

чувствовал себя хорошо. Эти бюрократические ошибки упоминались в нацистских

документах, в которых критически высказывались о способе реализации программы

и призывались »проявить немного больше такта«.67 Но »ошибки« были отчасти

результатом собственных конфликтов и противоречий режима в отношении

принципа секретности. Несмотря на изощренный обман на всех уровнях управления

и обещание вечных 86

В соответствии с секретностью, которую должны были соблюдать все

участники убийства, посторонние - например, местный гауляйтер и другие видные

нацистские деятели в Хартхайме - были приняты в нескольких центрах убийств, и

им иногда разрешалось присутствовать при убийстве пациентов. Эти и другие

бюрократические противоречия были связаны с неопределенностью официального

взгляда на программу, а именно на необходимую, но труднодоступную для

населения программу. К этому добавилось осознание того, что, с одной стороны,

программа была грязной, уродливой и неприемлемой (и поэтому ее необходимо

было скрывать при любых обстоятельствах), но, с другой стороны, она представляла

собой освобождающую терапию для расы (и, следовательно, могла быть

продемонстрирована публично). Вполне возможно, что нацистские врачи и их

помощники в обманчивой бюрократии культивировали все три концепции

одновременно. Новые методы и убийства евреев: Т4 в Польше и »окончательное

решение« С самого начала программы Т4 еврейские пациенты рассматривались как

особая группа. За короткое время они стали жертвами гораздо более широкой

нацистской политики истребления. Это был период (с конца 1939 по начало 1940

года), когда была разработана идея »уничтожения еврейства в целом«. Вскоре после

поражения Польши от немецкого вермахта (сентябрь 1939 г.) Гейдрих планировал

построить в Люблине »еврейский заповедник«. Правда, этот план так и не был

реализован, но зимой 1939-40 годов в Польшу из Австрии, Богемии и Моравии

начали прибывать депортационные поезда с евреями (которые не были

душевнобольными пациентами).68 Хотя план Мадагаскара (названный так в честь

острова как »заповедника« для евреев) все еще частично рассматривался, в

партийных кругах все больше и больше говорилось о »радикальном решении«

»еврейской проблемы«, которое позже превратилось в так называемое

окончательное решение.69 В рамках программы T4 заключенные еврейских

приютов в Германия не должны были соответствовать нормальным критериям

медицинского умерщвления 87

(Психическая слабость или шизофрения, продолжительность пребывания в

клинике, трудоспособность и т. Д.). С ними »не требовалось особых консультаций и

обсуждений«: »Без исключения уничтожение этой части заключенных лечебницы

было логическим следствием начатого »радикального решения< еврейской

проблемы.« 70 Только на этом этапе прямое медицинское убийство позволило точно

мысленно предвидеть окончательное решение: все евреи должны быть убиты -

мужчины, женщины и дети - только за то, что они были евреями. Для нацистов

еврейские душевнобольные занимали особое положение среди всех жертв нацистов,

потому что они воплощали в себе как »опасные гены« в индивидуальном

медицинском смысле, так и »расовый яд« в коллективном этническом смысле.

Систематическое лечение Т4 немецких евреев началось в апреле 1940 года с

объявления Министерства внутренних дел Рейха о том, что в течение трех недель

должен быть составлен список всех еврейских пациентов. В июне произошли первые

отравления евреев газом. 200 мужчин, женщин и детей погибли на объекте в

Бранденбурге, куда их перевезли шесть автобусов Gecrat из учреждения Берлин-Бух.

В июле последовали новые убийства. 30 августа был издан новый приказ

Министерства внутренних дел Рейха, согласно которому евреи должны были

направляться в различные центры в зависимости от того, где они жили. Было

объяснено, что сотрудники приюта и родственники арийских пациентов жаловались

на то, что их лечили и размещали вместе с евреями.71 Баварским сборным лагерем

был Эглфинг-Хаар, где доктор Пфаннмюллер однажды с гордостью заявил: »В мое

учреждение не допускаются евреи!« 72 Теперь доставленные евреи были помещены

в два специальных дома (разделенных по признаку пола, а не тяжести заболевания)

и использовались для пропагандистских фильмов, которые они рекламировали как

"не принимайте евреев в мое учреждение!" 72 Теперь доставленные евреи были

помещены в два специальных дома (разделенных по полу, а не по тяжести их

заболевания, например) и использовались для съемок пропагандистских фильмов, в

которых они изображались как изображали »типичными евреями« и »подонками

человечества«. Сегрегация соответствовала общему мнению, согласно которому, по

ироничным словам Шмидта, »арийские психически больные пациенты не должны

умирать вместе с еврейскими пациентами, не говоря уже о том, чтобы жить.« 73 В

рамках политики выселения всех евреев из Германия с осени 1940 года еврейские

пациенты были перевезены в оккупированную нацистами часть Польши. В декабре

был выпущен ver88

объявляет, что отныне еврейские пациенты должны быть переведены в

приют для умственно отсталых детей в Бендорфе, недалеко от Нойвида, в Рейнской

области. Это было частное еврейское учреждение, существовавшее до 1869 года. С

весны 1942 года пациенты из Бендорфа были депортированы в Польшу товарными

поездами, в каждый вагон которых набивалось от 60 до 70 человек; в этих поездах

находились и обычные еврейские граждане. Клиника Бендорфа должна была

использоваться для солдат, но этого так и не произошло. Директор,

»привилегированный« еврей (потому что он был женат на арийке), остался работать

администратором пустующего приюта.74 Как только еврейских пациентов

запихивали в поезда, от них сразу же отказывались под предлогом лечения. Поезда

прибыли в Люблин, район, где были сосредоточены польские евреи и где

имущество, конфискованное у евреев, подвергалось дальнейшей обработке

подневольными рабочими. Какая судьба постигла этих пациентов, точно

неизвестно, но, возможно, — несмотря на все возможные отклонения - их

уничтожение в таких лагерях, как Собибор и Белжец.75 Офис Т4 организовал

еврейскую операцию по маскировке: письма с соболезнованиями и свидетельства о

смерти были разосланы на канцелярских принадлежностях с надписью »Холмская

психиатрическая больница«. Курьеры доставили почту в Хелм (польское написание)

недалеко от Люблина, где, снабженные надлежащей маркой, она была отправлена.

Насколько можно судить, »Холмская психиатрическая больница« была фикцией.76

После того, как стрельба из-за психологических травм айнзацгрупп оказалась

проблематичной, а метод убийства душевнобольных с помощью взрывчатки,

опробованный в сентябре 1941 года в России, оказался слишком неэффективным,

все чаще стали прибегать к угарному газу - сначала в баллонах (ввозить которые из

Германия на Дальний Восток становилось все дороже), а затем затем, после

технических испытаний, в виде автомобильных выхлопов. В течение двух недель в

мае и июне 1940 года 1558 душевнобольных из Восточной Пруссии были отравлены

газом в газовых фургонах в переходном лагере Сольдау испытанной

»зондеркомандой Ланге«; здесь на раннем этапе проявились три элемента

»окончательного решения«: программа »эвтаназии«, экспериментальная наука и

технологии СС (89

помогли усовершенствовать газификацию), а также айнзацгруппы

(которые применили здесь новую технику газификации). Хелмно / Кульмхоф был

первым лагерем смерти в аннексированном генерал-губернаторстве Польши; за ним

последовали Белжец, Собибор и Треблинка; использование стационарных газовых

камер и персонала Т4 сделало их еще больше похожими на »эвтаназические« центры

умерщвления.77 90

3. Сопротивление прямому медицинскому убийству Сопротивление в

рамках психиатрии медицинскому убийству сопротивлялись некоторые психиатры,

хотя в основном ограниченным, изолированным и косвенным образом. Хотя это

сопротивление было недостаточным, оно не было незначительным. Несомненно,

наиболее распространенную форму сопротивления в то же время труднее всего

оценить: »молчаливое сопротивление« в форме действий отдельных психиатров, с

помощью которых они помогали пациентам избежать смертельной бюрократии.1

Это включало диагностику пациентов как сильно невротичных, но не

шизофреников, или снижение оценки трудоспособности пациентов с умственными

недостатками, выписку пациентов из семей или помещение их в университетские

клиники или клиники общего профиля вместо направления их в государственные

больницы, и в более общем плане подчеркивание возможности того, что пациенты

снова выздоровеют, работать и, в конечном итоге, вносить свой вклад в общество.

Эти маневры также привели к негласному сотрудничеству между коллегами, при

этом иногда помощь оказывали медицинские, психиатрические и немедицинские

руководители больниц, которые не были полностью в восторге от программы.

Отношение психиатров, которые предпринимали такие попытки, варьировалось от

двойственного отношения к программе до ее резкого осуждения, но их попытки

уклониться обычно сопровождались тем, что они считали необходимым

сотрудничать с программой. В больницах медсестры и вспомогательный персонал

также участвовали в обходных маневрах, либо предупреждая пациентов о

необходимости покинуть больницу, пока не стало слишком поздно, либо даже

помогая им спрятаться в случае возникновения соответствующей чрезвычайной

ситуации. Бывшая пациентка церковного приюта рассказала, как сильно она и

другие пациенты были напуганы, когда услышали, что за ней приезжают машины,

чтобы забрать ее, чтобы убить: 91

»Вот мы и шли по лесу, обходя друг друга, потому что не знали, куда идти ...

Затем, когда сестры пришли за ними, многие сразу же снова начали бегать ... Мы

несколько раз прятались в сараях. Нигде не было безопасно ... Как только подъехала

машина, настоятельница крикнула: >вставайте, марш, прячьтесь! Если кто-то

придет, не останавливайся« 2 Эти медсестры и персонал больницы, как и врачи,

могли в один момент выразить свое сопротивление, а в другой - принять участие в

убийстве. Дискомфорт также иногда выражали психиатры, которые предпочли бы

более прямую и юридически урегулированную ситуацию. Так, заведующий

больницей для душевнобольных жаловался в Имперское министерство юстиции:

»Если государство действительно хочет искоренить этих больных . . . разве не

должен быть обнародован четкий, открыто ответственный перед народом закон . . .

аналогично тому, как это имеет место с Законом о профилактике наследственно

больных детей?« 3 Решающее значение для сопротивления психиатров, насколько

оно вообще существовало, имело влияние нескольких ведущих психиатрических

гуманистов старшего поколения, таких как Карл Бонхефферс, например. Эти люди

стали известны как противники медицинских убийств и, в той или иной степени,

нацистского режима в целом. В 1933 году политически подозрительный Бонхеффер

был отстранен от престижной должности заведующего кафедрой в Берлинском

университете и Университете Шарите и заменен Максом де Кринисом, членом

партии и СС. После этого Бонхеффер еще более активно поддерживал двух своих

сыновей и зятя; все они были позже убиты нацистским режимом из-за их

сопротивления. Бонхеффер стал самым активным участником борьбы с

медицинскими убийствами, помогая своему сыну Дитриху, который позже стал

знаменитым протестантским мучеником, в контактах которого с церковными

группами в поисках убедительных психиатрических причин для отказа в выдаче

своих пациентов программе.4 Необычайно высокий престиж, которым пользовался

Бонхеффер в психиатрии, и его широко известное противодействие медицинскому

убийству, хотя и только частично и косвенно, 92

представляет собой профессиональную и психиатрическую поддержку

усилий по сопротивлению, предпринимаемых другими психиатрами.5 Одним

психиатром, на которого влияние Бонхеффера, как говорят, имело решающее

значение, был профессор Ганс Герхард Крейтцфельдт из Киля. Один из двух

преподавателей медицинского факультета, не вступивших в нацистскую партию,

Крейтцфельдт в некоторой степени находился под покровительством своего декана,

который незаметно дал ему понять, как далеко он может зайти со своей

антинацистской позицией. Кройцфельдт пошел дальше, чем большинство, и, как

говорят, спас всех или почти всех пациентов своего приюта от участия в программе.

Психиатр сообщил мне, что Крейтцфельдт, как говорят, нападал на »эвтаназию« во

время своих лекций, заявляя при этом: »Это убийцы!« Но с ним, как говорят, из-за

этого ничего не случилось, потому что нацисты считали его чрезвычайно

эксцентричным или даже »немного сумасшедшим«. Близкие родственники, у

которых я брал интервью, не верили, что он мог сказать что-то подобное прямо. Но,

во всяком случае, его считали способным произнести эту правду. »Определенные

медицинские возражения«: Готфрид Эвальд Только один психиатр, профессор

Готфрид Эвальд из Геттингена, открыто выступил против программы медицинского

умерщвления. Эвальд пользовался таким уважением у режима, что его призвали

участвовать в программе на руководящей должности, но у него было достаточно

личного и медицинского мужества, чтобы отказаться от нее по принципиальным

соображениям, и достаточно смелости, чтобы распространить свою широкую

критику программы на самые высокие медицинские должности. Во время

конференции по планированию 15 августа 1940 года, созванной Вернером Хейде для

привлечения к сотрудничеству видных психиатров, Эвальд отказался от своего

участия в программе, и его попросили уйти. Он вспомнил, что Хейде

председательствовал »за длинным столом«, объясняя, что «эвтаназия < должна ...

продолжаться". . .. Потому что »хотя вам нужны . . . лечебные учреждения . . . больше

не так нужны для военных целей, вы должны продолжать освобождать их, потому

что вы не знаете, что еще впереди«. Это сделало бы работу собравшихся старших

психиатров93

он должен быть »оценщиком« или »главным оценщиком«, что означает

вынесение суждений о том, нужно ли »эвтаназировать« пациентов. Гейде сообщил,

что есть планы распространить программу на старческих и туберкулезных

пациентов и что Гитлер был близок к подписанию закона (текст которого можно

было увидеть в следующей комнате), который обеспечит »юридическую

гарантию«.6 Эвальд был так поглощен формулировкой своих возражений, что позже

не мог вспомнить, что сказал Хейде. Когда ему была предоставлена возможность

высказаться, Эвальд сказал, что »я принципиально не могу приложить руку к тому,

чтобы таким образом избавиться от больных, которых мне доверили«. Он указал,

что шизофреники, самая большая пострадавшая группа пациентов, »отнюдь не так

опустошены и подавлены«, как утверждается, и вполне могут извлечь выгоду из

новых методов лечения, которые в то время только разрабатывались. После того,

как он выдвинул дополнительные аргументы и четко заявил о своем отказе стать

оценщиком, к нему присоединились два других психиатра. Но эти двое изменили

свое мнение после заявления Эвальда, когда Пол Нитше, второй человек после Хейде

и очень уважаемый психиатр, с жаром рассказал о том, как он лично пережил

трагическую судьбу, связанную с необходимостью иметь дело с психически больным

зятем, и призвал группу не выступать против ликвидации психически больных.

Когда Эвальд ничего не ответил на это и явно не изменил своего мнения, Хейде

определенно »попрощался« с ним, но »в вполне вежливой и коллегиальной форме« и

даже »выразил свое уважение к моему мнению«.7 Сразу после конференции Эвальд

сделал заметки о том, что там произошло, и на их основе составил памятную

записку, которую он направил декану своего университета (Геттинген), а также

Хейде, Конти, официальному лицу Ганновера, работающему в этом районе, и

психотерапевту доктору Матиасу Герингу с просьбой он послал своего двоюродного

брата Германа, могущественного главнокомандующего Люфтваффе, чтобы тот

переслал их своему кузену Герману. В меморандуме, который, по сути, не отклонялся

от нацистской мысли, он сначала задавал вопросы, а не, скажем, о правах пациентов,

94

но обещает ли акция »такого масштаба . . . для людей . . . пользу, достойную

усилий«. Эвальд признал, что если »народ находится в крайне тяжелом положении . .

. и, как в осажденной крепости, нуждается в каждой крупице жизни, необходимой

для здоровых, то [будут] . . . те несчастные больные, [которые] первыми [должны]

отдать свои жизни на благо здоровых«. Но, за исключением этого крайнего случая,

врачи »не должны желать идти наперекор судьбе«. Далее он утверждал, что все

люди, а не только больные, обязаны »отдавать свою жизнь и жизнь семьи в

распоряжение государства«, особенно в военное время. Потому что »цель, к которой

он стремится, - это величайшая из известных нам целей - свобода, величие и счастье

народа«. Он признавал »более высокую медицинскую и общую этику« прекращения

бесполезной жизни по сравнению с ее поддержанием, но хотел ограничить эту

концепцию конкретными ситуациями, такими как ситуации, когда врач ускоряет

смерть безнадежного больного раком, который »желает его смерти из здравых

побуждений«. Имея это в виду, Эвальд хотел вернуться к истинному значению

эвтаназии. И он подчеркнул »биологическую связь крови«, которая »даже в случае

матери говорит о ребенке-идиоте - и требует уважения «. В случае, если такая семья

согласится на его ликвидацию из-за экономического бремени, создаваемого таким

ребенком, государству было бы лучше предложить этой семье помощь, »чтобы в

серьезном вопросе не проводить различия между экономически выгодными и менее

благоприятно настроенными товарищами по национальности«.8 Только после этого

Эвальд выразил »определенные опасения врача«. Он спросил, выделив курсивом: »

Действительно ли мы знаем о больных, предусмотренных законом, что все они

неизлечимы?« В этом контексте он сосредоточился на шизофрении, указав, что у нее

нет четко различимой гистопатологии (изменений тканей) и что новые лечебные

процедуры привели »к поразительному выздоровлению«. Далее он исследовал

психологические последствия для близких и населения в целом и обнаружил, что

многие »будут изводить себя самообвинениями на протяжении всей своей жизни«,

независимо от того, 95

независимо от того, дали бы они на самом деле свое согласие или нет,

внутри семей возникнут ужасные конфликты и обвинения; страх и недоверие

охватят всех, особенно врачей, »потому что в народе известно, что помещение в

психиатрическую больницу или лечебное учреждение может привести к смерти«. По

его словам, пострадает не только медицинское обслуживание всего населения, но и

медицинская профессия потеряет свой общий престиж, и люди будут ассоциировать

ее со всем »жутким, вопиющим и ужасным«. Он смело представил читателю

окончательность убийства: »Без маточной трубы и семенного канатика можно жить

и даже наслаждаться жизнью (хотя большинство из них очень сильно пострадали в

результате процедуры стерилизации), но смерть ставит перед всем цель« 9 Эвальд

стал особенно многословным, когда поддерживал честность медицинской

профессии — хотя, опять же, в нацистском контексте: »Врачебная профессия

основана на стремлении помогать другому и приносить ему благо, а не горе.

Превалировать над высшим благом, например, в процедуре стерилизации, благом

для общества, только что научился психиатр. , , эвтаназия также будет одобрена

любым здравомыслящим врачом. Но кому, кто хочет стать врачом, придется иметь

дело с тем, чтобы иметь возможность уничтожать безнадежные случаи вопреки

желанию близких и принимать на себя одиум убийства без крайней необходимости?

. . . Я вполне могу убить в любое время, когда речь идет о спасении людей; ... я также

... отвечу утвердительно за искупление вины, за устранение тяжких преступников и

общественных вредителей. Но я не могу выбрать профессию, в которой ежедневным

делом является устранение больного ради его болезни после того, как он или его

близкие обратились ко мне с доверием и просьбой о помощи. И Эвальд подчеркнул,

что на основании многолетнего медицинского наблюдения он говорит как человек,

который имел возможность »воздействовать на психику своих пациентов и людей,

возможно, больше, чем лучший теоретик, будь он теперь исследователем

наследственности или статистиком«.10 Эвальд изначально симпатизировал

нацистам, как рассказала мне его вдова, у которой я брал интервью в доме

престарелых; он 96

сказал его "Хайль Гитлер" с таким же энтузиазмом, как и все остальные.

Документы нацистской партии подтвердили эту позицию, описав его в 1939 году как

»политически надежного«, с политической позицией, которую »следует

рассматривать как положительно относящуюся к Третьему рейху«11 Тем не менее,

настойчивые попытки Эвальда стать членом партии в течение тридцатых годов

неоднократно отвергались по причинам, которые снова и снова приводились как

были названы просто »формальными«. Оказывается, эти формальные причины

были связаны с ранением Эвальда во время Первой мировой войны, которое

привело к ампутации одного из его предплечий. Как »пострадавший от войны

однорукий« (как говорилось в расследовании) 12, Эвальд не мог проходить

»действительную службу в СА« или какой-либо соответствующей организации; он

присоединился к резерву СА, чтобы иметь возможность участвовать в их военных

маневрах, несмотря на свою инвалидность, точно так же, как он ранее участвовал в

межсоюзнических военных учениях с временно распущенной организацией

"Фелькишер". Фрайкорпус »Оберланд«, к которому он присоединился в 1923 году. По

случаю одобрения продолжения его деятельности в качестве профессора

Геттингенского университета в 1939 году местный лидер нацистской партии,

отвечавший за кадровые вопросы, оценил Эвальда как человека, »вполне

сочувствующего чаяниям нацистской партии«. 13 В партийных документах далее

разъяснялось, что исключение из формальных требований может быть сделано для

определенных выдающихся людей, прием которых »следует рассматривать как

особенно желательный и особенно выгодный для работы партии«. Однако этот

критерий не удовлетворил Эвальда. Из этого можно сделать вывод, что его

репутация профессора была вполне приличной, но не выдающейся, или что, хотя он

в значительной степени, но не полностью соответствовал целям нацистов. Скорее

всего, дело было в последнем недостатке, что также можно увидеть из того факта,

что (в конце 1938 года, когда он был директором государственной больницы

Геттингена, после того, как были написаны эти заключения) он позволил

еврейскому пациенту, которого он считал вполне трудоспособным, работать в

немецкой крестьянской семье, что чрезвычайно озлобил партийных лидеров14. Тем

не менее, как рассказывала его вдова, у него были своего рода отношения с

Германом Герингом в том смысле, что он был одним из подчиненных прусского

премьер-министра97.

Дентен лечил и принимал его у себя дома, чтобы о болезни этого человека

не стало известно; Эвальд даже поехал в Берлин, чтобы рассказать Герингу о

прогрессе пациента. Эта связь, несомненно, сыграла свою роль, когда Эвальд позже

решил попросить Матиаса Геринга представить Герману его критический

меморандум об »эвтаназии«. Таким образом, даже в том, как Эвальд выражал свои

взгляды и знакомил с ними высокопоставленных медицинских чиновников, можно

увидеть определенное доверие к режиму и ожидание того, что он серьезно

воспримет его моральные угрызения совести. Тон его сопроводительных писем к

Хейде и Конти - это тон дружелюбного коллеги, выступающего с аргументами по

важному вопросу. Эвальд написал Хейде: »Мне было очень жаль, что мне пришлось

разочаровать вас«, а Конти он заявил: »Если это покажется целесообразным, я всегда

рад проконсультироваться с вами лично«. Но в этих письмах он также говорил о

своей »врачебной совести« и »внутреннего бедствия«, которое заставило его сделать

то, что он делал15, И он совершенно не боялся репрессалий. Вернувшись в Геттинген

с конференции с Гейде в Берлине, Эвальд, по словам его вдовы, сказал: »Пожалуйста,

будьте благоразумны, с сегодняшнего дня я должен ожидать, что меня отправят в

концентрационный лагерь«. Он также не консультировался с коллегами по поводу

нацистской программы медицинских убийств, потому что, как считала его вдова,

было запрещено обсуждать эту тему с кем-либо еще, и потому что он все равно

считал, что это бессмысленно. Однако она вспомнила, что позже, где-то в 1944 году,

у него были оживленные беседы с другими психиатрами о возможности совместного

объявления Гитлера психически больным. Поведение Эвальда стало еще более

сложным сразу после капитуляции Германии. Его вдова рассказала мне, что он сжег

большую часть своих психиатрических записей, потому что они содержали

компрометирующие материалы, так что »слишком много людей были бы осуждены

оккупирующими силами [и] их дальнейшее существование было бы поставлено под

угрозу«. Дальнейшие вопросы создали у меня впечатление, что файлы содержали

письма, в которых содержались различные степени беспорядка98.

Зунг на нацистские позиции, причем от проформы до большого энтузиазма,

и это могло смутить не только коллег, но и самого Эвальда. Вдова Эвальда также

сообщила, что он »спрятал« в своей больнице большое количество психиатров, а

именно людей, которые были вовлечены в программу »эвтаназии «. Он дал им

возможность вести себя незаметно (неясно, изменили ли они свои имена или

предприняли другие меры, чтобы их не узнали), и что однажды у него был »51

приглашенный врач«. Она изобразила это как проявление гуманности своего мужа;

он сказал, что »это также не меняет того факта, что так много людей теперь должны

страдать«. »Он больше не видел в этом никакой выгоды«, - добавила она, связывая

такое поведение с тем же »простым чувством долга«, которое он учил по его словам,

он чувствовал личное сопротивление медицинскому убийству. В период сразу после

войны доктор Эвальд также охотно давал показания на судебных процессах по делу

об »эвтаназии«. По-видимому, он хотел продемонстрировать свое сопротивление

программе, но в то же время хотел также оказать свою личную помощь психиатрам,

которые были в ней замешаны. Возможно, в каком-то смысле он не считал себя

отличным от нее. Он также был большим сторонником режима, и его твердая

позиция против великой »психиатрической« программы последнего была попыткой

реформировать его изнутри и, возможно, даже сохранить часть того, что он ценил в

нем. Возможно, он чувствовал себя в некоторой степени виноватым из-за своей

охлажденной привязанности к представителям государства, и что он испытывал

еще более специфическое чувство вины по отношению к своим коллегам за то, что

оставил их как группу таким образом, что их честь была запятнана. В конце концов,

он был в значительной степени отождествлен с большинством своих коллег в

профессиональном и политическом плане, и он, вероятно, пошел дальше, чем

большинство из них, в своем сотрудничестве с режимом до того, как выступил

против медицинского убийства. Его вина и его личность помогли ему защитить

своих коллег после войны. Однако можно прийти к выводу, что это поведение и

чувствительно99

кейта по отношению к вине, о которой идет речь, вполне может быть

связано с действием, совершенным его знаниями, которые отличали его от других.

Несомненно, решающим фактором была также его инвалидность, его статус

пострадавшего от войны, которые заставляли его больше других сочувствовать

потенциальным жертвам медицинских убийств и остерегаться концепции

»недостойной жизни«. (Примечательно, что доктору Куну, который, по-видимому,

также отрицал свое полное участие во время конференции Гейде в Берлине,

ампутировали ногу.) 16 Эвальд не обладал ни укоренившимися гуманизмом и

либерализмом Бонхеффера, ни профессиональным талантом последнего. Однако я

подозреваю - и здесь Эвальд похож и на Бонхеффера, и на Крейтцфельдта - что

раннее религиозное влияние повлияло на этого светского сына протестантского

священнослужителя.17 Каким бы далеко идущим ни было такое влияние и какими

бы ни были его прежние отношения с нацистским движением, эта внутренняя

целостность, которая позволяла человеку сказать "нет" в решающий момент,

оставалась неизменной. Глубоко тронутый немецкий врач, который вместе со мной

прошел через всю историю Эвальда, пришел к довольно печальному выводу:

»Похоже, герой на самом деле не герой«. Это может быть так: Эвальд был не совсем

антинацистским героем. Но, возможно, он все же был героем. Потому что, как

психиатр, он прямо и смело оказывал личное и профессиональное сопротивление

медицинскому убийству в рамках дисциплины, которая в подавляющем

большинстве подчинялась режиму. Психиатры в церковных учреждениях

Оппозиционные психиатры и церковные лидеры, вероятно, оказывали друг на друга

большее влияние, чем это было общепризнанно. Но это происходило спорадически и

в ограниченной форме. Однако психиатры, работавшие в церковных учреждениях,

иногда участвовали в более постоянных и распространенных формах

сопротивления. В Шуссенриде, протестантской психиатрической больнице, ее

главный врач доктор Гетц »сильно поссорился« с экспертом медицинской комиссии

по »эвтаназии«, потому что последний »постоянно доводил всех больных [с точки

зрения их трудоспособности] до низа100".

«Доктор Гетц вспомнил предыдущую ситуацию, когда пациентов

»привозили в Графенек, чтобы убить их там«, и теперь он обнаружил, что на него

»возлагается ответственность, которую он не может нести«. Министр внутренних

дел Вюртемберга приказал ему сотрудничать в этом вопросе, и поэтому он

осознавал, »что своим поведением он не выполнил указание своего вышестоящего

должностного лица, и рассчитывал, что поэтому ему. , , придется ответить«18.

Сознание потенциальной вины в смерти пациентов могло быть следствием быть

важным мотивом сопротивления, особенно среди мужчин с совестью,

ориентированной на христианство. Доктор Рудольф Бек, главный психиатр

евангелическо-лютеранского приюта в Нойендеттельзау (место, куда попали

студенты-медики и секретари [ср. стр. 77 f]), прямо говорил об »этой неправильной

и все врачебной практике". Работа Комиссии противоречит гражданским обычаям«.

Он добавил: »Теперь, когда широкой публике известна конечная цель сбора

медсестер, на меня, как на главного врача . . . возложена серьезная ответственность,

даже если перед окончательным решением будет задействовано несколько

комиссий« 19 В обоих случаях мы воспринимаем тенденцию идти вразрез с

критериями и Методы выполнения вместо того, чтобы протестовать против всего

проекта в целом (что также было бы значительно тяжелее и опаснее). Так, например,

доктор Бекх потребовал, чтобы бланки отчетов были возвращены, чтобы он мог

заполнить их надлежащим образом.20 Такой компромисс - оказание давления с

целью спасти как можно больше пациентов, в то же время доставляя тех, кого вы

считали невосполнимыми, - был обычным явлением. Возможно, наиболее заметное

психиатрическое сопротивление со стороны церковных приютов исходило от

доктора Карстена Джасперсена, главного врача психиатрической больницы в

Вефиле (которая была отделена от смежного приюта для эпилептиков). Ясперсен,

член нацистской партии с 1931 года, смог дойти до того, что возбудил уголовное

дело против полицейской группы, занимавшейся убийствами, отказавшись

заполнять бланки отчетов, утверждая, что это, согласно действующему уголовному

законодательству, представляет собой пособничество в убийстве 101

и что он стремился заручиться поддержкой этой позиции со стороны

ведущих профессоров медицины, в том числе его собственного профессора Рюдина

(у которого он не добился в этом большого успеха) и профессора Августа Бострома

из Лейпцигского университета (который отреагировал положительно и, очевидно,

стремился к контактам с Эвальдом). Ясперсен оказал сопротивление, потому что, как

он выразился, »особенно для меня, врача-национал-социалиста . . . эти меры [идут]

прямо и решительно против любых медицинских представлений о профессии. Он

поделился этими взглядами с Мартином Борманом, с которым был давно связан, и

рассказал о своей обеспокоенности тем, что отсутствие правовой основы для

убийств »не может оставаться без влияния на моральные устои нашего народа«.

Борман защищал программу, сравнивая христианский взгляд на »сохранение жизни

даже самым недостойным существам, полностью и неизлечимо душевнобольным«, с

нацистской позицией, согласно которой сохранение жизни таким людям было

»совершенно противозаконно«.21 Сопротивление населения Что побудило

нацистских лидеров официально прекратить проект, было вызвано не

сопротивлением психиатров, а скорее общим сопротивлением немецкого населения,

сформулированным и усиленным несколькими смелыми лидерами протестантского

и католического духовенства. Члены семей пациентов писали письма

руководителям учреждений, выражая свое замешательство и боль, а иногда и

пристальное внимание и гнев: они говорили о »всевозможных слухах« о судьбе

пациентов, спрашивали, почему они умерли »так внезапно«, и жаловались на то, что

их родственники не получили достойного погребения и не получили бы

»возможности . . . попрощаться«.22 Беспокойство могло достигать и более высоких

уровней. Так, окружной судья в суде по делам опеки написал министру юстиции

Рейха Францу Гиртнеру, сообщив ему, что он получил письменные жалобы от

опекунов и попечителей пациентов, которых вывезли из их приютов в Хартхайм с

целью умерщвления. Он обратился к своему коллеге-юристу: 102

»• • • Возникает мысль, справедливо ли было бы убивать невинных в своем

безумии народных вредителей, но при этом содержать и кормить упрямых и

злобных - с большими затратами. И в том же письме он также заявляет: »Но все, как

и я, знают, что убийство душевнобольных скоро станет такой же обыденной

реальностью, как, например, существование концентрационных лагерей. « 26 А

Эльза фон Левис, лидер нацистского женского общества и высокопоставленная дама,

написала своему другу, жене главного судьи нацистской партии и близкому

доверенному лицу Гиммлера, с каким ужасом она восприняла попытку режима

обмануть население относительно убийства психически больных пациентов »И

Крестьяне на Альбе [недалеко от Графенека], которые работают в поле и видят

проезжающие мимо эти машины, также знают, куда они едут, и видят, как дымит

труба крематория днем и ночью« — и о процедуре неизбирательного умерщвления

психически больных пациентов, в том числе тех, кто, по его словам, был лишь слегка

болен, и тех, кто, которые были бы здоровы в течение продолжительных периодов,

вместо того, чтобы сосредотачиваться на »неизлечимо душевнобольных« (что, по их

мнению, было бы принято населением, если бы существовал надлежащий закон).

Она призналась, что »неуклонно пробивалась сквозь все заросли, веря в фюрера«, но

теперь иногда чувствовала, что ее »просто выбивают из-под ног«, тем не менее, »да,

это всегда было острым, особенно среди простых людей, это доверие, это само собой

разумеющееся: >Фюрер, конечно, ничего об этом не знает« . . .« Судья передал

письмо Гиммлеру, который »конфиденциально« проинформировал его о том, что

существует такая программа, которая »будет осуществляться добросовестно и

справедливо на основании полномочий фюрера комиссией врачей . . . по усмотрению

человека«, и что, »если этот вопрос получит такую огласку . . . ошибки в его

исполнении.24 Иногда реакция разъяренной толпы могла быть приравнена к

демонстрации против убийства психически больных пациентов. В отчете Службы

безопасности СС из Абсберга от 1 марта 1941 года отмечалось, что ». , , высылка

дополнительных обитателей Оттилиенхайма вызвала много неприятных

впечатлений103«, отчет103

тете от священника, который предлагал Святое Причастие пациентам,

которых загнали в автобус в присутствии большого количества сограждан

католиков, пожаловался на публичность всего представления, описал, как глубоко

были затронуты люди, и добавил, что »среди этих плачущих зрителей были даже

товарищи по партии бы«.25 Это был один из немногих случаев, когда настроения

против политики режима нашли такое открытое и ожесточенное выражение.

Сопротивление со стороны церквей Большая часть протестантского сопротивления

была сосредоточена в приютах для душевнобольных; двумя лидерами были

пасторы, которые были немедицинскими руководителями таких приютов. Это был

Пауль-Герхард Браун, директор приюта Хоффнунгсталь в Берлине и вице-президент

центрального руководящего органа Внутренней миссии; и епископ Фриц фон

Бодельшвинг, директор легендарного приюта Вефиль недалеко от Билефельда, где в

основном жили эпилептики. Оба были активными лидерами »Исповедующей

церкви«, которая находилась в оппозиции к »немецким христианам«, которые

встали на сторону национал-социализма. Оба пастора также принадлежали к той

группе »Исповедующей церкви«, которая сильно расходилась во мнениях, призывая

к действиям, чтобы помочь »нашим больным и тем, кто их защищает«, а не просто

говорить с кафедры о сути программы »эвтаназии« и ее нарушении божественных

заповедей. Они опасались, что второй способ поведения окажет негативное влияние

на судьбу присутствующих пациентов.26 Приют Бодельшвинга в Вефиле,

основанный его отцом, был известен своей сплоченной и гармоничной

христианской общиной. В этой атмосфере Бодельшвинг мог рассчитывать на то, что

работающие с ним психиатры, в том числе Джасперсен, будут лояльны к нему в

сопротивлении отчетным листам, в жалобах на нацистских чиновников и в

различных маневрах, направленных на предотвращение убийств пациенток104.

стояли бы. Бодельшвинг также посетил Матиаса Геринга в мае 1940 года и

обратился к нему за помощью. Профессор Геринг посоветовал ему »пока ничего не

предпринимать, но делать это только тогда, когда у нас будут надежные

документы« (хотя, конечно, уже тогда были доказательства). В начале следующего

года Бодельшвинг попросил профессора Геринга передать своему двоюродному

брату Герману письмо, адресованное этому человеку, в котором он просил

последнего не подвергать его пациентов с эпилепсией »мерам экономического

планирования«. Герман Геринг, хотя и был настроен дать ответ, в то же время

заверил, что утверждения Бодельшвинга »частично неточны, в основном неверны«,

и добавил, что он побудил Карла Брандта прояснить этот вопрос. Бодельшвинг

фактически бесконечно вел переговоры с высокопоставленными нацистскими

чиновниками и установил тесные и дружеские отношения с Брандтом (см. "

Отношения с Брандтом"). Стр. 134). При ограниченном сотрудничестве с Брандтом

ему удалось бесконечно затянуть процедуру, несмотря на посещение медицинской

комиссии. Таким образом, Бодельшвинг смог успешно защитить большинство своих

пациентов.27 Браун, которого описывают как человека благоговейного »прусского

военного отношения«, выступил против программы стерилизации28 и проявил

инициативу, обратившись к Бодельшвингу по поводу противодействия

медицинскому убийству. После этого Браун тесно сотрудничал с Бодельшвингом в

сборе и обмене разведданными и вместе с ним посещал высокопоставленных

чиновников. Во время визита вместе с хирургом Фердинандом Зауэрбрухом он

рассказал министру юстиции Рейха Гюртнеру в квартире последнего факты,

которые, очевидно, удивили последнего и заставили его »откровенно

ужаснуться«.29 Браун также подготовил очень примечательный документ,

содержащий не только страстный протест, но и точные и систематические

доказательства, и, адресованный Гитлеру, был передан чиновнику

рейхсканцелярии. Документ начинается с общих наблюдений, сделанных »в

различных областях империи«, которые »устраняют [] все сомнения в том, что это

щедрая мера, которая уничтожает тысячи > недостойных жизни < людей ...".« Из-за

этих »невыносимых« мер105

Брауне подчеркивает, что взятие Нахчена »серьезно подрывает

нравственные устои всего народа. . .« Затем он представляет хронологию указов,

рассказывает об опыте работы в приютах, подробности в регистрационных листах и

методы обмана - и даже оценивает количество убитых с помощью урн,

отправленных семьям. Он считает эти события »шокирующими« и »просто

недостойными лечебницы«.30 Он также говорит о систематическом возникновении

путаницы: пациенты »настолько перемешаны, что ни один из них не знает больше

другого. Таким образом, никто не узнает о судьбе друг друга. Остальная масса

остается для него неизвестной.« Он рассказывает, как люди »сидят в одиночестве и

умирают в полном запустении«, приводя в качестве доказательства смерть юриста и

сына высокопоставленного чиновника.31 Поступая так, Браун чередует тщательно

продуманные детали и потрясающие моральные призывы. Он заключает: »Таким

образом, речь идет о преднамеренных, планомерных действиях по искоренению всех

тех, кто является психически больным или иным образом недееспособным« —

процессе, который »самым серьезным образом подрывает доверие к таким

учреждениям, особенно доверие к врачам и властям.« Он ссылается на знаменитое

прошлое Германии с точки зрения создания хорошо управляемых учреждений с

хорошо обученным персоналом, демонстрирующим »самую самоотверженную

готовность служить«, и спрашивает: »Должны ли эти чрезвычайно укрепляющие

силы в народной жизни медленно угасать?« Он также спрашивает, »как далеко

можно зайти в уничтожении так называемой недостойной жизни«, которая уже

»охватила многих людей, которые в целом ясны и вменяемы«, и кто будет

следующей жертвой. Затем он обращается к особенно деликатной теме: »Как будут

жить солдаты, перенесшие неизлечимые страдания в борьбе за Отечество?« и

добавляет: »Подобные вопросы уже возникали в ваших кругах. 32 Затем он

возвращается к моральным вопросам, касающимся неприкосновенности

человеческой жизни, и заявляет, что разглашение этой неприкосновенности »без

каких-либо правовых принципов . , , поставит под угрозу этику всего народа«. »Стоит

ли прямо сейчас оставлять беспомощных незащищенными?« После тщательного

расчета он указывает 106

указав на то, что даже убийство 100000 человек (что соответствует

фактическому общему числу людей, убитых в рамках этой программы) 33 не окажет

существенной поддержки экономическому благополучию остальной части

населения. Браун завершает свое выступление потрясающим объяснением

масштабов опасности и громким призывом к исправлению положения: »Таким

образом, это была чрезвычайная ситуация, которая потрясла всех знающих людей

до глубины души, разрушила внутреннее спокойствие многих семей и, что самое

главное, также угрожает перерасти в опасность, последствия которой еще предстоит

выяснить не предвидится. Пусть ответственные органы позаботятся о том, чтобы

пагубные меры были отменены и чтобы весь вопрос был тщательно рассмотрен с

юридической и медицинской, с моральной и с государственной точки зрения,

прежде чем будет решена судьба тысяч и десятков тысяч. Видеант-консулы, не

причиняйте вреда обществу!« (»Пусть консулы позаботятся о том, чтобы

государству не было причинено вреда!«)34 Среди всех сохранившихся письменных

выражений сопротивления нацистскому медицинскому убийству мемориальная

записка Брауна уникальна тем, что в ней сочетаются убедительная документация,

сочувствие, вызванное состраданием, к жертвам, заботы об исцелении и целителях,

подчеркивания моральной целостности всего народа, а также морального принципа

неприкосновенности жизни, демонстрации уязвимости режима из-за

распространенного среди военных страха перед »эвтаназией« и страстного личного

протеста, основанного на духовной традиции. Нацистские лидеры, должно быть,

осознали силу его изложения, поскольку глава рейхсканцелярии Ламмерс, как

сообщается, сообщил об этом Гитлеру, прежде чем сообщить Брауну, что программа

не может быть отменена. Примерно через месяц Брауна арестовали на основании

ордера на арест, подписанного Гейдрихом, в котором его обвиняли в

безответственном саботаже действий правительства и партии. Брауна продержали в

тюрьме гестапо на Принц-Альбрехтштрассе около десяти недель, а затем

освободили (вероятно, благодаря вмешательству Бодельшвинга) при условии, что

107

он не предпримет никаких дальнейших шагов против политики

правительства или партии.35 В то время как Бодельшвинг и Браун в основном

выражали свое сопротивление по официальным каналам, некоторые пасторы

протестовали прямо с кафедр, за что некоторые из них были отправлены в

концентрационные лагеря. Так было в случае с Эрнстом Вильмом, который

протестовал в вестфальской деревне, был осужден и отправлен в Дахау, где провел

три года.36 Самым громким протестом католиков против »эвтаназии« была

знаменитая проповедь Клеменса графа Галена, тогдашнего епископа Мюнстера. Он

произнес эту проповедь 3 августа 1941 года, ровно через четыре воскресенья после

того, как чрезвычайно важное пастырское послание немецких епископов было

зачитано со всех католических кафедр в стране; в этом пастырском письме были

подтверждены »обязательства совести« сопротивляться убийству »невинного

человека«, »даже если это будет стоить нам жизни«.37 Первая часть проповеди

Галена была посвящена библейской теме о том, как »Иисус плачет, сын Божий

плачет!«, О том, как плачет даже Бог, »о глупости, о беззаконии . . . и о бедствии,

которое это повлечет за собой«. После того, как Гален заявил: »Это что-то ужасное,

нечто неслыханно несправедливое и губительное, когда человек противопоставляет

свою волю воле Бога«, - процитировал он Пастырское письмо от 6 июля, в котором

объяснялось, что »губительное«, что его занимало, - это убийство невинных

психически больных пациентов и: »Ужасное учение, ... запрещающее насильственное

убийство тех, кто больше не способен работать". Инвалидов, калек, неизлечимо

больных, дряхлых стариков«. 38 Далее он заявил, что сам »подал заявление« в

полицию и прокуратуру Мюнстера в связи с депортацией из близлежащего

учреждения. Затем он продолжил свою проповедь словами, понятными любому

фермеру и рабочему: »Вы судите [о пациентах]: они не могут производить больше

товаров, они подобны старой машине, которая больше не работает, они подобны

старой лошади, которая стала неизлечимо хромой, они не могут производить

товары, они не могут производить товары, они не могут производить товары, они не

могут производить товары, они не могут производить товары, они не могут

производить товары, они не могут производить товары, они не могут производить

товары, они не могут производить товары, они не могут производить товары, они не

могут производить товары, они не могут производить товары, они похожи на

корову, которая больше не дает молока. Что делать с такой старой машиной? Ее

отправят на слом. Что делать с хромой лошадью, с таким непродуктивным

поголовьем? Нет, я не хочу доводить сравнение до конца... Это касается 108

это не машины, это не лошадь и корова . , , нет, это люди, наши собратья,

наши братья и сестры. Бедные люди, больные люди, непродуктивные люди из-за

меня! Но лишили ли они при этом права на жизнь?« Он продолжил: »Если вы

установите и примете принцип, согласно которому" непродуктивного " ближнего

можно убивать, то горе всем нам, когда мы станем старыми и дряхлыми!« Опасность

угрожает не только »инвалидам, потерявшим в процессе производства свои силы,

свои здоровые кости ...«, и »храбрым солдатам, которые возвращаются на родину в

качестве тяжелораненых ...«, но и »никто из нас больше не застрахован от своей

жизни«.39 Описав особенно поразительный случай, когда погиб лишь слегка

невменяемый отец фронтовика, епископ завершил свою проповедь в том виде, в

каком он ее начал, библейским изображением; но на этот раз он процитировал не

плачущего Иисуса, а »Божий суд« — самое суровое наказание - за всех, кто »хулит

нашу веру«, за всех, кто »грабит и изгоняет наших религиозных деятелей« и

»предает смерти невинных людей . , , предать смерти«. Он призвал своих слушателей

изгнать таких людей (под которыми, конечно, можно было подразумевать только

нацистских правителей) и предоставить их божественному возмездию: ». . . мы

хотим избегать любого привычного обращения с этим, мы хотим избежать его

влияния на нас и на наших, чтобы нас не заразили его богоненавистнический Думай

и действуй, чтобы мы не стали соучастниками и, таким образом, не попали под суд,

который праведный Бог должен и будет вершить над всеми, кто, подобно

неблагодарному городу Иерусалиму, не хочет того, чего хочет Бог «40. Властью

своего офиса католический епископ навлек гнев Божий на тех, кто убивал невинных.

Эта мощная и популярная проповедь была немедленно воспроизведена и

распространена по всей Германия — да, она даже была сброшена британскими ВВС в

виде листовки над немецкими войсками. Проповедь Галена, вероятно, оказала

большее влияние, чем любая из 109

другие публичные заявления, направленные на создание настроений

против »эвтаназии«; неудивительно, что Борман придерживался мнения, что

епископ заслуживает смертной казни.41 Возможно, еще более угрожающим для

нацистских лидеров был протест Вернера Мельдерса, пилота люфтваффе-католика и

известного героя войны, получившего высшие военные награды, которые могла

предложить нацистская Германия, от самого Гитлера. В письме вышестоящим

офицерам Мельдерс выразил сожаление по поводу программы »эвтаназии« и

пригрозил вернуть свои награды.42 Возможно, мы не могли ожидать от

медицинской профессии или психиатрии такого страстного морального осуждения,

как от епископа Галена. Но мы могли бы надеяться на такое же всеобъемлющее и

морально однозначное заявление, как у пастора Брауна, или на такую же

убежденную и настойчивую приверженность пациентам, как у пастора

Бодельшвинга. Действия доктора Эвальда и его мемуары идут дальше всего в этом

направлении, но он стал инвалидом, а другие врачи — даже в большей степени, чем

он — через свои нацистские связи, через немецкую традицию психиатрической и

медицинской покорности правительственной власти и - выражаясь еще более

широко - через моральные пробелы в медицинской этике двадцатого века. Я говорю

это не для того, чтобы церкви в целом казались героическими: большинство

ведущих протестантских и католических священнослужителей либо подчинились

желаниям нацистов, либо ничего не сделали. Скорее, я имею в виду, что желание

нацистов мистифицировать убийства с медицинской точки зрения было

разоблачено в первую очередь не психиатрами или другими врачами, многие из

которых принимали непосредственное участие в реализации программы, а

несколькими ведущими священнослужителями, которые с моральной страстью

относились к горю и гневу пострадавших семей. В соответствии с их собственными

религиозными традициями. Нацистские лидеры оказались перед выбором: либо

заключить в тюрьму видных и пользующихся всеобщим уважением

священнослужителей и других протестующих, что привело бы к негативной реакции

общественности, чего они очень боялись, либо отменить программу.110

Гиммлер, по сути, посоветовал прекратить это, заявив, что то, что там

происходило, было секретом и больше не было секретом, хотя он добавил, что если

бы операция Т4 была поручена СС, ситуация развивалась бы по-другому, потому что,

если бы фюрер дал СС задание, последний знал бы, как его выполнить с этим нужно

было справиться должным образом, не вызывая ненужного волнения в народе.43

Затем Гитлер отдал Брандту устный приказ прекратить операцию Т4 или, по

крайней мере, немедленно заморозить ее, примерно 24 августа 1941 года.44 Но

убийства психически больных пациентов на этом не прекратились: массовые

убийства только начинались.111

4. »Дикая эвтаназия«: врачи берут на себя инициативу »Дело в том, что

Гитлер обладает не только политической властью, но и является первым врачом«.

Виктор фон Вайцзеккер Отказался только от видимой части программы: массового

отравления газом пациентов. Официально T4 исчез со сцены как программа, но

позже выяснилось, что это еще один обман. Повсюду убийства продолжались на

втором этапе, который в нацистских документах иногда описывался как »дикая

эвтаназия«, потому что врачи - поощряемые режимом или даже уполномоченные им - теперь могли действовать по собственной инициативе и принимать решения о

жизни и смерти.1 С одной стороны, режим приказал демонтировать большинство

газовых камер (которые, как позже выяснилось, были переоборудованы на Востоке),

но, с другой стороны, он ничего не сделал, чтобы остановить идеологическую и

институциональную самобытность медицинских убийств. Де-факто

недвусмысленный посыл режима заключался в том, что убийства должны

продолжаться, но с меньшим количеством шума. А убийства, которые не должны

были вызывать ажиотажа, требовали индивидуальных процедур, изолированных от

внешнего мира. Врачи действовали в соответствии со своими личными и

идеологическими склонностями, согласуясь с тем, что, по их мнению, было шагом на

пути к свержению режима. Но ритм этого маршевого шага теперь определялся уже

не имперской канцелярией, которая, отказавшись от Т4, попрощалась с самой

программой, а Министерством внутренних дел Рейха и его медицинскими

подразделениями на уровне рейха. Хотя произошла смена места жительства, режим

по-прежнему предусматривал депортацию, требовал, чтобы случаи смерти

пациентов регистрировались централизованно, а в некоторых случаях оставлял

свидетелей-экспертов Т4 на частично руководящих должностях. Теперь пациентов

больше не травили газом, а заставляли голодать или убивали лекарствами.112

Именно благодаря второму методу убийства казались еще более

»медицинскими«. Программа детской »эвтаназии« не была охвачена отменой

проекта T4. Не нужно было менять и методы убийства; с самого начала не

применяли газ, а убивали детей с помощью лекарств и голодания. Убийство детей

было значительно менее заметным, поскольку оно происходило в палатах

небольших клиник, при этом не было явного появления вредного дыма и запаха, как

при массовых отравлениях газом. Программа была основана на предполагаемых

евгенических и научных, а не прямо экономических основах (дети не работали и ели

меньше) и не вызывала публичных споров в такой степени, как убийства взрослых. С

другой стороны, методы отчетности о явных аномалиях стали более

систематическими. Точно так же научные исследования, которые обычно включали

вскрытия, стали более систематическими, что, однако, иногда имело место и в

случае »дикой эвтаназии« взрослых. Режим оставался тесно связанным с проектом, и

большинство убийств детей даже не происходило до тех пор, пока программа

»эвтаназии« не была официально прекращена. Однако »более дикими« стали

методы, используемые для определения того, каких детей следует убивать. Теперь

даже лживые »экспертные комиссии» были упразднены: любой ребенок, который

каким-либо образом считался инвалидом и который прошел через бюрократию в

одно из «специальных детских отделений" первоначальной программы, все равно

подлежал депортации. разрешено. Кроме того, врачи приюта могли действовать в

соответствии со своими собственными предпочтениями. У взрослых »дикая

эвтаназия« привела к гораздо большим изменениям для психиатров. Теперь они

больше не были обслуживающим персоналом газовых камер, но могли вернуться в

привычную для них область шприцев, таблеток и диет для достижения той же цели.

От медицинской бюрократии режима они постоянно получали сообщения о том, что

психически больные пациенты являются »бесполезными едоками«, обузой для

государства и его ведения войны, а также просто »бесполезной жизнью«.

Разрешение на убийство, хотя и было несколько косвенным, все же было вер113

достаточно постоянный. Один психиатр позже свидетельствовал в качестве

свидетеля: »Кроме того, в разговорах с другими сотрудниками программы я слышал,

что было бы неплохо, если бы тот или иной врач в приютах согласился убить

пациента с помощью инъекций или передозировки, если бы он был убежден в его

уничтожении«. Кроме того, программы »эвтаназии« для детей и взрослых были

объединены отчасти в результате того, что возрастной ценз для детской программы

был увеличен до шестнадцати лет: »В этом уже есть расширение, которое должно

предложить некоторую замену несостоявшейся программе«. 2 Действительно, были

зарегистрированы случаи, когда пациенты примерно этого возраста были

госпитализированы с травмами, вызванными травмами, и были случаи, когда

"эвтаназия" для детей и взрослых была увеличена до шестнадцати лет: "В этом уже

есть расширение, которое должно было обеспечить некоторую замену

несостоявшейся программе". 2 Были действительно доказанные случаи, когда

пациенты были примерно в этом возрасте, которые пережили официальное

прекращение программы »эвтаназии« для взрослых, а потом все-таки были убиты,

потому что теперь их внезапно классифицировали как детей.3 Тот же психиатр

добавил: »Тогда эта процедура прошла бы без каких-либо норм и процедур . , ,« 5 Эта

анархическая ситуация преобладала, особенно в больницах, психически больные

пациенты которых исчезли из-за первоначальной программы убийств. Общий хаос

был настолько велик, что лишь немногие из этих учреждений превратились в

госпитали для солдат и раненых, что, в сущности, и было изначально заявленным

намерением; в других обезлюдевших больницах, используемых для школ и самых

разных видов учреждений, разные группы оспаривали право собственности друг у

друга. Складывалось общее впечатление, что то немногое, что было получено в

результате уничтожения психически больных пациентов, принесло относительно

небольшую пользу рейху и его военным усилиям. Режим, очевидно, был более

искусен и систематичен в создании условий для убийств, чем в использовании

обезлюдевших зданий. Более того, не могло быть и речи о том, чтобы центры

убийств были полностью демонтированы, и многие сотрудники »эвтаназии«

ожидали, что отравления газом возобновятся после окончания войны. В любом

случае газовые камеры в Бернбурге, Зонненштайне и Хартхайме оставались в

рабочем состоянии благодаря соответствующим приказам.5 Убийство с

применением наркотиков было наиболее »медикаментозным« из всех форм. Таким

образом, были »конференции«, на которых врачи обсуждали »Thera114

пиен«, обсуждалось назначение »лекарств« и другие »клинические«

решения, которые зависели от последствий этого предписания. С началом »дикой

эвтаназии«, хотя врач мог поделиться шприцем с медсестрой, он взял на себя

большую ответственность, чем когда-либо прежде, потому что он мог решать, когда

и каким образом можно использовать шприц или другое лекарство. »Дикую

эвтаназию« можно рассматривать как продолжение программы »эвтаназии«

убийства в еще более медикаментозной форме. Простые медицинские методы —

лекарства, инъекции, диеты — заполнили убийственный вакуум, в то время как все

еще существующее желание режима уничтожить »плохие« гены было воплощено в

жизнь благодаря взаимодействию между нацистской медицинской бюрократией и

отдельным нацистским врачом. Этот процесс продолжался до краха нацистского

режима, а в некоторых местах даже за его пределами: поступали сообщения о

войсках союзников, которым приходилось освобождать выживших пациентов под

дулом оружия6 115.

5. Участники, »Полные решимости проводить терапию при любых

обстоятельствах, вплоть до исцеления и здоровья каждого, с желанием быть в

первую очередь на службе обществу и полные бессильной ярости перед

терапевтической неприступностью многих психически больных, психопатов,

обычных преступников (на фото: евреев!), Они [психиатры] пришли в для того,

чтобы действительно перейти от индивидуального к »народному телу«, воплотить

метафору в действие - в »лечение« : превратить уничтожение в завершение

исцеления.« Клаус Дернер В центре убийств Психиатр, который остался: Хорст Д.

Доктор Хорст Д. проработал в центре убийств около года; на момент наших встреч

он был вовлечен в сложное и все еще незавершенное уголовное дело. Я видел

бородатого энергичного мужчину лет шестидесяти с небольшим как очень

напряженного, осторожного и ограниченно способного выражать свои эмоции. Он

отчаянно хотел оправдаться, и в то же время у него были серьезные сомнения по

поводу именно этого оправдания. Он считал, что его направили на программу Т4,

потому что его порекомендовал Хейде его друг, сокурсник, с которым он (доктор Д.)

Проходил психиатрическую стажировку в течение семестра. Несомненно, его

энтузиазм по отношению к нацистам в молодом возрасте, его военный опыт и

отсутствие медицинского опыта также способствовали тому, что он получил эту

должность. Как и другие, его призвали в армию еще до того, как он защитил

докторскую диссертацию \, а затем он разочаровался, потому что ему буквально

нечего было делать: »Там вообще не было лекарств«. В этот момент, это было в

середине 1940 года, »до меня дошел ... звонок со 116

Берлин: Я хотел бы приехать в Берлин, чтобы . . . в канцелярии фюрера

представиться мне. Сначала я даже не знал, что с этим делать, не знал, что это

должно быть.« Когда его представили, этот очень молодой и неопытный врач

пережил впечатляющую встречу: »Меня приняли два профессора психиатрии. Это

были профессор Гейде и профессор Нитше. Оба в штатском ... да, ну те, которые тогда

говорили об эвтаназии, неправда. И они подняли проблему, в том числе из-за

работы, ну, фрибуржцев, Биндинга и Хоше, не так ли . , , Это уже был интенсивный

разговор и демонстрация того, что необходимо, и ... это было то, что убедило меня в

себе «. Доктор Д. был так впечатлен тихим и »убедительным« тоном Гейде и Нитше,

и о »совершенно исключительной« ситуации, связанной с людьми такого научного

уровня, что он возложил на них всю ответственность за то, что они от него

требовали: »И я просто хотел этим сказать, что кто-то, кто находится в таком

положении, и этот авторитет [имеет], даже берет на себя определенную

ответственность в том, что он просит и требует от кого-либо «. Разговор,

вдохновленный двумя профессорами, также включал обсуждение идей Хоче и

Биндинга (см. стр. 47 f), с которыми доктор Д., хотя и не был особенно знаком,

которые, однако, также подчеркивали важность органических и наследственных

влияний, как он узнал во время своей психиатрической практики в качестве

студента-медика. Вообще говоря, эта встреча апеллировала к давней характерной

для него готовности к послушанию - готовности, внушенной ему в детстве в

сельской местности, прежде всего, его отцом, государственным служащим. И когда

доктор Д. Гейде и Нитше спросил, может ли он поговорить об этом деле со старшим

другом по отцовской линии, ему резко ответили: »Это совершенно секретное дело«.

У него сложилось впечатление, что этот проект даст ему возможность заниматься

врачебной деятельностью, а не его нынешнюю должность военного врача: 117

»Итак, я оказался перед ужасной дилеммой. С одной стороны, военное

безделье, да еще с перспективой внезапно попасть в сложнейшую медицинскую

ситуацию, с которой я, конечно, тогда бы не справился. С другой стороны, я верил,

что теперь это будет не просто место для убийств, но и учреждение, в котором

можно будет получить медицинское образование, и что будут отсеиваться только

определенные пациенты, которые умрут, как тогда говорили, от благодати.« Во

всяком случае, решающим было его желание работать врачом, а не просто солдатом.

Или, по крайней мере, он мог прийти к этому убеждению частично - и периодически

— пока он действительно не прибыл в центр убийств: »Ну, сначала для меня

большим разочарованием было то, что там вообще не было больных . , , Я просто

представил себе приют с пациентами и отдельные, по-моему, комнаты, в которых

теперь живут больные. , , Я просто представил себе приют с пациентами и

отдельные, по-моему, комнаты, в которых теперь, ну, это, скажем так, это

специальное лечение было бы проведено . , , Но больные, которые приходили, они

все были отправлены в ... , , газовые камеры «. Конфликты развивались из-за

пациентов, которых собирались убить. , , Но все больные, которые приходили, были

отправлены в ... газовые камеры." Конфликты развивались из-за пациентов, которых

собирались убить. С одной стороны, он описал многих из них как людей в

»безнадежном состоянии« и людей, »которые совершенно так же живут и в другом

мире.« С другой стороны, он признал, что были и такие, »с которыми, возможно, все

еще можно было установить контакт«; и он, хотя и неохотно, признал, что

»возможно, когда-то так и было« и что он даже испытывал к ним симпатию.

Сочувствие и возникающее в результате чувство вины все еще иногда проявлялись в

снах и мысленных представлениях: »Итак, единственное, что я все еще вижу перед

собой, это группа людей, которым я на самом деле . , , где я бы на самом деле сказал:

я должен был помочь им сам по себе, а не. Он смешал эти сны с реальными

воспоминаниями о »группе, которая пришла издалека, и я больше не знаю, кто их

судил.« Сказав мне это, он сделал паузу и добавил тихим, но взволнованным

голосом: »Теперь здесь становится опасно, даже нельзя этого говорить . . . с точки

зрения юристов, абсолютно, чувство вины и, следовательно, чертовски благородно.

« Таким образом, его можно было бы обвинить в том, что в то время он знал, что был

неправ 118

Убивая людей, а не действуя по истинному медицинскому убеждению: »С

юридической точки зрения, да, это мой смертный приговор, о чем я говорил ранее.

Кроме того, его сомнения »относительно способа выполнения« способствовали

тому, что он чувствовал себя неловко и виноватым: ». . . что именно так много, так

много привело к этому, не сейчас, не числом, а одним разом, не так ли. Я думал об

этом как о разовой сюжетной линии, и, таким образом, это была, ну, если можно так

выразиться, массовая история ... Я считаю, что для человека есть что-то другое в том,

чтобы заботиться о ком-то по отдельности, который, ну, не правда ли, должен идти

по этому пути, чем когда это происходит с несколькими или слишком многими, не

так ли «. Таким образом, метод убийства не позволял ему поддерживать иллюзию

того, что он занимается врачебной деятельностью: »Я должен был и должен был

сделать это сейчас, не так ли!« и »Я имею в виду, с кем это не случалось?« О своей

работе в качестве врача в Центре убийств доктор Д. сообщил, что ему приходилось

просматривать пациентов и их медицинские записи, чтобы определить

»надуманную причину смерти«, и что он должен был »следить« за всем процессом.

Когда я спросил его, было ли его обязанностью как врача открывать газовый кран,

он разозлился и с раздражением спросил меня: »Вот мы и . , , Так какое это имеет

отношение к психологическому аспекту?« Этим он хотел сказать, что я веду себя как

адвокат или прокурор и, возможно, даже имею какое-то отношение к его процессу.

Когда он снова успокоился, он ответил двусмысленно: »Мы [врачи] должны были

подтвердить действие газа, а также подтвердить, что эффект произошел. Только

после этого персоналу, выполнявшему техническое задание, разрешили

остановиться.« Хотя он не отрицал и не подтверждал, что именно он сам открыл

газовый кран, у меня создалось впечатление, что это был он. Я пришел к такому

выводу не только благодаря его реакции в то время, но и благодаря деятельности

врачей в центрах убийств, о которых я знаю. Доктор Д. адаптировался к своей работе

с помощью двух психологических приемов - во-первых, путем передачи

ответственности, а во-вторых, путем проведения научных исследований. Он отдал

все 119

сознавая всю ответственность: »Я еще сказал Хейде . , , Он ведь знал мое

образование и состояние моего образования. И я никак не мог взять на себя какую

либо ответственность ... А потом он также сказал мне, что у меня ее не будет, а затем

он сказал мне, что тщательно отобранные профессора и директора институтов

выберут этих людей ... и проведут предварительное расследование, опять же, с

комиссией, прежде чем принять это решение. . . упал бы.« Его ответственность, -

сказали доктору Д., - заключалась в том, чтобы »несмотря на это, именно там [в

центре убийств] он мог бы оказать очень ценные услуги соответствующим

коллегам«. Это было бы вопросом лояльности и самопожертвования, потому что, по

его мнению, »солдатам на передовой также приходилось делать то, что им не ...

[подходило]«. . . [подходит]. Так что это была его ответственность не перед

пациентами, а перед его руководителем, его страной и его расой. И вопрос о его

ответственности больше не мог быть отделен от его отношения к авторитету

режима: »Я имею в виду, что власть ... она все равно была там . , , все это было

организацией, и это контролировалось сверху вниз, и я должен был признать это, в

конце концов, что мне оставалось . . . и это тоже меня зацепило . . . а потом ... на войне

появилась эта общая пропаганда: там, где ты есть, там ты и должен выполнять свой

долг, там ты и должен оставаться, и ты не должен постоянно выступать против

общей организации, и так далее «. Возможность для его второго метода адаптации

появилась, когда ведущий немецкий невропатолог прибыл в Центр убийств, чтобы

забрать себе мозги для вскрытия. Доктор Д. »воспринял . . . это как повод«, чтобы

предложить посетителю возможность »поднять патологию там [в центре убийств]«

и подождать несколько недель провести в клинике профессора, »чтобы лучше не

обращать на это внимания сейчас и вообще быть представленным позже«. Доктор Д.

видел в этом возможность на время уйти из »центра убийств«, к чему он стремился

всякий раз, когда это было возможно. Но он с головой погрузился в свою задачу,

изучая истории болезни пациентов, »и, судя по историям болезни, пытаясь выявить

для меня пациентов, где в конечном итоге возникнет интерес, анатомический

интерес, для мозга«, а именно в рамках 120

исследовательского начинания профессора. Один даже назначил Д.

медсестру в качестве ассистента, чтобы она помогала ему в его деятельности,

которую он всегда считал »подготовительной работой«, позволяющей »продолжить

научную работу«. Это было совершенно неизбежно, что в конце концов он даже

поверил, что »оказывает услугу науке«, и »сам по себе считал своим долгом спасти

то, что, возможно, еще можно было бы улучшить с научной точки зрения ... для всей

психиатрии. Я подумал, что, в конце концов, изучая ... мозг, можно было бы в

конечном итоге приблизиться к болезням, а значит, и к излечению.« Он очень

гордился тем, что »Институт в Берлине ... так что это было вполне признано«.

другими словами, Хорст Д. нашел способ связать свою деятельность по убийствам с

медицинскими исследованиями, в то же время чувствуя, что он выполняет свой долг

так же, как и его окружение. и была определена »наукой«. Или, другими словами,

новое сознание служения медицине и науке психологически поставило его в

положение, когда он мог продолжать убивать. Он приветствовал официальный

отказ от программы, после чего его снова перевели в вермахт на оставшиеся годы

войны. В 1945 году он снова стал практикующим врачом, был »так очарован

[работой] с молодой жизнью« и описал, как »забирал детей по ночам«. Это служение

жизни помогло ему избавиться от остаточного чувства вины, которое он и так

испытывал лишь косвенно. Он чувствовал себя »как-то неловко« при общении с

другими людьми, особенно с людьми, к которым он был привязан, »при мысли о том,

что бы они сказали, если бы знали, где ты когда-то был«. Когда ему наконец

предъявили обвинение, хотя это было очень болезненно, он обнаружил, что это

было очень болезненно, но »само по себе судебное разбирательство пришло . . . я

доволен«, потому что теперь он столкнулся с этим вопросом: »Теперь все знают, что

происходит, и могут высказать свое мнение. мне, либо так, либо так - готово ". Я

ничего от него не скрываю, я стою перед ним лицом к лицу. Он выразил надежду, что

»с окончанием судебного разбирательства для меня все прошло«. Однако, хотя

первоначально он был оправдан, его судебное разбирательство затянулось из-за

того, что прокурор подал апелляцию.121

Помимо работы в качестве практикующего врача, доктор Д. проявил

интерес к современной психиатрии и сравнил ее »огромную возможность« помогать

людям с »тупиком« в прошлом, когда »все предполагало, что эти жизни завершены,

что больше ничего нельзя сделать; психиатрия". , [были] так что, как выразился

Хоше, дир Хюльсем, да«. Он подчеркнул задачу ведущих современных психиатров

»изобразить человека даже в этих больных таким образом, чтобы каждый

чувствовал себя обязанным помочь. И не воспринимает его как нечто, что нужно

оттолкнуть. Он подчеркнул, что, как и раньше, »для меня сам по себе профессор

всегда был самым высоким из существующих«, и горько пожаловался: »Мне бы

никогда не пришло в голову, что профессор ... требует от ученика или молодого

коллеги чего-то, что выходит за рамки человеческих возможностей". . . что-то

требует от ученика или молодого коллеги, что расширяет границы человеческого

Понимаете, этика или что-то сверх этого«. Об »эвтаназии« или любой другой

программе, похожей на то, что нацисты делали во время войны, он выразился

уклончиво: »Я бы никогда не согласился с этим сегодня. Хотя бы по той причине, что

кто должен делать то, что мне сказали тогда, не так ли? И второе, кто хочет взять на

себя ответственность за принятие решения?« Опыт Хорста Д. отражает тенденцию

нацистских врачей действительно ощущать внутренний конфликт из-за убийства,

но находить средства и способы заглушить этот внутренний конфликт и

приспособиться к его убийственному окружению. Его более поздняя позиция, хотя и

допускала случайные подходы к самоанализу, была далека от подлинной моральной

конфронтации. Психиатр, который не остался: Вольфганг Р. Другой врач,

работавший в центре убийств, Вольфганг Р., столкнулся с психологической

ситуацией, которая была очень похожа на ситуацию доктора Д., но привела к

существенно иному результату: ему удалось закончить эту работу примерно через

месяц. Доктор Р., а высокий, стройный и по-своему привлекательный мужчина, был

разговорчив во время нашего интервью и в целом 122

нен откровенно, но признал: »Всякий раз, когда я говорю на эту тему, . . .

мне трудно выразить себя.« Сначала, судя по его изображению, он относился к

нацистам - и особенно к Вермахту - с еще большим энтузиазмом, чем доктор Д. Из-за

сильных военных традиций своей родины доктор Р. даже считал себя »особенно

предрасположенным« ко всему военному и входил в первую группу студентов,

поступивших в новый Вермахт: »И еще следует добавить, что как . . . вермахт я,

конечно, очень ценил . . . [ценил].« Он использовал такие слова, как »идеалист« и

»свободный«, чтобы описать то, что он и другие молодые люди, члены

гитлерюгенда, чувствовали, добровольно помогая коренным немцам из Восточной

Европы интегрироваться, переживая »прекрасные студенческие годы« в качестве

молодого нациста. Однако он вспомнил один болезненный момент, когда

популярный еврейский учитель в его гимназии был жестоко избит и удален во

время Рейхскристаллической ночи. Это была ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, когда

по всей Германия еврейские квартиры и магазины были разграблены, сожжены и

разрушены, а многие евреи погибли или оказались в тюрьме. Доктор Р. сказал о

своем учителе в то время: »Выражение лица было не отчаянным, а . . . вы знаете,

глубоко опечален . , , и это тоже то, чего я не забываю «. Как и доктор Д., доктор Р.

был призван в вермахт до того, как получил медицинское образование, но там

познакомился с врачом, который стал его наставником и с которым он был очень

близок. После периода работы на Фронте (в течение которого он процветал) и

периода на этапе (когда у него было очень мало дел) доктора Р. вызвали к его

руководителю, и там он узнал, что его перевели на »независимую« гражданскую

должность в канцелярии Лжеца. Полностью воодушевленный перспективами на

будущее и сопровождаемый добрыми пожеланиями всех знакомых, он »снял форму,

которую мне нравилось носить«, и явился в Берлин. Не получив уведомления от

Хейде или любого другого ведущего психиатра программы о его новом назначении,

его отправили прямо в центр убийств, где он должен был работать. Там главный

врач, профессор медицины, не имевший никакого отношения к психиатрии и

заядлый нацист, представил его на своей новой должности. Это положило ему 123

убедительно демонстрируют, что программа является законной на

основании прямого приказа руководства, имеет высокий приоритет и касается

только совершенно недоступных психически больных пациентов, которые были

тщательно отобраны признанными профессорами. Программа имела важное

значение во время войны для экономии продовольствия и даже была богословски

оправдана неким католическим священником, который заявил, что »эвтаназия« в

определенных случаях морально оправдана. Доктор Р. слышал несколько лекций

Гейде во время учебы в медицинской школе, и тот факт, что имя этого человека

было "эвтаназия", был оправдан с точки зрения теологии. Профессор был введен в

игру ». , , несомненно, помогло успокоить молодого доктора. Совершенно верно«. В

этом контексте нельзя забывать, что этот акцент на приемлемости морального

оправдания согласуется с юридической защитой доктора Р. Это также относится к

его воспоминаниям о том, что он не был шокирован убийствами, потому что он был

более или менее убежден в их допустимости. Еще одним фактором, возможно, было

то, что, будучи военным врачом, он »привык видеть смерть.« Однако он был явно

»шокирован« тем, »что кого-то, кто не имел ни малейшего представления о

психиатрии, отправили в центр убийств. И горько разочарован: »Я ожидал большего,

что теперь я смогу заниматься врачебной деятельностью под руководством

опытных коллег«, но вместо этого у него сложилось впечатление, что »меня забрали

из Вермахта и поместили в совершенно неподходящее место, с которым я вообще не

мог справиться.« Он пошел к главному врачу и сообщил ему, что, не имея никакого

опыта и интереса к психиатрии, он не подходит для этой работы: »Работа мне не

подходит«. Доктору Р. даже удалось встретиться с Хейде и Брэком в офисе. Он сказал

им то же самое, и ему сразу же предложили другое задание, не »доставляя мне

никаких трудностей«. На вопросы о своей деятельности в Центре убийств он отвечал

уклончиво. Хотя он признал, что проверял пациентов по их документам, чтобы

установить вероятные причины смерти, он настаивал на том, что он »не был

посвящен в подробности [убийств] из-за своих ранних попыток покинуть центр

убийств".124

был казнен« - хотя это было связано со смертью многих пациентов.

Несмотря на - или отчасти из-за - его яростных возражений (»но это чувство сейчас -

скажем так - становится мимолетным: нет, нет!«) я подозреваю, что этот заядлый

нацист, любивший все военное и веривший в послушание, испытывал большое

чувство вины из-за его ухода. Когда мы говорили об этих чувствах, он подчеркнул,

что »пытался извлечь из этого пользу для меня, чтобы даже получить какие-либо

знания в области психиатрии. на основании записей«, что звучит »возможно,

жутковато в этой ситуации«. В этом отношении доктор Р. похож на доктора Д.,

поскольку они оба стремились максимально уменьшить свое чувство вины,

сосредоточившись на аспекте медико-научного опыта, хотя в случае доктора Д.

чувство вины было связано не только с его деятельностью в центре убийств, но и с

его желанием избавиться от своего положения там. »стать флагом«, - должны были

сделать. Своим уходом Р. ни в коем случае не впал в немилость режима. На какое-то

время ему было поручено просмотреть родословные кандидатов в СС, чтобы

определить, были ли они отягощены еврейским происхождением или

наследственными заболеваниями. В послевоенный период, однако, он все больше

злился на ведущих нацистских медиков, которые его обманули. Он охарактеризовал

ее манипуляции как »коварные«, а всю процедуру - как »очень хитроумно

задуманное дело«. И во время судебного разбирательства, когда один из ведущих

психиатров программы дал показания, отмечая столбцы »Да« и "Нет"

соответственно. написав »Нет« в регистрационных листах, Р. был так возбужден, что

чуть не закричал на этого человека: »Они убили этих людей, даже не увидев их!« Р.

объяснил свое последующее состояние этими чувствами: »Это привело меня в такое

бешенство, что я умер с сердечным приступом после С этим гневом и этим

описанием произошедшего со мной он выразил огромную горечь подчиненного

человека по отношению к начальству, которое обмануло и жестоко обращалось с

ним, но в то же время он также позволил своим постоянным усилиям увидеть, что

они, а не он сам, несут ответственность за то, что он сделал «., чтобы рассмотреть.

Потому что 125

у него все еще были внутренние сомнения относительно того, не мог ли он

все-таки покинуть программу. раньше; и когда я спросил его, какой совет он мог бы

дать молодым врачам, чтобы уберечь их от участия в аналогичной программе в

будущем, он сразу же ответил: »Я бы посоветовал вам начать с всеми способами,

чтобы не подвергать опасности себя, попытаться выйти из этого дела!« Этим он,

казалось, хотел сказать: не оставайтесь ни на минуту, иначе вы примете участие в

убийствах. И он добавил к этому еще одно замечание: »Я бы предпочел, чтобы меня

сегодня приперли к стенке, чем участвовать в подобном мероприятии. На его

отношение повлиял вопрос, который его дети постоянно задавали ему: »Отец,

почему ты не уехал оттуда!?« (Так буквально.) Его ответ, с грустью адресованный

мне и, несомненно, вам тоже, был: »Это . , , дьявольская вещь, что вы взяли . . .

молодых офицеров медицинской службы. Как вы сказали >В любом случае, вопросов

нет«, не так ли.« Полный признательности, он подчеркнул разницу между слепым

доверием к Гитлеру, которое было у него и его поколения, и настойчивостью нового

поколения подвергать сомнению все. В конце концов, он все еще выражал свое

остаточное чувство вины двумя способами. Он сказал: »Знаете, и действительно,

что-то меня угнетает . . . Это то, что опыт для более поздних массовых убийств был

сделан здесь ... Конечно, есть и другие люди, например, дезинфекторы, которые, я

думаю, участвовали в нашем процессе ... которые участвовали в уничтожении этих

людей где-то в концлагере или где-то там, на Востоке, не так ли. Затем он задал себе

мучительный вопрос: »Проблема, которую я не могу решить: как бы я поступил

сейчас как опытный . . . я мог бы получить психиатрическое образование, служил бы

психиатром в Вермахте . . . и теперь попал бы туда. Как бы я тогда повел себя там,

учитывая, что тогда у меня были бы предпосылки, по крайней мере, для

распознавания психически больных?« Этим он намекнул, что, возможно, остался бы,

потому что »в то время Гитлер все еще был для нас . . . ну и что? Да, Гитлер был

фюрером, а не . , , и фюрер, в конце концов, не мог отсутствовать.« Тем не менее,

Вольфгангу Р. удалось уйти, и мы должны собраться в 126

спрашивая, почему он, по крайней мере, смог это сделать, и почему доктор

Д. не смог этого сделать. Мы не можем прийти к определенному выводу, но вопрос,

который задал себе доктор Р., указывает на два возможных фактора: его большую

чувствительность к вине и его пристальное внимание к техническим вопросам. Что

касается последнего пункта, мы будем снова и снова сталкиваться с тем, что

утверждение о том, что оно не может быть рассмотрено из-за технических и

профессиональных ограничений, было лучшим способом для врача (или вообще

любого другого) избежать участия в нацистской программе. Но доктор Р., похоже,

имел в виду и это: чувство неловкости, которое он испытывал по поводу своего

внезапного попадания в ситуацию убийства, не было бы для него достаточным

внутренним оправданием для отказа от важной задачи, исходящей от фюрера, но его

осознание реальной технической (психиатрической) ограниченности его

способностей и Переживания могли способствовать как этому дискомфорту, так и

тому оправданию. Был еще один фактор, ироничный, который, возможно, был

самым важным из всех: сильная идеализация режима доктором Д., его необычайная

близость к нацистам и немецкому вермахту, могла перерасти в глубокое

разочарование, когда он столкнулся с нацистским проектом убийства, особенно

когда он был вызван для участия в качестве »неподготовленного« врача. Врачи,

занимающие подчиненное положение Различные опрошенные мной психиатры,

которые в то время занимали подчиненное положение, описали мне различные

комбинации знаний и замешательства, а также сотрудничества и одновременных

жестов сопротивления в отношении программ Т4. Доктор Гюнтер Э., который

работал в некоторых государственных больницах, где работало большинство

немцев, рассказал мне о различных комбинациях знаний и замешательства в

отношении программ Т4. Доктор медицины Гюнтер Э., который работал в

некоторых государственных больницах, где большинство немцев Работа психиатров

того времени представляла собой определенный тип реакции психиатров,

занимавших подчиненные должности. Когда я встретил его, он был пожилым

человеком и пенсионером, жившим на Находке, и ему было 127 лет

сначала он был добр и открыт со мной, но по мере того, как интервью

продолжалось, по мере того, как атмосфера нацистской эпохи становилась все более

очевидной, он явно чувствовал себя все более и более неуютно. В то время он не был

бы заядлым нацистом, но питал бы дружеские чувства к режиму. Доктор Э. »считал

стерилизацию . . . так называемых наследственно больных вполне полезной«, потому

что он согласился с утверждением режима о том, что »человек хочет иметь

наследственно здоровое государство«. У него были сомнения по поводу программы

просто потому, что он считал ее слишком политической. Похоже, он испытывал

аналогичную симпатию к »эвтаназии«, называя ее »медицинским понятием«, но

критикуя ее за то, что она превратилась в нечто большее, чем »политическое

действие«. Он рассказал мне, как он и его коллеги были сбиты с толку, когда

»больных, которых теперь пытались искоренить, ... забрали от нас. . . И правда,

сначала мы - во всяком случае, я - не знали, куда идти. Позже он узнал от их

родственников, что »они [больные] умерли очень быстро.« Когда он узнал правду,

»сначала мы были шокированы . . . и напуганы тем, что [это] могло произойти в

упорядоченном государстве«. Он и его коллеги искали способы спасти больных

(например, не диагностируя шизофрению, направляя пациентов в частные приюты,

менее доступные для программы убийств, или просто отправляя пациентов домой),

но большинство из них сотрудничали так, как считали нужным. Отдельные

психиатры »реагировали либо равнодушно, либо оппозиционно«. Равнодушных,

казалось, было большинство, и они »приняли [программу убийств]. И потому что это

было просто государственное отношение, и они не хотели сопротивляться «. Многое

зависело от позиции директоров больниц и высокопоставленных должностных лиц

местных департаментов здравоохранения, некоторые из которых были

»радикальными нацистами« и требовали как можно более широкого осуществления

программы, в то время как другие стремились свести к минимуму число пациентов,

пострадавших от нее. Доктор Э. далее заявил, что он и другие психиатры в Со

временем они научились различать »нечестные заключения« свидетелей-экспертов,

которые »сделали это чисто . . . под политическим давлением«, и другие »честные

заключения« свидетелей-экспертов, 128

которые были значительно реже и мнения которых основывались на

реальных медицинских соображениях. Пока он говорил, я понял, что подчеркивание

этого различия позволило ему и его коллегам избежать моральной правды

программы »эвтаназии « и, следовательно, избежать признания того, что то, что они

считали »честными медицинскими заключениями« о пациентах с шизофренией или

психическими расстройствами, которые Это стало основанием для массового

убийства пациента. Однако его видимая боль при обсуждении этого вопроса

совершенно ясно показала, что он не мог избежать этого осознания и, вероятно, не

мог избежать даже тогда. После того, как мы проговорили почти два часа, он

совершенно ясно дал понять, что больше ничего не хочет говорить: »Мне сейчас

восемьдесят лет, и я действительно не хочу иметь ничего общего со всем этим

временем . , , я больше не хочу об этом думать.« Его случай - это случай

официального психиатра средних лет, который работал в рамках государственной

системы в качестве зависимого и, по сути, послушного слуги. Хотя медицинская

программа убийства была слишком радикальной для такого человека, он не мог

представить себе реального сопротивления или даже риска, и его компромисс

заключался в том, чтобы сочетать свое послушание с его усилиями по поддержанию

профессионального уровня психиатра. И этот компромисс привел к его озлоблению

из-за собственной моральной испорченности и разочарованию в режиме, которому

он служил. В личном опыте доктора Э. можно найти дилемму, которая преследует

всю немецкую психиатрию: убийственный период в недавнем прошлом,

воспоминание о котором невозможно ни противостоять, ни поглотить, ни

избавиться от него. Психиатры, работающие в университетах и исследовательских

институтах, как правило, были немного дальше от этого процесса, чем психиатры в

государственных клиниках. Один из них объяснил это мне так: »Мы должны были

посылать к ним пациентов . , , но это [убийство] было совершено там.« И все же, в не

меньшей степени, чем психиатры в государственных клиниках, они постоянно шли

на компромиссы, направляя одних пациентов и спасая других, а иногда и даже - в

соответствии с принципом, установленным 129-й государственной клиникой ".

этот психиатр сформулировал— »участвовали в отборе [для программы],

чтобы предотвратить еще худшее«. Проблема поколений также сыграла свою роль,

как объяснил мне психиатр, который принимал активное участие в программе: »Да,

теперь я знаю, что младшие - я ведь тогда тоже был младшим — были скорее за. , ,

Если кто-то был против, и против этого был предостерегающий голос тогда именно

старшие обратили на это наше внимание: > Нет, ты не мог бы этого сделать, но где

ты должен подвести черту под этим?

имеют отношение к ятрическим заболеваниям и психиатрической

иерархии. Во-первых, многие немецкие психиатры (и другие психиатры,

работающие в аналогичных традициях в других странах мира) придерживались

мнения, что шизофрения - это органическое и неизлечимое заболевание, которое со

временем естественным образом ухудшается. У многих на этой точке зрения

основывалось даже значительное сословное мнение. Любые попытки проникнуть в

психику пациента с шизофренией, чтобы тем самым иметь возможность понять и

лечить его, были восприняты этими психиатрами как »ненаучные« и,

соответственно, как профессиональная и личная угроза. Один известный немецкий

психиатр, с которым я обсуждал этот вопрос, охарактеризовал этот менталитет как

»доктрину отсутствия сочувствия«. Конечно, сам по себе этот менталитет не

обязательно приводил к убийствам во имя »эвтаназии«; были психиатры, которые

сочувствовали своим пациентам, но все же стали ведущими участниками программы

»эвтаназии«: Карл Шнайдер с его сострадательной программой трудотерапии

является примером этой группы. Тем не менее, этот доктринальный принцип

характеризует психиатрическую атмосферу, в которой охотно совершались

медицинские убийства. Если человек в глубине души своего психиатра с легкостью

приходит к убеждению, что психически больным - и, возможно, другим группам - не

хватает нормальных человеческих качеств, и, соответственно, тогда он также

считает, что нужно изолировать эту группу в пользу видимого здоровья всех

остальных, он также может быть более восприимчивым к »новой терапии«, которая

находится в соответствии с собственными органически-генетическими

представлениями. Таким образом, многие психиатры смогли примириться с

широким нацистским видением исцеления через убийство и даже согласиться с ним

(как это описано в девизе этой главы). Вторым влиятельным фактором в немецкой

психиатрии было ее традиционное отношение к государству. Многие немецкие

психиатры всегда считали себя государственными служащими, а не независимыми

практикующими врачами. Психиатрические больницы в особой степени были

частью административной структуры государства, и то же самое относилось даже к

медицинским факультетам университетов.131

Этот традиционный порядок делал очень трудным для отдельного

психиатра рассматривать или даже изображать сопротивление государству — когда

государство призывало его участвовать буквально в любом проекте, который он

хотел, особенно если представить, насколько этот порядок был обусловлен

акцентом на авторитете, который был обусловлен немецкой культурой и

послушание было усвоено и прочно укоренилось. Ведущие врачи »порядочный

нацист«: Карл Брандт Из всех лидеров программы »эвтаназии« на первом месте

должен быть Карл Брандт (1904-1948), и именно как тот, кого Гитлер избрал для

осуществления программы, то есть как протянутую руку Гитлера, и как лидер,

которого Гитлер избрал для того, чтобы привести программу в действие. , то есть,

как протянутую руку Гитлера, и как высший медицинский авторитет программы,

хотя в конечном итоге он имел относительно мало общего с повседневными

операциями программы. Больше, чем любой другой нацистский врач, Брандт

олицетворяет элитного, высокообразованного и полностью преданного делу

целителя, который активно участвует в медицинских убийствах. Брандт происходил

из небольшой чиновничьей семьи в Эльзасе, учился у хирургов Георга Магнуса и

Фердинанда Зауэрбрухов и, когда ему не было и тридцати, уже считался одаренным

хирургом и авторитетом в области травм головы и позвоночника.2 В то же время он

был ярым националистом, примкнувшим к нацистскому движению как к

»мстителям, Партии надежды« в рамках того, что друг и сокурсник назвал

»фантастической мечтой« Брандта, а именно, что Германия вернет Эльзас, который

он был вынужден покинуть, чтобы стать гражданином Германии. чтобы иметь

возможность стать. И все же того же Карла Брандта сильно привлекал Альберт

Швейцер, тоже эльзасец; якобы только французские условия * - военная служба и

французское гражданство — якобы помешали ему присоединиться к медицинскому

миссионеру Швейцера * Ламбарен в то время был частью контролируемой

французами части Африки.132

участвовать в деятельности в Африке. Согласно заявлению старого друга

Брандта, »Швейцер и Гитлер были самыми влиятельными фигурами в жизни

Брандта. Они были двумя его моделями, двумя его зеркалами.«3 В 1932 году Брандт

вступил в нацистскую партию и национал-социалистический союз врачей Германии.

Его невеста, известная немецкая пловчиха, в том же году познакомила его с

Гитлером, а в 1934 году в возрасте 29 лет он стал лечащим врачом Гитлера. Во

внутреннем медицинском кругу, окружавшем Гитлера, Брандт был ученым и

надежным традиционным врачом - в отличие от Теодора Морелла, личного врача

фюрера с 1939 года, которого по праву считали шарлатаном и шарлатаном (ср.

Теодор Морелл). Стр. 158). 4 Пока Морелл сохранял свое влияние на Гитлера, Брандт,

подобно Альберту Шпееру, личному архитектору Гитлера, а затем рейхсминистру

вооружений и боеприпасов, превратился в своего рода »приемного сына« Гитлера.

Оба мужчины были рослыми и элегантными, происходили из уважаемых семей и

имели хорошие связи в немецких научных и академических кругах - все это качества,

которых не хватало самому Гитлеру, но которые его привлекали и которыми он

пользовался.5 Другие нацистские врачи также необычайно высоко ценили Брандта

как в личном, так и в профессиональном плане. Они описали его как порядочного,

честного и надежного. Один врач, который довольно хорошо его знал, описал его как

»чрезвычайно нравственного человека . , , один из самых идеалистичных врачей,

которых я когда-либо встречал за свою профессиональную жизнь«. Альберт Шпеер,

также хороший друг Брандта, представил его мне как человека, которого все ценили

и который был »очень добросовестным во всем, что он делал«. Шпеер был сбит с

толку, когда после войны узнал об участии своего друга в »эвтаназии«, заявив, что

Брандт был настолько честен, что »он, должно быть, поверил в это«. Отец ребенка,

делом которого Гитлер воспользовался, чтобы привести в действие всю программу

убийств (ср. Стр. 53 f ) , возможно, наиболее убедительно описал Брандта автору,

посетившему его в 1973 году: »Карл Брандт стоял там, у окна. Он был высоким и

впечатляющим. Казалось, он заполнил всю комнату ... Он объяснил мне, что 133-й

Я лично послал его фюреру, и что дело моего сына очень, очень сильно

заинтересовало фюрера. Фюрер хотел исследовать проблему людей, у которых не

было бы будущего, чьи жизни были бы бесполезны . , , Отныне нам больше не

пришлось бы страдать от этого ужасного несчастья, потому что фюрер даровал бы

нам милосердную смерть нашего сына. Позже у нас могли бы появиться другие дети,

здоровые и здоровые, которыми рейх мог бы гордиться . , , Германия должна быть

построена, и потребуется каждая капля энергии. Это было то, что объяснил мне

Флерр Брандт. Он был гордым человеком - умным, очень убедительным. Нам он

показался спасителем — человеком, который мог снять с нас тяжелое бремя. , , Мы

сказали ему, как безмерно благодарны« 6. Почти мистическая аура элегантности и

чистоты Брандта делала его идеальным сторонником »эвтаназии« и идеальным

представителем фюрера. Эта аура в определенной степени захватила для него даже

того человека, который больше всего ассоциируется с защитой пациентов от

медицинской программы убийств: Фрица фон Бодельшвинга (см. "Доктор

Бодельшвинг"). Страница 104 фунтов стерлингов). Сообщается, что в радиопередаче

BBC летом 1945 года Бодельшвинг сказал, что профессора Брандта следует

рассматривать не как преступника, а скорее как идеалиста. Брандт, очевидно, помог

спасти пациентов Бодельшвинга.7 После смерти Бодельшвинга его преемник

изложил свои взгляды в письменных показаниях под присягой в пользу Брандта,

чтобы спасти последнего от смертной казни в Нюрнберге. Бодельшвинг был

впечатлен готовностью Брандта выслушать противоположные взгляды и высказал

мнение, что последний проявил большую сдержанность, чем другие участники

программы, ограничив ее применение »полностью уничтоженной жизнью« и

мотивируя это не жестокостью, а определенным идеализмом, проистекающим из его

взгляда на жизнь 8 Но у Брандта были и другие стороны. Франсуа Бейль,

французский психолог, который несколько раз брал у него интервью во время

Нюрнбергского процесса, описал его как »ценную личность, энергичную . . . [но]

недисциплинированную . . . сварливую и ребячливую . . . уязвимую своими

амбициями . . . [и] своей гордостью«; у него была сильная личность. [но]

недисциплинированный . . . сварливый и ребячливый . . . уязвимый своими

амбициями . . . [и] его гордость"; у него была »яркий интеллект . . . [но] очень мало

логической ясности 134

и большое воображение, на которое легко повлиять и которое можно

испортить« - »На его характер ... также легко повлиять« 9. Подчеркивание Бейлзом

этого сочетания высоких амбиций и большой слабости к влиянию других

соответствовало необычайной привязанности Брандта к Гитлеру, который

постоянно оказывал на него большое влияние. Совершенно иного мнения

придерживался один нацистский врач, который в более широком смысле

принадлежал к окружению Гитлера и описал Брандта мне как человека, полностью

ослепленного Гитлером и в значительной степени руководствовавшегося »чувством

обладания властью«, но »в гражданском секторе он потерпел полную неудачу ... Ему

было поручено создать вспомогательные больницы по всей Германия. Ему это не

удалось.« Этот врач в то же время считал Брандта виновным в уголовном смысле

(как и приговор в Нюрнберге) не только в связи с его ответственностью за

»эвтаназию«, но и в связи с различными смертельными медицинскими

испытаниями на людях в лагерях. Эта склонность к власти также проистекает из

воспоминаний Шпеера о его друге Брандте, согласно которым последний годами

занимал относительно низкое звание в СС, пока »внезапно не поднялся намного

выше других . . . внезапно он стал . . . высокопоставленным эсэсовцем«. Хотя Брандта

не считали особенно антисемитом, доктор Хирш из Тель-Авива рассказал, как его

сокурсник в 1925 году в Мюнхене однажды захотел увидеть его записи и вернул их

ему вместе с рисунком виселицы, на которой висел мужчина, и надписью: »Конец

Хирша: 19- ?« Сокурсника звали Брандт.10 В Нюрнберге Брандт, вполне возможно,

выразил свое искреннее восхищение ценностью »эвтаназии« для неизлечимых

пациентов. Но после всего, что стало известно о роли Брандта в »экспериментальной

демонстрации« в Бранденбурге, где сравнивались смертельные последствия

угарного газа и инъекций морфия, он, безусловно, был притуплен и подвергся

жестокому обращению, если приравнял этот процесс к »существенным достижениям

в истории медицины«. Врач, работавший ассистентом Брандта, рассказал мне, что

некоторые психиатры пошли гораздо дальше, чем, по мнению Брандта, они должны

были пойти.135

они »приговорили к смертной казни многих людей, которые этого не

заслуживали«, и что Брандт пришел в ярость, узнав об этом, и потребовал, чтобы эта

практика была немедленно прекращена. Его позиция здесь была похожа на его

готовность спасти определенные группы пациентов, но ни в коем случае не

изменить что-либо фундаментальное в программе убийств. Он был скорее из тех

нацистов, которые хотели, чтобы такие проекты выполнялись как можно более

»справедливо« и »гуманно«. Чрезвычайно важным является тот факт, что Брандт

никогда не отрекался от немецкого государства, нацистского режима или самого

Гитлера. Неудивительно, что председательствующий судья смог сказать, что »на

скамье подсудимых сидит невидимая фигура« и что »этой фигурой был Гитлер«.11

Хотя Гитлер яростно преследовал его, Брандт никогда не ставил под сомнение свои

отношения с Гитлером или даже человечность фюрера, когда вводил »эвтаназию и

при этом никогда не мог вырваться из-под магического чар Гитлера. Вот почему

Брандт, вероятно, также имел в виду честность в том, что он сказал в июле 1948 года

перед повешением: »Я всегда с чистой совестью боролся за свои личные убеждения

и делал это честно, искренне и открыто«12. Больше, чем любой другой врач, Брандт

является прототипом того, что я считаю »порядочный нацист«. Такой врач обычно

происходил из знатной или академической, а часто и из медицинской семьи, чье

общее образование и моральное мировоззрение до нацистского периода, казалось,

странно контрастировали со степенью его приверженности нацистам. Это

обязательство включало в себя страстное участие в теме коллективного

национального возрождения. В частности, Брандт лично считал Гитлера не только

отцом, но и пророком и Спасителем. У этих врачей романтически-провидческие

наклонности вполне могли сочетаться с обращением к научно-медицинской

рациональности и даже с ее почитанием. Религиозно-романтическое участие

Брандта во всем нацистском предприятии способствовало его резкой неприязни к

массовым убийствам и его необычайной способности продолжать считать всю

нацистскую программу достойной уважения. Чувство личной добродетели он смог

обрести благодаря определенной порядочности в личных отношениях и своему

сопротивлению 136-му

скорее всего, »грубые нацисты« в его окружении все еще копаются. В этом

процессе его сильно выраженное сознание самого себя как врача, даже целителя,

занимало центральное место. »Порядочный нацист« выполнял большую часть

работы режима и был незаменим в нацистских массовых убийствах. Доктор как

»старый боец«: Вернер Хейде Вернер Хейде (1902-1961) был вырезан из совершенно

другого дерева - медицинского аналога »старого нациста« или »старого бойца«,

который был головорезом СС до того, как взялся за проект »эвтаназия«. Даже среди

врачей, близких к режиму, у Хейде, как сказал мне один из них, была плохая

репутация: настоящий нацист, не знавший запретов. Ни его семейное

происхождение (он был сыном текстильного фабриканта в Лужицах), ни его

успеваемость в школе (в нем говорилось, что он »всегда был лучшим в своем

классе«) ни в каком Лорме не указывали на то, кем он должен был стать. Поскольку

он был на два года старше Брандта, ему все же удалось записаться добровольцем на

военную службу в возрасте шестнадцати лет в последние месяцы Первой мировой

войны. В восемнадцать лет он принял участие в путче Каппа и после этого выступил

в связи с целым рядом организаций и мероприятий, связанных с радикальным

национализмом и национал-социализмом. Говорят, что, будучи студентом-медиком

в начале двадцатых годов, Хейде слушал лекции Хох по психиатрии и превратился в

способного, но ничем не примечательного психиатра, которого другой врач описал

мне как »обычного человека . . .«, »о котором вы никогда бы не подумали ...

способного на что-то подобное ". делать«. Сначала он начинал как врач отделения, а

в конце концов стал главным врачом психиатрической больницы, затем сделал

карьерный скачок благодаря своему положению члена партии (он вступил в

нацистскую партию в мае 1933 года), а в 1939 году стал профессором

Втирцбургского университета. Еще в 1935 году он стал главой Вюрцбургского

управления расовой политики. Можно сказать, что его карьера в СС началась еще в

1933 году, когда он установил тесные отношения с Теодором Эйке, который в 137 г.

первоначально он был его пациентом, а затем в июне того же года стал

комендантом Дахау, а затем был назначен инспектором всех концентрационных

лагерей. Эйке, разработавший большую часть системы концлагерей и ставший

наставником многих комендантов лагерей, внес большой вклад в

институционализацию систематической физической и психологической жестокости.

Не исключено, что Гейде сыграл свою роль в формировании некоторых из этих

концепций (ср. Страница 181 f). Гейде вступил в нацистскую партию по настоянию

Эйке. Благодаря этой связи, а затем и связи с Эрнстом Робертом фон Гравицем,

печально известным имперским врачом СС, Гейде вступил в СС в 1936 году, сразу же

был назначен гауптштурмфюрером, а в 1943 и 1945 годах соответственно -

оберштурмбаннфюрером и штандартенфюрером. В его обязанности СС входило

создание психоневрологического отделения и »психиатрический неврологический и

наследственно-биологический надзор« за заключенными концентрационных

лагерей. Последняя задача считалась »особенно неотложной« из-за ее »научных

возможностей применения«. Хейде также работал психоневрологом-консультантом

в гестапо в Берлине. Это задание включало секретную деятельность, о которой

Гейде написал в своем нацистском резюме: »Что касается моей деятельности в

качестве оценщика . , , по своей природе я могу только указать.« Возможно, это

включало консультирование по методам пыток, которые использовались для

принуждения заключенных к разглашению информации, а также психиатрическую

экспертизу, которая была полезна гестапо.13 Хейде был центральной фигурой,

олицетворявшей медицинскую легитимацию в рамках программы массовых убийств

»эвтаназия«. Он сыграл большую роль в планировании общей структуры обмана и

всей процедуры убийства, а также был главным главным оценщиком при принятии

окончательных решений о том, кого следует убить, до тех пор, пока его не сменил

Нитше. В то же время, как мы видели, он мог действовать впечатляюще разумно,

профессионально убедительно и именно как профессор в »руководстве« другими

врачами, особенно молодыми врачами, в ходе их участия в массовых убийствах. Этот

активный психиатр, организатор и руководитель прямого медицинского убийства

расширил свою причастность138

организация массовых убийств в лагерях в рамках программы 14fl3 (см.

Главу 6). После войны Хейде удалось сбежать из плена; он получил поддельные

документы и занимался рядом профессиональных занятий. В конце концов он

получил должность спортивного врача в школе недалеко от Киля, где под

псевдонимом доктор Саваде начал составлять судебные заключения по различным

делам, в том числе по психиатрическим, в качестве медицинского эксперта.

Поскольку он зарабатывал много денег и вел яркую жизнь, его истинная личность

стала известна ведущим политикам и судьям в этой области, а также психиатрам и

другим врачам. В конце концов его разоблачил профессор Крейтцфельдт, который

обнаружил почерк Гейде в заключении эксперта, которое противоречило его

собственному содержанию и не казалось ему безупречным, поскольку он был уже

старым антифашистом; когда Крейтцфельдт колебался, двое его сыновей, которые

также были врачами, оказали на него давление, чтобы он занялся этим вопросом.

Суд составил впечатляюще точный протокол предварительного расследования, но в

1961 году Хейде покончил жизнь самоубийством в своей тюремной камере до того,

как началось судебное разбирательство. Этот инцидент был похож на предыдущие

самоубийства СС в конце войны, и все еще существует широко распространенное

подозрение, что люди, связанные с СС (возможно, включая других врачей), которые

проникли в охрану и не хотели уголовного процесса, помогли Хейде покончить

жизнь самоубийством или даже вынудили его к этому.14 Хейде был относительно

средним психиатром, который был почти полностью готов подчинить свои

профессиональные принципы партии, СС, гестапо и всему национал

социалистическому предприятию в целом из-за его страстного участия в немецком

национализме и национал-социалистических взглядах. Возможно, такие люди, как

он, придерживались дальновидного нацистского принципа убийства во имя

спасения, в то же время до некоторой степени осознавая тот факт, что они

участвовали в грязном убийстве. Но благодаря психологическим механизмам,

которые я рассмотрю в ходе этого исследования, ему удалось свести это сознание к

минимуму и продолжать верить, что он причастен к тому, что он делает139

правильно. У него также, несомненно, были психопатические и садистские

наклонности, но они не обязательно должны были проявиться в исключительных

масштабах до того, как они стали востребованы нацистами благодаря его

посредничеству. Его карьера показывает нам, как далеко некоторые врачи,

поощряемые идеологией и институциональными рамками, могли зайти в процессе

отречения от своего прежнего медицинского я и использования своих медицинских

навыков для проекта убийства. Жестокий врач: Герман Пфаннмюллер Герман

Пфаннмюллер (1886-1961), который— как и Гейде, вступил в нацистскую партию в

мае 1933 года, - еще один пример коррумпированного психиатра. Именно этот

ведущий психиатр, которому было чуть за пятьдесят, будучи директором приюта,

поднял на руки почти умирающего от голода трехлетнего ребенка и, смеясь, заявил:

»Наш метод намного проще« (ср. Стр. 6 9 в ) - Было бы легко просто назвать его

»психиатром, склонным к убийствам«, и оставить все как есть. Герхард Шмидт,

психиатр-антифашист, который возглавил приют Пфаннмюллера в конце войны,

написал книгу о том, что он обнаружил там и в других местах в связи с проектом »

эвтаназия «. Шмидт подчеркивал глубокую веру Пфаннмюллера в идеологию

»недостойной жизни« и в нацистское мировоззрение, которое требовало

искоренения того, что Пфаннмюллер называл »само по себе прискорбным

заболеванием«, которое вело лишь »фиктивный образ жизни человека«.15 И во

время бесед, которые я вел с Во главе с доктором Шмидтом он описал

Пфаннмюллера, с которым он впервые встретился после войны, как простого

человека, твердо убежденного в том, что программа »эвтаназии« крайне

необходима, и принадлежащего к группе людей, которые верили, что таким образом

они смогут сделать человечество более здоровым. Шмидт также сказал, что

Пфаннмюллер имел репутацию мягкого, депрессивного человека, который обычно

не мог причинить вреда даже мухе. Вполне вероятно, что Паннмюллер был

настоящим идеологом и в то же время крайним примером депрессивного человека,

который преодолевает свой страх и представления о смерти, причиняя страдания

другим. Когда же он дошел до того, что воспитывал младенцев, детей и взрослых140

когда он заставил Сена голодать, в нем, вероятно, сработала мощная

психологическая смесь всемогущества и садизма. В то же время он, возможно, мог

продолжать считать себя в основном идеалистом и даже порядочным. Позже он

засвидетельствовал, что отличался от Хейде тем, что хотел видеть трудоспособными

даже тех взрослых пациентов, которые могли выполнять только самые простые

действия. Это заявление, несомненно, было попыткой отмыться, но оно также могло

отразить его попытки увидеть себя прогрессивным и гуманным врачом, даже в то

время. В 1948 году суд в Мюнхене признал его недееспособным по медицинским

показаниям. В следующем году он был приговорен к шести годам тюремного

заключения.16 Пфаннмюллер остается ярким примером жестокого врача, ставшего

убийцей. Его мотивации способствовало сочетание идеологических

(биомедицинских и политических), а также бюрократических страстей, стремление

сделать карьеру в нацистской иерархии и склонность к депрессии и чувству

бессилия, которые можно было преодолеть с помощью всемогущего и садистского

поведения. Двойная жизнь: Макс де Кринис Профессор Макс де Кринис (1889-1945),

вероятно, »самый откровенный и влиятельный нацист в немецком психиатрическом

истеблишменте« 17, был особенно впечатляющим. из-за его попытки вести двойную

жизнь. Он был назначен ординарным профессором психиатрии в Берлинском

университете и Университете Чарите в 1939 году, сменив Карла Бонхеффера, и в то

же время был консультантом по психиатрии на самом высоком уровне режима. Как

упоминалось ранее, предполагалось, что он написал для Гитлера формулировку

первоначального приказа фюрера об »эвтаназии«, и он, безусловно, принимал

активное участие во всех аспектах планирования этой программы, хотя его никогда

не изображали как одного из ее руководителей. Австриец, де Кринис участвовал в

антикоммунистической деятельности и деятельности Freikorps с 1918 года (см.

Википедия). Стр. 150). 1931 г. 141

он вступил в нацистскую партию и бежал в Германия в 1934 году после

провала государственного переворота против правительства Дольфуса, в котором

он, возможно, участвовал. До 1936 года он был активен не только в СС, но и в СД;

позже было официально решено, что он должен скрывать это членство от

общественности. Когда де Кринис присутствовал на одной из первых конференций

по организации программы »эвтаназии« в 1939 году, он, как сообщается, также

»положительно относился« ко всем результатам работы. хотя ему разрешили

воздержаться от участия в качестве оценщика »по личным причинам«. Однако он

работал в Главном управлении СС по вопросам расы и поселений, а в 1941 году стал

медицинским директором Имперского министерства науки, образования и

народного образования. Он также участвовал по крайней мере в одной странной

разведывательной миссии в Голландии, в ходе которой выдавал себя за офицера,

участвовавшего в заговоре против Гитлера.18 В своем университете и больнице в

Берлине де Кринис считался обаятельным и профессорским человеком. Хотя его

тесные нацистские связи были широко известны, он приложил все усилия, чтобы

сохранить в секрете свою причастность к »эвтаназии«, и даже выступил

противником медицинских убийств. Так, например, как сказал мне один врач во

время интервью, был случай с ребенком с большой водной головой, которого

должны были осмотреть де Кринис и его помощник. Когда возник вопрос о переводе

ребенка в одно из приютов для »эвтаназии «, де Кринис решительно выступил

против этого, сказал он. (После обследования Гитлера и постановки ему диагноза

болезни Паркинсона де Кринис вместе с Шелленбергом, Гиммлером и Конти

участвовал в медицинской интриге на высшем уровне, направленной на

прекращение огня на Западном фронте.19) В университете и больнице о

деятельности де Криниса в конце концов стали распространяться слухи, и в нем

говорится, что Бонхеффер сталкивался с ним по некоторым из этих вопросов. Тем не

менее, де Кринис защищал своих пациентов-шаритов от медицинских убийств. И он

активно занимался научной работой по соматическим причинам психических

расстройств и чувств в целом. Де Кринис был представителем психиатрического

истеблишмента, когда 142

речь шла о борьбе с психогенными предположениями и сопротивлением

немедицинской психотерапии. Да, психотерапия как таковая вызывала подозрение

как »еврейская« школа. Независимо от некоторых конкретных причин, по которым

де Кринис скрывал масштабы своего участия в »эвтаназии« и деятельности СС, его

модели поведения позволяют увидеть явный процесс »допплунга« (см. Главы 19 и

20). Возможно, что де Кринис в значительной степени сохранял внутри себя

сознание того, что он настоящий университетский психиатр — »старшее я«, которое

существовало частично автономно вместе со своим нацистским »я эвтаназии« и "я"

секретной службы СС. Второе "я", состоящее из нацистского идеологического рвения

и мании величия, позволило ему сыграть свою важную роль в прямом медицинском

убийстве. Де Кринис покончил с собой 1 мая 1945 года по предписанию нацистов,

проглотив цианид.20 Историк, писавший историю Хариты, в 1963 году утверждал,

что за 250 лет существования этого гордого учреждения ни один другой врач не

совершал таких ужасных преступлений, как де Кринис.21 Психиатрический

идеалист Карл Шнайдер Карл Шнайдер (1891-1946), также австриец, является

примером морального падения выдающегося университетского психиатра в

нацистский идеологический мир и ключевой роли в программе убийств

»эвтаназия«. Самым поразительным в Шнайдере является тот факт, что он

предпринял очень впечатляющие, основанные на сострадании реабилитационные

меры для своих пациентов, прежде чем присоединиться к программе прямого

медицинского убийства. Психолог, у которого я брал интервью, который работал на

Шнайдера, подчеркнул его идеализм и его идею, разделяемую и другими, о том, что

программа »эвтаназии« может положить конец ужасам - »скрытому преступлению . ,

, темная сторона медицины« - полностью регрессивных, изолированных и отсталых

психиатрических пациентов. Она считала, что Шнайдер был необычайно

чувствителен к психологическим симптомам и »не считал его плохим человеком«

143.

Позже младший коллега описал его как »умного, целеустремленного в

терапевтическом отношении человека« и похвалил »его находчивое и чуткое

вмешательство«, а также »его умелое и гуманное обращение с душевнобольными«.

Шнайдер »был противником насилия и холодной рутины«, разрешал психиатрам

обедать с пациентами и проповедовал принцип сострадания, особенно к пациентам с

эпилепсией, которому он научился, прожив какое-то время в Вефиле, где он - сын

пастора - был главным врачом до 1933 года.В 22 года Шнайдер покинул Вефиль и

стал директором университетской клиники в Гейдельберге. Он вступил в партию в

1933 году; и после прихода к власти нацистов его коллеги наблюдали за его

превращением из »скромного ученого с зонтиком и портфелем, в настоящее время

занимающегося тончайшими исследованиями шизофрении«, в человека, который,

»исполненный высокого самосознания и целеустремленности, считал себя лидером

немецкой психиатрии, который использовал повседневную конференцию для

патетической, откровенно пламенной проповеди о национальной революции и

превозносил трудотерапию как нацистский метод лечения по преимуществу «.23 По

иронии судьбы, профессор Эвальд упомянул именно эту программу трудовой

терапии Карла Шнайдера как исключительно обнадеживающее событие в лечении

шизофрении, событие, которое послужило веским аргументом против исключения

пациентов из программы »эвтаназии« и против таких убийств вообще. Бывший

коллега Шнайдера, Вальтер Риттер фон Байер, считал его »неоднозначным

человеком«. И сам Шнайдер выдвинул »две возможные вспомогательные

процедуры« во время многих дискуссий о лечении пациентов в целом — одна из них - трудотерапия, а другая - стерилизация и медикаментозное умерщвление. Фон

Байер также считал, что Шнайдер представлял собой тип »чувствительного и

слабого человека«, которого можно было относительно легко превратить в »очень

агрессивного человека« с новой энергией и уверенностью в себе из-за национал

социалистических убеждений. Он также мог оказать огромное влияние на молодых

психиатров тем, что они »отождествляли себя сначала с этим чувствительным

человеком, а затем с его более агрессивной стороной, 144

когда они также присоединились к национал-социалистической

идеологии«.24 Новая уверенность в себе могла перерасти в манию величия - планы,

которые не были реализованы, были связаны с созданием крупного

исследовательского института, который в первую очередь занимался бы

наследственными биологическими влияниями на »чушь собачью«, - и он даже хотел

создать еще одну новую »биологическую антропологию«, которая »наконец-то была

бы связана с положить конец старым представлениям о человеке«. Затем Шнайдеру

действительно была выделена более крупная сумма для исследовательского

института, в котором он выполнял часть своей работы, для чего он в первую очередь

использовал мозги, полученные в рамках программы »эвтаназии« 25. Путь

Шнайдера к развращению заключался в его психиатрическом идеализме. Но

однажды на этом пути он также почувствовал, что его профессиональная сила,

дающая бессмертие, подтверждает его. Несмотря на все конфликты, которые он,

возможно, пережил, он смог объединить свое необычное сострадание к

психиатрическим пациентам с нацистским биомедицинским видением и их

гуманным стремлением положить конец страданиям и укрепить расу. Полное

погружение ранее чувствительного человека в нацистскую идеологию позволило

ему в целом функционировать как сострадательный психиатр и медицинский палач.

Целитель становится абсолютным убийцей: Ирмфрид Эберл Наконец, был еще

Ирмфрид Эберл (1910-1948), который был уникальным среди врачей не только тем,

что был руководителем важных установок газификации Т4, но и тем, что в 33 года

стал комендантом — не главным врачом, а верховным комендантом - лагеря смерти.

Эберль, также австриец, принадлежал к молодому поколению высокопоставленных

нацистских врачей, занимавших высокие политические посты; он вступил в партию,

когда ему был всего 21 год. Во время экспериментальной демонстрации в

Бранденбурге в 1940 году он был одним из первых, кому показали, как работает

техника уничтожения ядовитым газом. Он широко использовал это, только в

качестве главы этого центра убийств и 145

затем, после его закрытия, в качестве главы Бернбурга. Помимо работы во

внутреннем кругу психиатрических экспертов, у него было специальное разрешение

на посещение различных психиатрических учреждений и проверку их отношения к

программе »эвтаназия«. убийство, а также их готовность активно сотрудничать с

ней.26 Эберл выполнял особую задачу для Хейде, наблюдая за чрезвычайно важной

областью ложных причин смерти, обеспечивая согласованное поведение в

различных центрах убийств и процедуры, с помощью которых можно было бы

убедительно увековечить обман.27 Эберль принимал активное участие в

организации специальных перевозок еврейских пациентов в свои приюты для

убийств в Бранденбурге; в его карманном календаре были указаны различные

еврейские перевозки буквой »J«, а также количество людей и названия городов, в

которых располагались приюты, которые отправляли транспорты в Бранденбург.28

Энтузиазм Эберля в отношении »эвтаназических« убийств также выразился в его

решительной поддержке закона, который должен был совершенно открыто

узаконить проект, а также смерть из милосердия по требованию. Он заявил, что

независимо от существующих оговорок врачей, »число идеологически

неприемлемых медицинских работников фактически будет сокращаться из года в

год, потому что новое поколение, вероятно, будет в подавляющей степени

идеологически надежным«.29 На открытии Треблинки в июле 1942 года Эберль был

назначен комендантом этого лагеря. инженер из программы T4 помог

спроектировать газификационную установку; и персонал, как и в случае с другими

лагерями смерти в Польше, набирался в основном из эсэсовцев, которые ранее

участвовали в »эвтаназии«. Украинские сторожевые отряды с собаками были новым

учреждением. Тот факт, что Эберль был единственным известным врачом,

руководившим лагерем смерти, свидетельствует о том, что у нацистов были все

основания полагать, что его отношение к убийству евреев ничем не отличалось от

отношения к нему руководителя, не являющегося врачом. В то же время это могло

означать, что нацисты в то время думали о том, чтобы привлечь больше врачей, чем

146

Использовать комендантов лагерей смерти, тем самым расширяя принцип

медикализированного убийства. В случае, если Эберл должен был быть тестовым

примером, он потерпел неудачу. Инспекция СС Треблинки через несколько недель

после прибытия первого транспорта обнаружила хаотическую ситуацию.

Разлагающиеся трупы складывали в штабеля по мере прибытия новых поездов, в

результате чего прибывающие евреи только слишком ясно понимали, чего ожидать,

и в результате создавали трудности; поезда не могли следовать расписанию, потому

что им приходилось стоять в очередях. Эберл был уволен с немедленным

вступлением в силу. Он не смог справиться с новым измерением убийства, хотя его

неэффективность никоим образом не замедлила процесс. на пике популярности в

конце августа поезда доставляли от 10 000 до 12 000 евреев в день; к концу того

месяца было убито 215 000 человек. (Для сравнения, как врач Т4, Эберл убил »всего«

18 000 пациентов всего за полтора года.)30 Сообщается, что во время своего

короткого пребывания в должности Эберл носил свой белый медицинский халат,

когда ходил по лагерю. Независимо от того, сделал ли он это на самом деле, он

превратился в целителя, ставшего абсолютным убийцей, за короткий промежуток

времени - даже если он не совсем соответствовал требованиям. Независимо от его

прежней психической склонности к всемогуществу, садизму и насилию, он,

очевидно, испытывал своего рода полное погружение в нацистскую идеологию, что

позволяло ему убивать любого человека или группу любым способом в любое

удобное для него время, тем самым продвигая видение очищения и исцеления

арийской расы. Биологический романтизм: Иоганн С. Иоганн С., хотя и не имел

большого отношения к программе »эвтаназии«, был свидетелем всей истории и

идеологии ведущих нацистских врачей. В течение примерно двадцати часов

интервью в течение трех полных дней я познакомился с этим умным, энергичным и

фанатичным стариком, который жил в зажиточной сельской местности, когда мне

исполнилось 147 лет.

я знаю самого неисправимого нациста из всех врачей, с которыми мне

приходилось сталкиваться. Его жизнь представляет собой уникальную

иллюстрацию особого нацистского сочетания насильственного национализма и

дальновидной биологии. Сразу после того, как мы впервые встретились, он сообщил

о недавно вышедшей в эфир телепередаче о предполагаемом создании Медицинской

академии, которая должна была преодолеть разрыв между доклинической теорией

и клинической работой, и объяснил мне, что именно над таким планом он работал

во времена Третьего рейха. »В то время у нас была полностью закрытая

медицинская организация. И партия, и государство, и сословие«. Это определило тон

интервью: стремление к прекрасному национал-социалистическому медицинскому

опыту и оправдание его неудач, при этом он не отказывался от своей поддержки

первоначального видения. Фактически, буквально всю свою профессиональную

жизнь — в качестве врача »старого бойца« и в качестве медицинского работника на

верхних этажах режима - он провел, преследуя это видение и воплощая его в жизнь.

Иоганн С. называл себя »сыном врача«. Медицинские традиции его семьи восходят к

началу 17 века, когда семья также имела связи с обычными людьми (такими как

ветеринары и кузнецы), прежде чем стать частью прогрессивной сельской элиты

(оба его деда были национал-либеральными депутатами рейхстага). В детстве он

имел дело со всеми формами животной жизни; и когда я спросил его, какая тема

интересует его больше всего, он решительно ответил: »Всегда была жизнь,

биология!« Когда он стал немного старше, он начал читать Бельше и Геккеля.

Выдающийся деятель немецкой биологии и ранний дарвинист, Эрнст Геккель был

также расистом, сторонником мистической народной концепции и решительным

сторонником евгеники, которую можно охарактеризовать »как прямого

предшественника« нацистской программы »эвтаназии«.31 Вильгельм Бельше был

литературным критиком, ставшим учеником и биографом Геккеля, который

предоставил Гитлеру »прямой доступ к основным идеям геккелевского социального

дарвинизма« (см. "Социальный дарвинизм Геккеля"). Стр. 526 f).32 Когда С. было

одиннадцать лет, его отец перенес свою медицинскую практику со 148-го этажа на

второй этаж.

Переезд из сельской местности в большой город — переезд, который его

сын связал с потерей »общественной жизни в деревне«, которую он идеализировал:

»Мы стали свидетелями семейной жизни . . . Общественная гармония, ... в которой

участвовали все. И маленький человечек тоже. В том числе, например, наш персонал.

Они были частью этого. Наш кучер . . . мы сидели с ним весь вечер, каждый вечер . . .

Он жил там с нами изначально «. После этого он испытал »это ужасное человеческое

одиночество ... в городе . . . Люди умирают в одной квартире, а другие даже не

замечают этого«. Он зашел так далеко, что заявил: »То, что я стал политиком, ...

обусловлено этим, потому что я был [вырван] из естественной жизни в откровенный

рабочий квартал.« Под этим он подразумевал, что видение повторного открытия

идеальной общественной жизни стало лейтмотивом его политической борьбы.

Преодолевая войну и »предательство« с ранней юности, в начале Первой мировой

войны, он вспоминал »очень сильные впечатления« от мобилизации и общей

эйфории населения в начале войны, а также позже, когда на рыночной площади

провозглашалась каждая победа Германии. Вся его семья принимала

непосредственное участие: его отец был военным врачом; его старший брат стал

офицером; его мать участвовала в деятельности гражданской поддержки на

руководящих должностях; даже его дед служил ветеринаром в кавалерийском полку,

а сам он был мальчиком, которого тянуло в армию, и проводил время с офицерами,

которые были расквартированы в том же пухе. Но вскоре поражения, нехватка еды и

голод пришли на смену победам и торжествам. Хуже всего была телеграмма, в

которой сообщалось о ранении его отца. Вид его отца, »на самом деле стоящего

передо мной вот так на вокзале ... в форме, в тапочках«, был настолько

ошеломляющим, что это подействовало на него как дежавю: он был убежден, что

видел точно такую же сцену во сне в ночь перед отправкой телеграммы. прибыл,

испытал. (Оказывается, его отец был ранен пулей с немецкого самолета; но вместо

того, чтобы принять к сведению эту нелепость 149

хотя его отец выжил, С. вспоминал ряд более поздних событий, которые

были почти столь же мучительными, как и его отец, приравняв своего отца к принцу

Вильгельму Гессенскому, который также был ранен немецкой пулей, но в его случае

это было смертельным исходом. .) Хотя его отец выжил, С. вспоминал ряд более

поздних событий, которые были почти столь же мучительными. товары. Сюда

входило и окончательное поражение и возвращение войск, которые выкрикивали

антимилитаристские и антимонархические лозунги, формировали солдатские

советы и срывали знаки различия с мундиров своих офицеров (что особенно

»потрясло« С. Но ему стало еще хуже: его старший брат был ранен в последние дни

боевых действий, а затем »правительство рухнуло«. Для его семьи война де-факто

никогда не прекращалась. Его старший брат стал одним из основателей Freikorps

(добровольческих военизированных формирований, состоящих в основном из

уволенных в запас солдат); Сам С. присоединился к Freikorps своего брата в

семнадцать лет и находился в его подчинении. Он очень хотел участвовать в

военных действиях: »Я был винтажем, которого больше не призывали в армию в

1918 году«. Создание этих фрайкорпов изначально поощрялось слабым

правительством для поддержания мира и подавления надвигающейся

коммунистической революции. Члены Freikorps в конечном итоге считали себя

»прикованными друг к другу своей кровью«, борясь за то, чтобы война

продолжалась и изменила ее исход на противоположный, чтобы тем самым, как

было предопределено судьбой, восстановить славу Германии.33 Здесь С. сразу

погрузился в романтику битвы и смерти; он с гордостью вспоминал смелость своего

подразделения, которое, используя совершенно неадекватное снаряжение, победило

коммунистические войска, удивительный побег его брата от казни коммунистами и

его опыт применения принципов Freikorp (описанных одним участником как »война

и приключения, Напряжение и разрушение«). Для молодого С. Freikorps был глубоко

формирующим опытом, и для ведущего историка этого явления »истинное значение

этого движения ... заключалось в духовной жестокости и прославлении насилия,

которое люди из Freikorps завещали Третьему рейху«.34 150

С. считал, что »опыт войны превратил солдат в народ« и что Германия »в

военном отношении ... вовсе не потерпела поражения ... [крах] был вызван, в этом

нет никаких сомнений, забастовками рабочих, производящих боеприпасы«. Это была

версия широко распространенной правой »легенды о кинжальном ударе« о Первой

мировой войне: Германия не потерпела поражения, а была предана - левыми,

коммунистами, негерманцами и, прежде всего, евреями. В ходе учебы в медицинской

школе С. приобрел очертания интеллектуала-праворадикала, который

одновременно был элитарным и популистским, глубоко презиравшим Веймарскую

республику (»И, как говорят молодые люди, »это свинство должно стать другим«);

он читал Шпенглера и одобрительно отзывался о нем (по словам одного из недавно

опубликованных Комментарий) »прославление . . . национальной и расовой души,

которая находится в оппозиции к вырванным с корнем международным финансам . .

. воплощенная инакомыслящая еврейская душа«.35 Стр. также находился под

влиянием Хьюстона Стюарта Чемберлена, который »многое отдал за мою картину

истории«. Чемберлен был англичанином, получившим немецкое гражданство в

начале 20 века и женившимся на дочери Рихарда Вагнера Еве. Он писал на немецком

языке, и его расистская теория изображала представителей нордической расы

спасителями человечества в смертельной битве, которая »решит, одержит ли

низкий еврейский дух победу над арийской душой и унесет с собой мир в

пропасть«.36 С. подчеркивается как сторонник нового национализма »Кровная

общность« и мистическая трансцендентность »фронтового опыта« в Первой

мировой войне. В студенческие годы Иоганн С. следовал семейной традиции,

присоединившись к национально настроенному братству, которое он связывал с

глубокими скандинавскими корнями и принципами Фелькишера: »И очень многие

из первых нацистских врачей были бюршеншаулерами«. Буршеншаулер был также

уважаемым им профессором, проявившим необычайную эксцентричность в

клинических и терапевтических исследованиях., да прямо-таки волшебный блеск,

сочетающий в себе торжество интуиции над холодным разумом, а также машины и

даже власти врача над 151

императорская семья хвалила. (В одном анекдоте его кумир заставил

неохотного императора заплатить непомерную плату за его лечение.) Такие темы

соответствовали нацистской медицине и, прежде всего, принципу фюрера, который

был преобладающим в ней и в режиме. Борьба его семьи с крайней послевоенной

инфляцией в Германии, его более поздняя медицинская деятельность вместе со

своим отцом в качестве »рабочего и бедного врача« и его общая озабоченность

обществом сделали его склонным к правому социализму, который иногда называют

»прусским социализмом«, основанным на »облике« немецкого рабочего-Солдаты

успокоились.37 Эта склонность сыграла важную роль в его вступлении в СА в конце

1930 года, как и его опыт работы во Фрайкорпе (»продолжением« которого он

считал СА), и, конечно же, весь его прежний политический облик. Рядом был его

романтический образ самого себя; он описал мне свою встречу с »очень маленькой

труппой, одетой в коричневые рубашки, с флагом со свастикой ... такими

настоящими рабочими мальчиками ... они пели песню Хорста Весселя. А вокруг

бушевали коммунисты. . . Нет, это были настоящие бойцы Красного Фронта. Но их

это совершенно не волновало. Они продолжили свой путь через [толпу]. И вот я

стоял в стороне и говорил себе: > Тебе, должно быть, на самом деле стыдно. Эти

парни, они ставят на кон свою жизнь, ты ничего не делаешь, И вот тогда я обратился

в СБ.« Он бросился на их »полностью воспитанные в военном духе« марши,

организовал для них медицинскую службу и, как и лидеры СА, считал себя частью

революционной армии, ответственной за победу Гитлера, за очистку улиц от

»красных«. Прежде всего, этот опыт был мощным: он чувствовал, что находится в

отношениях сообщества с »правильными рабочими . . . И это тоже было великим

делом Гитлера . . . а теперь жить в тесном общении с этими рабочими парнями и ...

видеть, что они ... да, такие же люди, как мы на самом деле были в то время, мы,

мальчики, переживаем там опыт окопов на передовой«. таким образом, С. повторил

то, что он ранее узнал из рассказов своего брата. С., который категорически отрицал

террористическую тактику СА, пришел в восторг, когда узнал, что красивый152

хайт маршей и величие своей группы описал, как »однажды мы рискнули

пройти через [далее следует описание местности]. Так что вся улица была заполнена

красными. А как ревели! Но наши люди прошли через это. И я должен сказать, что

для меня это было самое прекрасное время в моей жизни!« Кроме того, он считал,

что его коллеги-врачи в СА разработали своего рода революционную медицину и

даже биологизированное государство: »И все это были врачи, которые, как и я,

стремились мыслить биологически . . . Мы в Третьем рейхе пытались . . .

биологическое образование как сущность врача, утвердить как основу медицинской

мысли.« Они бы ничего не думали о политике, не касались бы какой-либо идеи или

философии о человеке, а скорее о том, каковы люди »на самом деле«. Национал

социализм как прикладная биология страной теперь следует управлять на основе

доктрины, которую Иоганн С. и его соратники считали биологической истиной,

»соответствующей тому, кто он [человек] есть, почему он так себя ведет«. Вот

почему у него был настоящий опыт “эврики «, когда он услышал, как Рудольф Гесс

заявил, что нацизм - это »не что иное, как прикладная биология« (см. "Эврика"). Стр.

36). Доктор С. чувствовал себя единым целым не только с Гессом (он сказал мне с

некоторым волнением: »Я стоял в десяти метрах от него!«), Но и с самим лжецом:

Гесс точно знал бы, о чем думал Гитлер. Он был бы единственным, кто всегда был бы

рядом с ним. С. немедленно вступил в партию и посвятил себя реализации этого

биологического требования. Он с гордостью отметил, что эти первые врачи СА

составили ядро Национал-социалистического союза врачей Германии; эти врачи

были »первыми, кто проявил себя как академики в этом вопросе«. Их доверие к

национал-социализму было настолько велико, что они фактически физически

отстаивали его на улицах. Теперь его героем был Герхард Вагнер, который служил в

Первой мировой войне, во Фрайкорпе и СА, а также был основателем и лидером

Нацистской немецкой медицинской ассоциации. Вагнер, »153

печально известный общественный сторонник антиеврейских расовых

законов«38, Иоганн С. был фантастическим человеком — врачом насквозь, выходцем

из семьи врачей и имевшим личное влияние на Гитлера. Вагнер был протеже

Рудольфа Гесса, и доктор С. предположил, что оба лидера выступали за своего рода

перманентную революцию, рассматривая национал-социалистов »скорее как

движение, чем партию, которая постоянно росла и изменялась в соответствии с

»потребностями здоровья народного организма: и что именно [как] тело как

таковое [так] и народный организм как таковой «. В процессе нацификации

немецкой медицины С. тесно сотрудничал с Вагнером. Оба мужчины согласились,

что они разделяют мистификацию народа э-ля Гесс, выступают за практику

практикующих врачей, не имеющих медицинской подготовки (нацистская версия

целостной медицины, которая »выдвигает на первый план вопросы психики,

которые, да ... были очень забыты«), широкое медицинское Хотели захватить все

учреждения (то есть подчинить их медицинскому авторитету, чтобы »единственный

человек в заведении точно знал, мой начальник, что он ничего не может сказать

доктору!«) и последовали »новому медицинскому мировоззрению«. Это

мировоззрение заняло место двух ложных доктрин - доктрины христианства,

которое восприняло тезис »человек равен человеку только душевно«, и доктрины

Французской революции, которая материализовала этого »человека, равного

человеку«, - и обе эти концепции, по словам С., »естественно, вступили в

противоречие с биологическим опытом«. В эти жаркие 1934-1939 годы С. стал

миссионером этого биомедицинского видения, произнеся сотни речей перед

группами врачей, на партийных собраниях и перед широкой аудиторией. Он связал

свою мистическую концепцию с принципом нацистского фюрера, особенно в

отношении превосходства врачей как подлинных, практикующих биологов в

вопросах расы и народонаселения, в суждениях о потребностях людей и многом

другом. Что касается антисемитских взглядов и действий, он высказал мнение:

»Расовый вопрос . . . и отрицание, например, еврейской расы на самом деле в

принципе не имеет ничего общего со средневековым антисемитизмом. Только 154

Стремление к самореализации, народной самореализации приводит к этой

напряженности и, в некоторой степени, к скачкам напряжения.« То есть для него все

было просто вопросом научной биологии и сообщества. Все изменилось в 1939 году,

когда умер Герхард Вагнер и началась война. Разделяя мнение нацистов о войне (а

именно, что она была навязана его стране поляками, которые жестоко обращались с

немецким меньшинством), С. чувствовал, что война нарушает его биологическую

миссию и что она даже положила конец всему национал-социалистическому

движению. Он стал свидетелем того, как медицинский аспект движения при Конти,

преемнике Вагнера, становился все более бюрократизированным в Имперском

министерстве внутренних дел, как юристы занимали важные должности, а

партийным провидцам, таким как он сам, становилось все меньше и меньше, что

можно было сказать. Еще раньше С. критиковал правовую тенденцию,

проявившуюся в Нюрнбергских законах о породе и программе стерилизации. С.

предпочел бы, чтобы вместо судов и сложного законодательного механизма были

исключительно врачи, которые должны были единолично решать, какие люди

обладают опасными врожденными качествами, и которые затем должны были бы

соответствующим образом определять, какие люди обладают опасными

врожденными качествами. их медицинские знания сделали бы другую политику.

Другим злодеем в этой пьесе был лидер СС Гиммлер, который, по словам С., был

»чистокровным заводчиком животных и считал себя компетентным в вопросах

породы«, но никогда не отражал истинного взгляда на национал-социалистическую

партию и, следовательно, стал причиной некоторой несправедливой критики в ее

адрес. С. добился того, что его выслали из Берлина, чтобы избежать »гротескной«

бюрократической ситуации. Что касается »эвтаназии«, он выразил сочувствие этой

концепции, подчеркнув, »что за несчастные существа содержатся в таких приютах, и

какое это благословение, если бы их можно было искупить«. Но он был чрезвычайно

критически настроен по отношению к самой программе, назвав ее »откровенным

промахом очень определенных людей, а именно людей, окружавших Гиммлера«, и

посчитал это время бюрократической катастрофой. Он также высказался против

того, чтобы нацистское государство - представитель всего сообщества - убивало

людей, и, опять же, явно предпочитал, чтобы 155

оставить этот вопрос полностью на усмотрение врачей. Он считал, что

»самые громкие протесты« против »эвтаназии« исходили от »всех старых

медицинских руководителей, обладателей золотых почетных знаков«, что казнь

Карла Брандта в Нюрнберге была проведена »совершенно неправильно,

несправедливо« и что виновные, Брэк, »неудачливый медик«, который он

утверждал, что Брандт стремился только к своей карьере, и что Булер, бросивший

учебу, был медицинским работником, который давал показания против Брандта в

Нюрнберге, чтобы спасти свою шкуру. Но вся тема вызвала у С. неловкость: вместо

этого он предпочел перейти к тираде, которая, так сказать, служила его визитной

карточкой в конце каждого интервью и в которой он »подчеркивал ауру . . . той

жестокости, которую российские войска проявляли по отношению к нашим войскам,

торжественное объявление войны задолго до Войны [ведущего сиониста Хаима]

Вейцмана [против немцев и, конечно же, воздушную войну« против Германия

сетовал. Используя весь этот словоблудие, С. представлял себя не только

биологическим идеалистом, но и »разумным нацистом«, противостоящим эксцессам

других. Он защищал концепцию, согласно которой »определенные качества

нордической расы присутствуют«, утверждал, что это »научный термин« и »мы

хотели . . . чтобы душевное содержание, связанное именно с этими северными

европейцами, создавшими европейскую культуру, было таким, чтобы люди могли

вернуться к ней снова и снова". . . чтобы душевное содержание, связанное именно с

этими северными европейцами, создавшими европейскую культуру, было таким,

чтобы люди размышлять«. Культура в нацистском смысле могла быть качеством

расы: »В конце концов, кто у вас в Америке руководит? . . . Нордическая раса«. Но он

вполне допускал, что немецкий народ представляет собой смесь нескольких рас и

что »мы смотрели на вещи слишком узко. Сегодня мы уже знаем, что нельзя

слишком тесно связывать понятие народа с понятием расы, как это делали мы.«

Однако он приписал этот недостаток недостаточному уровню знаний в то время по

генетическим вопросам, то есть своего рода невиновности. С., который, по крайней

мере, в нацистский период был явно ярым антисемитом, когда узнал, что я еврей, с

воодушевлением заявил: »Еврейский вопрос стал для нас трагедией, а также Их

трагедия стала.« Он объяснил, что они »на самом деле были вызваны этим

наводнением [немцев евреями] с Востока« 156.

и были вызваны принципами Дарвина, которые, в частности, позволили

евреям занять так много медицинских должностей из-за »жесткого отбора ... в

течение двух тысяч лет«, с которых немецкие врачи были затем исключены; но он

добавил: »Мы же знаем сегодня, что все мы, евреи, должны иметь право занимать

так много должностей врачей, с которых немецкие врачи были бы затем исключены;

но он добавил: "Мы же знаем сегодня, что все мы, евреи, и немцы, принадлежащие к

культурному сообществу«, и нам теперь пришлось бы объединиться против

»противоположных культурных сообществ«, в которые входили Китай и Россия, но,

прежде всего, все большее число исламских народов, от которых »конечно, исходит

реальная опасность«. За исключением этой новой расстановки актеров в его пьесе,

доктор С. не сильно изменился. В расовом отношении он практиковал то, что

проповедовал, и имел чрезвычайно большую семью: »Я всегда придерживался

мнения, что у тех людей, которые были дееспособны, должно быть как можно

больше детей, а у тех, кто был недееспособен, - как можно меньше«. По отношению к

Гитлеру он обычно выражал свое полное обожание: »Лично он также был

чрезвычайно внимательным [человеком, который] заботился о своем народе, как

отец . . . Вы уже должны назвать его гением . . . И у Гитлера, как и у некоторых таких

людей, была невероятная память«; Он не осуждал Гитлера за такие эксцессы, как

»эвтаназия« или убийство евреев. . . У Гитлера была невероятная память, как у

некоторых таких людей"; он не осуждал Гитлера за такие эксцессы, как "эвтаназия"

или убийство евреев. были ответственны за то, что были спровоцированы такими

людьми, как Гиммлер, стоящими за спиной Гитлера. Более того, »[Гитлер] вовсе не

был антисемитом«, но, естественно, пришел в ярость, когда евреи объявили ему

войну (здесь доктор С. сослался на книгу Теодора Н. Кауфманна 1941 года под

названием »Германия должна погибнуть!« [»Германия должна погибнуть!«], В

которой, по его словам, говорилось, что Гитлер "не был антисемитом вообще", а,

скорее, пришел в ярость, когда евреи объявили ему войну (здесь доктор С. имел в

виду книгу Теодора Н. Кауфманна 1941 года под названием "Германия должна

погибнуть!" ["Германия должна погибнуть!"]39). Тем не менее С. мог также заявить,

что было очень прискорбно, что Гитлера превратили в »своего рода богоподобное

существо«; он был человеком, который »должен был оправдываться« и был

вовлечен в противоречия, а некоторые люди слишком быстро претворяли в жизнь

то, что, по их мнению, было его волей, и он, как и все гении, был психологически

неуравновешенным, именно тем, кого »врачи ... называют психопатом«. С. рассказал

мне, как перед отправкой на фронт он сказал Конти: »Вы же не можете требовать от

меня, чтобы я следовал за лидером, от теперь я прихожу к убеждению, что он больше

не здоров.« В конце концов, однако, С. Гитлер оправдал свою вину, указав 157

он объяснил эти психологические трудности неправильным обращением с

ним со стороны шарлатана Морелла, который постоянно накачивал Гитлера

наркотиками и тем самым, по мнению доктора С., вызвал у него зависимость от

амфетамина и внутривенного введения глюкозы.* Таким образом, он пришел к

медицинскому объяснению ошибок и эксцессов Гитлера и нацистского режима.

Говоря о концентрационных лагерях, доктор С. сказал, что врачи, которые там

работали, »практически не имели к нам никакого отношения«, то есть не

принадлежали к группе врачей, в которой он работал, и, соответственно, не имели

никакого отношения к группе врачей, в которой он работал. которым он руководил.

Он настаивал на том, что не слышал о лагерях до окончания войны, что роль врачей

в испытаниях и отборе людей »оспаривалась«, что »вся эта лавка Гиммлера«,

ответственная за это, была настолько секретной, что было трудно узнать правду, и,

наконец, то, что »врачи, которые все еще находились в приютах [лагерях], были,

конечно, наименее всего охвачены, скажем так, национал-социалистической идеей.

Потому что каждый, кто был таким, для того и было его место на фронте!« — куда

бы доктор С. ни отправился, в 1943 году, осознав признаки »упадка« Гитлера и

другие »большие ошибки«, он разыскал Конти и обвинил его в его неспособности, в

частности, в том, что поскольку ему не удалось защитить Гитлера от Морелла, он

внезапно записался простым солдатом в подразделение СА и отправился на русский

фронт. С. почувствовал тягу к той или иной форме очищения, проистекающую из

важного личного желания. Он хотел испытать войну и, прежде всего, стремился к

мистическому »фронтовому опыту«, который у него ассоциировался с Первой

мировой войной. Он снова рассказал о своем брате и отце, сказав: »Это произвело на

меня такое сильное впечатление, что, несмотря на то, что у меня осталось семеро

детей, я все же пошел добровольцем на фронт в 1943 году.« Он не был разочарован.

Он в ярких красках рассказал о своем опыте работы простым солдатом и военным

врачом, добавив: »Я должен сказать сегодня, что это дало бы мне * Мало сомнений в

том, что Морелл действительно был шарлатаном. Однако вопрос о том,

действительно ли он довел Гитлера до наркотической зависимости, остается

спорным.40 158

мне не хватает чего-то человеческого, а также многого медицинского, если

бы я не стал свидетелем этого «. История жизни Иоганна С. иллюстрирует

взаимодействие исторических сил с индивидуально-психологическими

тенденциями. Что касается этого взаимодействия, я бы выделил: — его сильную

веру в бессмертный народ, мистику войны и ее кульминации, а также горькое

разочарование в Первой мировой войне, — непреодолимую смертельную

запутанность этой войны и позор поражения, которые были замечательным

образом обращены в свою противоположность прославлением »фронтового опыта«, - его глубокую веру в бессмертный народ, в мистику войны и ее кульминации, а

также в горькое разочарование в Первой мировой войне, - в то, что эта война была

обречена на гибель, и позор поражения, который был замечательным образом

обращен в свою противоположность прославлением "фронтового опыта", и »легенда

об ударе кинжалом«, которая сделала возрождение Германии миссией выживших и

их долгом перед мертвыми, которые »вовсе не мертвы должным образом . , , [но]

восстают из своих могил и посещают нас по ночам во сне«,41 — сила коллективного

искупительного и в то же время возрождающего импульса, что выражается в

двойственном отношении к военизированным мужским союзам (Freikorps и SA),

которые могли демонстрировать убийственное поведение по отношению к своим

гомоэротическим тенденциям,42 — сочетание в рамках единого мистического

созвездия этих элементов народного романтизма, духа воина и национального

возрождения с дальновидным биологизмом, нордически ориентированный расизм и

ярый антисемитизм — и видение королей-философов-врачей с мифическими

медицинско-алхимическими способностями (см. стр. 582-590), которые своим

бессмертным расовым возрождением являются образцом и в то же время служат

»принципу фюрера«. То, что доктор Иоганн С. решил провести чистку в бою, вполне

могло быть попыткой отогнать ощущение полного провала, ошибки и даже зла,

связанных со всем нацистским предприятием. (В некотором смысле параллельный

импульс к очищению, возможно, побудил Гитлера к его попытке уничтожить всю

Германия, когда война закончится.) Чему бы ни послужил фронтовой опыт С., он 159

вернулся из нее без сожаления. Он знал, что нацисты чрезмерно убивали

евреев, но хотел доказать мне, что цифры были преувеличены, что большая часть

была бы убита не немцами, а украинцами, и что »число вообще не имеет значения«, в

то время как он (успешно) прилагал усилия, чтобы отомстить своему нацисту.

Придерживаться религии. Он пришел к выводу не о том, что нацизм был

неправильным или плохим, а о том, что »времени было слишком мало«, чтобы

»получить основу« для того, что для достижения его целей потребуется много

поколений, что Гитлер, вероятно, был, как и Моисей, человеком, »который Он

открыл «врата в новый век, но не переступил порог», и что он был просто

«человеком 19-го века". И в заключение: »Видите ли, в этом и заключается трагедия

всего национал-социализма . , , что он просто не был [реализован] вообще. У кого-то

была власть в руках, а затем власть снова практически перешла к государству. И

Гитлер просто стал, так сказать, желчной фигурой. . . Такие подмастерья [такие, как

Геринг и Гиммлер, однако] гораздо больше рвались к власти «. колебания доктора С.

между логическими и безумными последовательностями, возможно, объясняются

его дряхлостью, но они также были характерны для человека, который оказался в

затруднительном положении между с определенной внутренней согласованностью

и преобладающей интеллектуальной абсурдностью и моральной странностью

системы. Решающее значение имело широкое участие в проекте, так что даже самые

причудливые идеи и политические цели казались »нормальными для всех

участников«.43 Случай Иоганна С. демонстрирует, как нацистские врачи могли

сочетать определенные логические структуры с чрезмерными и убийственными

проявлениями этого морального безумия и продолжать функционировать в этом

процессе160.

6. Передача »эвтаназии« в лагеря: действие специального режима 14fl3 ». . .

таким образом, уход за породами, тем не менее, должен быть более этически

неполноценным, чем это уже есть сегодня, для еще более острого искоренения,

поскольку в этом случае он должен был бы буквально заменить все отборные

факторы, которые в естественной свободной жизни беспокоили отборных . . .

Непопулярность людей, считающих себя отбором »порядочных«, становится тогда

очень понятной . . . что они берут на себя биологическую роль, которую в

доисторические времена человечества играли враждебные внешние факторы.

Только они стимулировали отбор на твердость, героизм, готовность к социальным

действиям., так далее. Тем не менее, эта роль должна быть взята на себя каким-либо

человеческим органом, если человечество не должно погибнуть от своих связанных

с одомашниванием проявлений разложения из-за отсутствия отборных факторов «.

Конрад Лоренц (1940) Вероятно, было неизбежно, что программа уничтожения Т4

распространится на концлагеря, но программа, в рамках которой это было сделано и

которая должна была помочь людям выжить, была неизбежна. Носивший кодовое

название 14f 13, всегда оставался своего рода секретом. В рамках этого исследования

мы можем предположить, что эта программа сыграла ключевую роль в связывании

прямого медицинского убийства, которое мы обсуждали до сих пор, с

медикализированным убийством в концентрационных лагерях, то есть, таким

образом, связала нацистскую версию »эвтаназии« с геноцидом. СС не несла

ответственности за Т4, несмотря на то, что имела тесные связи с программой. Мы

видели, как она добывала средства для убийств: газовые камеры с угарным газом,

разработанные офицером СС Кристианом Виртом, а также другие личные и

материальные средства, необходимые для транспортировки и убийств. Не менее

значимо 161

были связи СС с ведущими психиатрами Т4 и участие Гейде в управлении

лагерями, которое заключалось в том, что он был главным ответственным за

»неврологический и генетический контроль здоровья« заключенных. В начале 1940

года руководитель программы Т4 Булер разрешил Гиммлеру использовать персонал

и оборудование Т4 для очистки лагерей от »лишних« заключенных, в первую

очередь от »тяжелобольных«, как в физическом, так и в психическом плане.

Результатом стала программа, которую иногда называли »эвтаназией заключенных

лагеря« или (заключенными) »операцией для инвалидов«, которая официально

называлась »Операцией [или специальным лечением] 14f 13 «. Это обозначение

было получено из регистрационного знака операции в документах инспекции

концентрационных лагерей. * Весной 1941 года »опытных психиатров« из

программы Т4 отправили в концлагеря. Их заверили, что их работа, заключавшаяся

в отсеивании »антиобщественных элементов«, имела научное значение. Их работа,

как и в случае с T4, основывалась на предыдущем распределении листов отчетности.

Однако для этой цели регистрационные листы были короче и включали только

вопросы об имени, расе и »состоянии здоровья« заключенных (то есть о том, были

ли они неизлечимы). Эта краткая редакция отчетных листов была объяснена

нехваткой времени у врачей Т4, хотя коменданты лагерей или лагерные врачи

делали первоначальный сбор. Чтобы замаскировать процедуру, отсеян

заключенным лагеря сказали, что их следует перевести в »дом для

выздоравливающих«. (Сначала некоторые заключенные даже, очевидно, вызвались

добровольцами, пока не было выяснено, что происходит на самом деле, когда

возвращаются не »выздоровевшие« заключенные, а только их ценности.) 1 Уровень

Т4 был и без того низким, но уровень 14f 13 был еще ниже. »Расследования«,

проводимые врачами T4, проводились либо только для проформы, либо вообще не

проводились, и в регистрационных листах часто вообще не содержалось

медицинской информации, а просто перечислялись предполагаемые преступления и

политика * Другие записи включали, например, 14fl за естественную смерть, 14f2 за

самоубийство или случайную смерть, 14f3 за то, что был застрелен во время побега,

14fl для казненных.2 162

видеть заблуждения соответствующих обитателей лагеря. Простой

персонал лагеря СС мог предположить наличие »умственной отсталости« или

»психического расстройства« на основании политических убеждений или

нелицеприятных комментариев в адрес фюрера, и соответствующая медицинская

комиссия, осматривавшая лагерь, почти никогда не отклоняла просьбу СС о

»переводе« (в центр убийств). Несмотря на эту карикатуру на медицину,

заключенные лагеря отметили, что »врачи были одеты в белые халаты«, хотя другие

заключенные совершенно очевидно предполагали, что это были переодетые

сотрудники гестапо.3 К евреям эти врачи в белых халатах применили процедуру,

которая стала своего рода нацистской отличительной чертой - коллективный

диагноз. В отношении евреев не требовалось никаких »обследований« или

соображений здоровья. Как вспоминал психиатр, участвовавший в программе T4,

»достаточно было взять основания для ареста (часто очень обширные!) из

материалов дела и передать их в архивы« 4. Это означало, что единственное, что

нужно было учитывать, это то, что они были евреями и должны были быть

представлены как одна группа могли — процедура, которая, как мы увидим, была

очень похожа на отбор в Освенциме. Тот же психиатр скопировал фразы из досье СС

Дахау и Равенсбрюка на оборотной стороне их фотографий. На одном:

»Антинемецкий еврей-ненавистник; в лагере: ленивый и дерзкий«. На другом:

»Ярый ненавистник немцев, симптомы: известный коммунистический адвокат,

ненавистник«. А на другом: »Диагноз: фанатичный ненавистник немцев и

антисоциальный психопат. Основные симптомы: убежденный коммунист,

недостойный военной службы« 5 По этому поводу немецкий психиатр после войны

высказал мнение: »Вероятно, будет трудно найти более четкие доказательства

политических манипуляций психиатрии«. 6 Медицинский мост к геноциду Цель

14fl3 претерпела множество изменений в ходе реализации программы. Его акцент

сместился с психически больных (если этот акцент когда-либо действительно

существовал) на политических заключенных, евреев, поляков, беглецов под флагом,

почти сразу после его начала, 163

Годных к военной службе или осужденных за »расовые преступления« и

обычных преступников, так что душевнобольные больше не имели значения. Тем не

менее, в марте 1942 года комендантам лагерей был отдан приказ СС, в котором

подчеркивалось, что трудоспособным заключенным не разрешается подпадать под

действие программы 14fl3. (На решение сохранить трудоспособных, возможно,

повлияло то, что оставшиеся установки Т4 были полностью заняты.) А в апреле 1942

года, когда все больше заключенных лагеря были отправлены на оружейные заводы,

комендантам лагерей даже сказали, что для »выбраковки« следует отбирать только

действительно душевнобольных. Даже тем, кто был прикован к постели, можно

было поручить соответствующие задачи. Как мы увидим при обсуждении

Освенцима, в лагерях всегда существовал конфликт между двумя партиями, обе из

которых были представлены в бюрократии СС. Одна сторона хотела максимального

уничтожения; другой - эксплуатации рабского труда.7 За исключением Освенцима,

все лагеря, в которых проводилась программа 14fl3 (например, Дахау, Заксенхаузен

и Равенсбрюк), были стандартными лагерями, в которых заключенных избивали,

морили голодом, использовали в качестве рабов, а часто и убивали; но основная

задача этих лагерей заключалась не в массовых убийствах как таковых. В результате

того, что программа 14fl3 оснастила эти »нормальные« лагеря центрами убийств и

коррумпированными процедурами отбора для ускорения массовых убийств, они

были преобразованы в функциональный эквивалент лагерей смерти. Это

преобразование могло быть временным или, как в случае с Маутхаузеном и

Хартхаймом, постоянным. В начальный период 14f 13 врачи T4 проводили

обширный отбор в Маутхаузене; позже лагерные врачи Маутхаузена отбирали тех,

кто должен был быть убит в Хартхайме. Это сотрудничество продолжалось до тех

пор, пока Центр убийств не был расформирован; приказ об этом поступил не из СС, а

из канцелярии Гитлера, и именно туда Виктор Брак, главный ответственный за »

эвтаназия «программа.8 В конце концов, программа 14f 13 обеспечила буквально

неограниченное применение программы »эвтаназии« — особенно к евреям, но

также и к цыганам, русским, полякам и немцам.164

Послание нацистов - жертвам, возможным наблюдателям и, прежде всего,

самим себе - гласило: все наши убийства имеют медицинское и медицинское

значение и совершаются врачами. Считается, что в результате программы 14fl3

было убито более 20 000 человек, но продвигаемые ею концепции и политические

ориентиры способствовали гибели миллионов людей. Взгляд внутрь 14fl3: Фридрих

Меннеке Письма, написанные доктором Фридрихом Меннеке своей жене (которая

сама была лаборантом Т4) из различных концентрационных лагерей, которые он

посетил, позволяют заглянуть внутрь 14f 13 ; соответственно, он часто писал эти

письма на обратной стороне предварительно напечатанной »эвтаназии«-Бланки

отчетов. Меннеке был заядлым нацистом. В 1932 году он вступил как в партию, так и

в СС, а позже стал вице-лидером партии у себя на родине, что несколько необычно

для медицинского работника, как и его происхождение как сына каменщика. В своей

переписке с партией он утверждал, что профессионально глубоко разбирается в

вопросах »наследственной биологии« и стерилизации. Он проработал психиатром в

психиатрической больнице Эйхберга всего три года, прежде чем в 1939 году стал ее

директором. Там был сформирован специальный отдел по массовому убийству

детей. В 1941 году ему было всего 37 лет, что делало его одним из самых молодых

среди центральных персонажей программы 14fl3.9 В его письмах раскрываются

различные способы, которыми врач мог испытывать профессиональный энтузиазм

в сочетании со своей причастностью к убийству. Таким образом, он выразил чувство

возможности реализовать особую профессиональную возможность: »Наша работа

очень, очень интересна ... я получаю массовый новый опыт здесь [в концлагере

Заксенхаузен]« (4 апреля 1941 г.). Три дня спустя: »Я придаю особое значение

именно этим исследованиям для последующего научного анализа«. Так что он

гордился тем, что берет на себя все новые и новые обязанности: »Сегодня утром я ...

разговаривал по телефону с доктором Хейде и сказал ему, что справлюсь с этим сам.

Дар165

в конце концов, сегодня тоже никто не появился« (20 ноября 1941 г.). А

затем совершенно по-деловому: »13.12 (в субботу) мы снова отправляемся в Берлин,

чтобы 14.12 отправиться в Фюрстенберг [Равенсбрюк], так как 15.12 там снова

начинается работа. К 21:12 мы закончим в Равенсбрюке« (25 ноября 1941 г.). Он

купался в лучах своей статистически обоснованной эффективности: »Хотя я мог

начать только сегодня утром, на 1/2 часа позже, сегодня был побит рекорд: я

закончил 232 арки, так что теперь всего 1192 арки« (1 декабря 1941 г.). И когда на

следующее утро он »справился на плаву« еще с 80 регистрационными листами менее

чем за два часа, он одержал победу, учитывая в общей сложности 320 листов,

которые он выполнил, »чего доктор Мюллер [его коллега из 14fl3] определенно не

смог бы сделать за 2 полных дня. . Тот, кто работает быстро, экономит время!« (2

декабря 1941 г.) * И его рвение к службе, с которым он представил »мои основные

выводы [о] ... количестве подходящих [фламандцев] « на встрече с лагерным врачом

и комендантом лагеря, привело — к его счастью — к принятию решения, что »это

число еще будет увеличено примерно на 60-70« (20 ноября 1941 г.). В то же время

его хотя бы частичное знание фундаментальной лживости операции проявилось в

частом использовании кавычек при слове »расследуется« и в комментариях,

подобных следующему: »Это всего 2000 человек, которые будут готовы очень скоро,

поскольку они находятся в стадии разработки. только просматривается« (3. »О

составе ПАТ" (20 сентября 1941 г.), и "о составе ПАТ. [Пациенты в Равенсбрюке] я не

хочу ничего писать здесь, в письме« (20 ноября 1941 г.). Его разочарование ясно

видно из того факта, что 19 ноября 1941 года он написал своей жене, что Гейде

просил его продолжить эту работу на неопределенный срок, »но я очень вежливо

отказался«. Кроме того, в более позднем разговоре в начале 1942 года он спросил

Нитше, »не могу ли я сначала съездить в Флаузе [Эйхберг]« (14 января 1942 года). *

И, как следует дополнить, получает больше денег. Оценщикам T4 выплачивалась

заработная плата за выполнение работ, выставленная в конце месяца после

заполнения анкет: 100 марок за 500 листов, 200 марок за 2000 листов, 300 марок за

3500 листов и 400 марок за более чем 3500 листов. 10 166

Один из методов, который Меннеке смог использовать, чтобы продолжать

действовать, несмотря на то, что он знал о лжи, заключался в том, чтобы осудить то,

что он считал преувеличениями в рамках проекта: » [Доктор. Ганс] Говорят, что

Горгасс вел себя совершенно ужасно в Бухенвальде ... он обычно называл себя

мясником, но не врачом, тем самым нанося ущерб нашему реноме [так в оригинале].

Эта стая теперь снова должна быть нами уничтожена« (25 ноября 1941 г.). Напротив,

Меннеке совершенно очевидно исходил из того, что он сам вел себя подобающим

образом, как врач, и что сама программа пользовалась хорошей медицинской

репутацией. Как и многие другие участники медицинского убийства, он проклинал

»Берлин«, подразумевая под этим ответственных за программу, потому что они

оказывали на него слишком сильное давление: »В Берлине просто говорят

(Дженнервайн! [Кодовое название лидера Т4 Брэка]) предстоит сделать 2000 -

независимо от того, идет ли речь о стольких вещах в соответствии с основными

руководящими принципами, вам все равно!« (20 ноября 1941 г.), И он вызвал гнев

бюрократа более низкого уровня по поводу неэффективности тех, кто там наверху

— что в этом такого особенного?" (20 ноября 1941 г.), И у него развился гнев

бюрократа более низкого уровня по поводу неэффективности тех, кто наверху - что

в этом Падение означало, что он должен был посетить определенные лагеря во

второй раз. Но выражения чувств, такие как: »Но сегодня действительно

разыгралась кульминация берлинской дезорганизации«, возможно, были для него

именно тем средством, которое позволило ему продолжить свою работу. Еще более

важной для поддержания его формы была возможность общаться на равных с той

самой »берлинской « элитой в роскошных отелях, таких как »Баварский двор« в

Мюнхене: »Мы отправились на вокзал в 19 часов, чтобы забрать профессора Нитше

(и профессора Хейде), а также фрау Нитше«. (3 сентября 1941 г.) »Два профессора . , ,

передают вам привет. Меннеке был вне себя от восторга, когда его хвалили и

обращались с ним коллегиально: »Хейде очень удовлетворительно и признательно

отзывался о моем участии . . . Я обсудил с ним несколько интересных служебных

вопросов; он был очень, очень любезен«. (19 ноября 1941 г.) Этот намек на

отцовское одобрение, чувство согласия с авторитетом и подтверждение того, что он

находится на высоком медицинском уровне, помогло Меннеке сохранить свою

бесчувственность: »В качестве второй порции теперь последовало в общей

сложности 1200 евреев, и все они не были сначала » обследованы *, а 167

в которых достаточно ... изъять причины ареста из материалов дела и

передать в архив«. (25 ноября 1941 г.) Такая притупленность является важным

аспектом »я, убивающего с медицинской точки зрения«, которое более или менее

отделяется от остальной части "я" в процессе допплинга, который я описываю в "Я",

"я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я". Связь с

врачами Освенцима будет проверяться. Важным для этого процесса является

подтверждение прежнего»я«через проявление нежности к своей жене: "Но в

следующий раз моя мама [он имел в виду свою жену] снова поедет с тобой . . . с

нежными поцелуями от твоего преданного папы . . . дорогие поцелуи от твоего

всегда преданного тебе Фрица-Па". Приятные социальные контакты среди гидов и

коллег 14fl3 эти два элемента личности были связаны, как видно из карты,

разосланной Штарнбергским озером (»Поскольку наша работа не начнется до

завтра, мы совершили прекрасную поездку на Штарнбергское озеро«. [3 сентября

1941 г.]), и не только самим Меннеке его подписали доктор Герхард Вишер, глава

приюта Вальдхайм в Саксонии; доктор Нитше, доктор Виктор Радка, доктор Рудольф

Лонауэр, директор Хартхайма; Эрих Бауэр, шофер, и, дополнительно добавлено,

доктор Теодор Штайнмайер. Существует также групповой снимок этих

отдыхающих.11 Уравновешиванию этих двух »я« способствовала его гордость тем,

что он был признан "не имеющим потомства" (и, следовательно, освобожденным от

военной службы) для режима, что делало для него честь. Меннеке был приговорен

немецким судом к смертной казни, но умер в 1947 году в тюрьме от туберкулеза,

которым заразился во время своей »эвтаназической« деятельности.12

Формирование менталитета геноцида Число людей, убитых в рамках программ T4 и

14f 13, обычно статистически разбивается следующим образом: от 80 000 до 100 000

взрослых психически больных пациентов из приютов, 5000 детей в приютах, 1000 во

время специальных акций против евреев в приютах, 20 000 заключенных из

концентрационных лагерей, переведенных в центры убийств ( 14 из 13); по оценкам

Клее, 168

что к концу 1941 года около 93 521 »койки« были пусты в пользу других

целей (70 000 пациентов отравились газом и более 20 000 умерли от голода и

лечения наркотиками) - другими словами, около трети мест для душевнобольных.13

Эти цифры вполне могут быть занижены; возможно, погибло в два раза больше

людей. Дело в том, что мы этого не знаем и, вероятно, никогда не узнаем. Элементы

обмана, упорядоченный хаос и уничтожение многих записей делают точную оценку

совершенно невозможной. То же самое относится и к общему количеству людей,

убитых в специальных центрах убийств. Число жертв Хартхайма в результате

обычной »эвтаназии« и 14f 13 колеблется от 20 000 (по разным оценкам доктора

Георга Ренно, который сменил Лонауэра на посту директора) до 400 000 (по данным

Франца Зиерайса, бывшего коменданта Маутхаузена, на смертном одре); 30 000

будут привлечены к ответственности за проведена наиболее точная оценка.14 Хотя

эти цифры могут показаться не слишком впечатляющими, если сравнивать их с

миллионами убитых в рамках »окончательного решения«, они представляют собой

убийство шокирующе большого числа людей, причем всегда в местах, которые были

классифицированы как больницы. Меннеке описал своей жене малоизвестный, но

чрезвычайно важный момент во время перехода от Т4 к геноциду 12 января 1942

года. »С позавчера большой отряд наших действий во главе с мистером Брэком

находился в районе боевых действий на востоке, чтобы помочь в спасении наших

раненых во льдах и снегах.« Этот приказ был »совершенно секретно! Не берутся

только те, кого нельзя было выделить для выполнения самых неотложных работ

нашей акции.« Группа, состоящая из 20-30 врачей, медсестер и офисного персонала,

в основном из Хадамара и Зонненштейна, пересекла российскую границу и

направилась в район Минска. Конечно, не могло быть никаких причин для того,

чтобы держать в секрете, казалось бы, столь гуманитарное и патриотическое

поручение. Маскировочное предприятие, очевидно, служило двум целям. Во-первых,

эта группа, как считают некоторые наблюдатели, »эвтаназировала« немецких

солдат, получивших тяжелые ранения, в первую очередь 169 человек.

были повреждены мозги или, попросту говоря, по психическим причинам

больше не годились для использования в военных целях.Конечно, 15 Таких убийств

были бы публичным табу. Во-вторых, этот проект, очевидно, был связан с созданием

лагерей смерти в Польше, для чего некоторые члены группы остались на Востоке -

центральные фигуры, такие как Кристиан Вирт, чьи технические знания о газовых

камерах Т4 теперь использовались на Востоке (Белжец в то время только строился),

и доктор Имфрид Эберль, который вскоре после этого был переведен в другие

лагеря смерти. Стал комендантом Треблинки.16 Другой врач из этой группы, Хорст

Шуман, вскоре после этого продолжил свою карьеру в Освенциме, начатую в центрах

смерти Графенек и Зонненштейн (см. "Освенцим"). Страницы 319-327). Предыдущим

летом доктор Эрнст фон Гравиц рекомендовал Гиммлеру использовать газовые

камеры как лучший метод массовых убийств. Метод угарного газа, который был

разработан для »эвтаназии«, позже использовался во всех лагерях смерти, кроме

Освенцима. Все эти события были выражением формирования менталитета

геноцида. Нацисты приступили к насильственному воплощению в жизнь своего

(цитируемого в начале этой главы по словам Конрада Лоренца) видения замены

факторов эволюционного отбора.17 Потому что, как указывали Рауль Хильберг и

другие (и как я рассмотрю в части III), геноцид, похоже, не был конечным

результатом четкого, давнего плана, а скорее развился из коллективных

представлений в умах ведущих нацистов.18 Решающий период в развитии этого

менталитета геноцида пришелся на начало 1941 года, когда постепенно ослабевали

запреты, и смелые действия сначала допускались, но позже были востребованы. Это

был период подготовки к вторжению в Советский Союз, активизации айнзацгрупп,

расширения программы T4 до 14f 13 и преобразования биомедицинского видения в

окончательное решение. Фактическое вторжение в Советский Союз в июне имело

тогда исключительное значение. Она представляла собой огромную нагрузку на все

ресурсы Германии, в том числе на те, которые были необходимы для размещения

большого количества советских пленных. Вторжение также принесло 170

это привело к увеличению концентрации очень большого числа евреев в

гетто, что, в свою очередь, привело не только к проблемам с питанием, но и к

эпидемиям, которые угрожали распространиться на немцев. Еще раньше были

отвергнуты различные крупномасштабные планы еврейской эмиграции, в том числе

»Мадагаскарский план«. В рамках нацистского биомедицинского видения и

менталитета военного времени эти проблемы можно было решить с помощью

постоянно расширяющейся »эвтаназии«, то есть политики »уничтожения

существования«, которая была такой буквальной и тотальной, как никакая другая в

истории человечества171.

ЧАСТЬ II ОСВЕНЦИМ: ЛЕЧЕНИЕ РАСЫ

Введение к Части II Если бы нацисты дали учреждениям эвтаназии

название, соответствующее их назначению, они вполне могли бы говорить о

»Центре Хартхайма (или Графенека) по терапевтическому уничтожению генов« и, по

аналогии, »Центре Освенцима по терапевтическому уничтожению рас«. Именно

нацистский врач Хайнц Тило дал Освенциму, пожалуй, самое подходящее название:

анус мунди, термин, призванный выразить то, что Иоганн Пауль Кремер, который

также был нацистским врачом, назвал »самым ужасным из ужасов«: »Особенно

неприятным было отравление газом истощенных людей Женщины. 1 Один

проницательный польский психиатр увидел в этом термине правильное

воплощение нацистского видения »необходимости очистить мир«, видения

»германского сверхчеловека . , , мира, в котором не было бы места для больных и

калек, для психически аморальных, развращенных и зараженных кровью евреев,

цыган и других« 2. По его словам, все это было биомедицинскими отходами для

нацистов. А в Освенциме особенно это касалось евреев. Хотя истребление людей в

Освенциме затронуло также цыган, поляков и русских, систематический отбор

проводился только среди евреев.* Потому что (по словам Гиммлера) основной

задачей недавно созданного концлагеря Освенцим было »уничтожить всех евреев,

до которых мы могли добраться. . . теперь, во время войны, без исключения.« 23

Врач СС не оказывал немедленной медицинской помощи. Он в основном отвечал за

обеспечение бесперебойной работы медицинского геноцида.3 Давайте рассмотрим

деятельность врача СС в Освенциме. Он был первым, кто поднялся по трапу в лагерь

Польша и другие были подвергнуты ограниченному отбору в основной лагерь в

первый период после создания лагеря. В 1944 г. затем цыганский лагерь был

обречен на массовое уничтожение (ср. стр. 217). Но институционализированный

отбор в газовую камеру касался только евреев.174

Биркенау проводил массовый отбор среди прибывающих еврейских

заключенных (см. Главу 8). Эти отборы почти всегда проходили по одной и той же

схеме: старики и немощные, дети, а также женщины с детьми были немедленно

отправлены в газовую камеру, в то время как достаточно дееспособным молодым

людям все еще разрешалось продолжать жить - по крайней мере, в краткосрочной

перспективе. Опыт жертв, с которого мы начинаем, показывает наиболее

достоверную картину. После отбора ответственного врача СС отвезли в автомобиле

СС, обычно с красным крестом, вместе с ЦУР (членом специальной группы

дезинфекторов из числа санитаров или ЦУР) и газовыми баллончиками в одну из

газовых камер, прилегающих к крематориям, на автомобиле СС, обычно снабженном

красным крестом. Как руководитель группы, врач контролировал правильное

выполнение процесса уничтожения, хотя на самом деле именно ЦУР заполняла

газовые зерна; вся процедура превратилась в такой рутинный процесс, что

вмешательство врача почти никогда не требовалось. Кроме того, перед врачом была

поставлена задача установить смерть обитателей газовой камеры, и иногда он

выглядывал в глазок, чтобы понаблюдать за ними. Это тоже стало обычным делом,

нужно было дать пройти примерно двадцать минут, прежде чем можно было

открыть двери газовых камер и вынести тела. Врачи СС провели еще две формы

отбора (см. Главу 9). В одном случае еврейских заключенных после

непродолжительного предупреждения заставляли выстраиваться в разные места

лагеря, после чего их ряды затем выравнивались для якобы более здоровых

прибывших из новых транспортных средств для заключенных; другой проходил

прямо в больничных зданиях как карикатура на сортировку. Вместо того, чтобы, как

это было принято при традиционной сортировке французской армии, просто

позволить раненым, не оказавшим помощи, умереть (и использовать ограниченные

медицинские средства для тех, кому спасение все еще казалось возможным),

нацисты связали сортировку с убийством, отправив в газовую камеру тех, кто был

признан тяжело больным или слабым. судимый были или чье выздоровление

заняло бы более двух-трех недель. Медицинская сортировка убийств стала

стандартом в СС.175

Процедура, на которую в равной степени влияет видение конечного

решения, а также экономические потребности I. G. цвета. Другим важным фактором

было остаточное влияние эвтаназии 14f 13 на лагеря. Другими словами, принцип

убийства слабых, больных и вообще нежелательных был установлен в медицинских

кругах, распространен конкретно на концентрационные лагеря, а затем в

феноменальных масштабах был институционализирован в Освенциме (все еще

медицинскими кругами), и только в Освенциме. Влияние действия 14f 13 повлияло

как на состояние ума, так и на законность медицинских сортировочных убийств,

причем настолько, что суд Франкфурта предположил, что эти сортировочные

убийства, вероятно, были вызваны приказами, вынесенными из 14f 13. Другими

словами, нацистское видение эвтаназии и идеи окончательного решения

столкнулись в больничных зданиях и стали важным инструментом экологии

убийств Освенцима.4 Врачи СС также проводили убийственную форму

»эпидемиологии«: заключенные с инфекционным заболеванием, чаще всего с

пятнистой лихорадкой, но также со скарлатиной и другими, были отправлены в

газовую камеру. Иногда то же самое происходило с остальными пациентами

пострадавшего лазарета (многие из которых, возможно, вообще не болели заразной

болезнью), чтобы впоследствии бараки можно было тщательно

»продезинфицировать«. (Нацистские врачи играли аналогичную роль в еврейских

гетто в Польше, где они принимали репрессивные меры под предлогом

необходимости контролировать эпидемии и особенно пятнистую лихорадку.)5

Врачи СС предписывали и наблюдали за убийствами слабых пациентов с помощью

фенольных шприцев, вводимых внутривенно или непосредственно в сердце в

лазарете; иногда они также вводили их сами (ср. Главу 14). Эта практика

использовалась в Освенциме, особенно в первые годы (1941-1943), до завершения

строительства газовых камер. Шприцы чаще всего делали парамедики или

подвергшиеся жестокому обращению заключенные, которые выполняли функции

заместителей врачей. Врачи СС также несли ответственность за инъекции фенола,

которые политический департамент Освенцима (фактически гестапо) приказал

использовать для так называемых »скрытых казней«: убийства политических

заключенных из Польши, 176

иногда немецких военных или других людей, приговоренных к смертной

казни по разным причинам. Врачи также присутствовали при расстреле

политических заключенных, чтобы официально объявить жертву мертвой. И после

всех этих убийств врачи выдавали поддельные свидетельства о смерти, в которых

смерть каждого заключенного лагеря или заключенного, который был доставлен

туда специально для убийства, была отнесена к определенному заболеванию

(кардиологическому, респираторному, инфекционному и т. Д.). Те евреи, которые

уже были отобраны для смерти на трапе, никогда не попадали в лагерь лицом к лицу

и не нуждались в свидетельстве о смерти. Дантисты СС также проводили отбор в

тесном сотрудничестве с врачами СС и отвечали за рабочие отряды, набранные из

заключенных, которые удаляли золотые пломбы и золотые зубы отравленным

газом евреям. Врачи СС (по словам Хесса) делали аборты женщинам »иностранного

происхождения«. Независимо от того, подразумевались под этим еврейские

женщины или нет (которые на самом деле принадлежали к отдельной категории),

во всяком случае, еврейские врачи-заключенные тайно делали аборты еврейским

женщинам после того, как выяснилось, что для них беременность означала

немедленную отправку в газовую камеру. При официальных телесных наказаниях

(таких как порка) врачи СС должны были подписать бланк, подтверждающий, что

заключенный может выдержать наказание, и лично присутствовать при нанесении

ударов. Врачи СС давали советы о том, как сделать отбор как можно более плавным,

например, давая рекомендации относительно того, следует ли разлучать женщин со

своими детьми или им следует разрешить продвигаться по очереди вместе. Кроме

того, они были озабочены обсуждением числа тех, кому следует разрешить

продолжить жизнь, сопоставляя растущие проблемы со здоровьем относительно

слабых людей с пользой их рабочей силы для нацистского режима. Врачи и их

технические знания были востребованы, когда дело доходило до сжигания трупов,

что было серьезной проблемой в Освенциме в 177-м году

Лето 1944 года, когда прибытие огромных транспортов с венгерскими

евреями значительно превысило вместимость крематориев, и тела пришлось

сжигать на открытом воздухе. Отбор, основной ритуал Освенцима, был выражением

и продолжением парадокса исцеления через убийство. Первыми выборами, которые

провел новоприбывший врач СС, были его ритуал посвящения, его переход от

обычной жизни к вселенной Освенцим и начало формирования его освенцимского

"я". Что касается реальной потребности в специалистах, то не было никаких

оснований для того, чтобы врачи проводили отбор: любой мог отсеять слабых и

обреченных на смерть заключенных. Но если рассматривать Освенцим, как это

делали нацистские идеологи, как предприятие общественного здравоохранения, то

врачи были единственными, кто мог проводить отбор. Благодаря этому действию

доктор стал частью парадокса исцеления посредством убийства. Именно для него

убийство стало предпосылкой исцеления. Он мог оказывать медицинскую помощь

только до тех пор, пока бойня оставалась полностью работоспособной. И его

область, где он должен был лечиться (а именно больничные постройки),

одновременно была перевалочным пунктом для дальнейших убийств. Он стал

защитником убийств на двух фундаментальных уровнях: однажды в отношении

лагерной экологии (путем отбора на пандусе и в больничных корпусах, когда лагерь

был переполнен и гигиена находилась под угрозой, когда количество больных и

слабых заключенных стало чрезмерным для медицинских учреждений и когда

больше нельзя было гарантировать эффективную работу [ср. стр. 211 и далее].); с

другой стороны, в сочетании с всеобъемлющим биомедицинским видением

(исцеление нордической расы путем искоренения опасной еврейской инфекции),

независимо от того, насколько интенсивно или аморфно он придерживался этого

видения. Парадокс исцеления убийством заключался в том, что доктор Эрнст Б.

назвал »шизофренической ситуацией«. Но эта ситуация была постоянной

установкой, она была основой социального равновесия в Освенциме (ср. стр. 243

248). однако заключенным нельзя было допустить самоубийства; самоубийство не

соответствовало логике исцеления 178

Убиваем. Фактически, открытое самоубийство, такое как наезд на

электрический забор, рассматривалось как серьезное нарушение дисциплины и

часто подвергалось пристальному вниманию. Более медленную преданность смерти,

как, например, в случае с мусульманами , можно было терпеть или даже поощрять,

потому что это, казалось, не ставило под сомнение нацистский контроль над жизнью

и смертью. Парадокс исцеления через убийство, если бы он был усвоен самим

Освенцимом, требовал исключительного контроля над жизнью и смертью со

стороны нацистских преступников. Ключевым словом в обращении с исцелением и

убийством было особое обращение, заимствованное из других нацистских практик и

особенно из Проекта 14f 13. Мы видели, как этот эвфемизм убийства, казалось,

включал в себя лечение и придавал ему значение »более законное, чем законное«.

Особое лечение считалось необходимым из-за особых условий. Мало того, что это

слово »обезвредило« убийство и способствовало его рутинизации; оно наделило это

убийство почти мистическим приоритетом для того »я Освенцима«, которое было

вовлечено в его исполнение. В убийстве внезапно появилась определенная

необходимость и целесообразность, еще более усиленная медицинской и военной

аурой. Особое обращение было частью мистической заповеди убивать всех евреев; и

как только Освенцим сделал эту заповедь своей, любой вновь прибывший еврей или

заключенный мог быть воспринят »я Освенцима« нацистского врача как

пораженный смертью и, говоря психологически, уже мертвый. Следовательно,

убийство мертвого человека не должно быть опытом убийства. А поскольку евреи,

уже давно считавшиеся жертвами нацистов, обычно воспринимались как вестники

смерти или носители знака Смерти, они были »вдвойне мертвы«. Точно так же, как

вы больше не могли убивать тех, кто уже был мертв, вы больше никому не

причиняли вреда, как бы вам ни нравилось мучить и издеваться над своим телом во

время медицинских экспериментов. Эксперименты нацистских врачей на людях (см.

Главу 15), даже если они касались вопросов лагерной экологии, полностью

соответствовали всеобъемлющему биомедицинскому видению режима.179

Для управления своей экологией в Освенциме врачам СС требовалось

сотрудничество врачей-заключенных, которые, в свою очередь, нуждались в врачах

СС, чтобы сделать эту работу вообще возможной - поддерживать жизнь других и

самим оставаться в живых. В результате у врачей-заключенных возникли

ожесточенные конфликты по поводу их отношений с экологией Освенцима и их

хозяевами из СС, в то время как они изо всех сил пытались пройти отбор (см. Главу

11) и сохранить общую лечебную функцию (см. Главу 12). Среди заключенных

врачей существовали антагонизмы, а также некоторые примеры сильной

идентификации с нацистскими медицинскими мерами (см. Главу 13). Но именно

врачи СС держали нити, которые, даже если они сами не смогли преодолеть

серьезные внутренние конфликты, смогли в достаточной степени адаптироваться к

системе Освенцима, чтобы поддерживать ее медикаментозное убийство (см. Главу

10). Их адаптация была связана с тем процессом, который я назвал »допплунг«,

который позволял им делать выбор в пользу газовой камеры, не чувствуя себя

убийцами. В конце этой второй части я более подробно остановился на поведении и

психологическом опыте трех врачей СС: одного, которому удалось избежать отбора

и, несмотря на его нацистские противоречия, помочь многим заключенным (см.

Главу 16); с печально известным Менгеле, который в Освенциме воплотил в жизнь

свои идеи с участковым врачом (см. Главу 17), который стремился »реформировать«

систему Освенцима таким образом, чтобы она приносила пользу заключенным,

одновременно приводя в действие весь механизм медикализированного

умерщвления180.

7. Учреждение Освенцима »Ну, с народами, которые веками ненавидели

друг друга . . ., но то, что людей убивают планомерно, даже с помощью врачей, только

за то, что они принадлежат к другой расе, это ведь ново в мире«. Брат участкового

врача Освенцима Освенцим может быть открыт только в Его следует понимать как

относящееся к трем его историческим идентичностям: концентрационный лагерь,

трудовой лагерь, имеющий особую связь с И. Г. Фарбен и как лагерь смерти.

Освенцим как концентрационный лагерь Концентрационные лагеря существовали

уже вскоре после прихода к власти. Первый, Дахау, был создан Гиммлером 20 марта

1933 года как место, где коммунисты, социал-демократы и другие предполагаемые

»враги государства« должны были быть »сосредоточены« и удерживаться. Эти

политические заключенные в большом количестве были помещены под »охрану« в

соответствии с чрезвычайным постановлением от 28 февраля 1933 года (на

следующий день после пожара в Рейхстаге). После непродолжительного периода

вопиющей грубой силы со стороны администрации СС в Дахау возникла модель

концентрационных лагерей. Это было »стремление Гиммлера организовать лагеря

как районы с собственным правом, вне уголовного законодательства и обычного

уголовного правосудия« \ Под руководством оберфюрера СС (позже группенфюрера

[ = генерал-лейтенанта]) Теодора Эйке, нового коменданта лагеря в Дахау в конце

июня 1933 года, а с июля 1934 года - »инспектора концентрационных лагерей и СС

Ваха". ассоциации [СС-Тотенкопфбанден]«, грубая сила была заменена политикой

безличного и систематического террора. За собственные насильственные действия

Эйке был арестован по приказу Гиммлера в марте 1933 года, а затем на короткое

время отправлен в университетскую психиатрическую больницу Вюрцбурга, где

(как упоминалось ранее) его лечил Гейде. После его увольнения 181 человек был

уволен

Эйке фон Гиммлер передал управление лагерем Дахауэр фон Гиммлеру. Что

бы ни происходило между психиатром и пациентом, такой ход событий позволяет

сделать вывод, что Гейде уже очень рано внес важный академический и

медицинский вклад в политику концентрационных лагерей. При каждом удобном

случае при Эйке эта политика и ее меры становились тем, что Рудольф Гесс,

проходивший подготовку в Дахау для своей должности коменданта лагеря

Освенцим, позже вспоминал как »подстрекательство« и »дух Дахауера«, согласно

которому все заключенные были »опасными врагами государства«. Лагерных

надзирателей обучали жестокости, которую они должны были проявлять

безжалостно и безлично. На самом деле коррупция распространилась повсюду.2 С

середины тридцатых годов к прежним категориям лагерных заключенных

добавились новые: »вредители«, такие как »нищие, бродяги, цыгане, сельские

водители, уклоняющиеся от работы, бездельники, проститутки, хулиганы, пьяницы,

хулиганы, нарушители правил дорожного движения, так называемые психопаты и

душевнобольные«. Кроме того, гомосексуалисты, исследователи Библии (Свидетели

Иеговы, подвергшиеся преследованиям за свой жесткий пацифизм) и — особенно

после Хрустальной ночи (9-10 ноября 1938 г.) — евреи. Была введена система

идентификации, при которой каждому заключенному пришивали к одежде

заключенного тканевый треугольник, цвет которого обозначал категорию: красный

для политических заключенных, фиолетовый для исследователей Библии, черный

для асоциальных (например, проституток), зеленый для преступников и розовый

для гомосексуалистов. Еврейские заключенные носили желтый треугольник,

пришитый к их (обычно красному) углу, в дополнение к своему (обычно красному)

углу, так что получалась гексаграмма (Звезда Давида). В конце 1944 года эта

»еврейская звезда« была упразднена, и над классификационным углом была

прикреплена желтая тканевая планка.3 Юридическая и социальная теория лагерей

имела отчетливую биологическую и терапевтическую окраску, о чем

свидетельствуют данные пормуляции 1936 года. Вернер Бест, юридический

авторитет Гиммлера, заявил: »Принцип политической тотальности национал

социализма, который соответствует мировоззренческому принципу органического

неделимого народного единства, не допускает формирования политической воли в

своей сфере, которое не соответствует общему формированию воли. Любая попытка

создать другую политическую 182

Навязывание или даже просто поддержание концепции искореняется как

проявление болезни, угрожающее здоровому единству неделимого народного

организма, независимо от субъективной воли его носителей. 4 * И, таким образом,

идея лечения этого »явления болезни« была распространена на концентрационные

лагеря в еще большей степени, чем исцеление и убийство. Эта инверсия

действительно присутствовала в больничных корпусах лагерей для заключенных с

самого начала. Потому что заболеть в концлагере »с самого начала было

катастрофой«, как пишет Евгений Когон. Врачи СС, или ЦУР, усугубили эту

катастрофу смертельными инъекциями. »В Бухенвальде [врач СС] однажды, убив

несколько заключенных с помощью инъекций эвипаннатрия, вышел из

операционной с сигаретой в руке, радостно насвистывая себе под нос мелодию:"И

снова прекрасный день подходит к концу . . .

случалось также, что лагерные врачи устраивали что-то вроде беседы с

заключенными, но в большинстве случаев с ними обращались неохотно и даже

жестоко. Поведение врачей было военным: с самого начала их медицинская функция

сводилась к требованиям лагеря и узакониванию жестокости и убийств. В июне 1940

года был создан по образцу существующих концентрационных лагерей Освенцим, в

то время, по-видимому, в основном для польских заключенных и

предназначавшийся как карантинный и транзитный лагерь, из которого

заключенных отправляли в Германия. Медицинские учреждения изначально были

такими же, как и в других лагерях. Освенцим как трудовой лагерь С 1937 года,

трудовой потенциал лагерей был организован таким образом, чтобы их можно было

рассматривать как важный национальный источник принудительного труда;

растущие аресты удовлетворяли потребность в рабочей силе. Как и в случае с

заключенными Т4, о жизни заключенных судили только по тому, насколько их

рабочая сила могла способствовать укреплению власти Третьего рейха - так что они

были, как я уже упоминал, »ниже рабов« 8. Но под всем этим прагматизмом

скрывалось нацистское поклонение труду и распространение рабства. Миф о том,

что заключенные могут добиться свободы с помощью труда. Этот миф возник

специально из—за Эйке, который предположительно — без всякой иронии - был

ответственен за печально известный лозунг " Работай бесплатно" , который был

вывешен сначала в Дахау, а затем над входными воротами Освенцима. Не позднее

конца 1941 года трудоспособность заключенных приобрела центральное значение,

что в конечном итоге привело к некоторому улучшению условий содержания и

снабжения продуктами питания, а также к периодической оплате труда деньгами,

сигаретами или посещением лагерного борделя. Это пристальное внимание к

трудоспособности совпало с передачей лагерей в ведение Главного управления

экономического управления (WVHA) в марте 1941 года, которое во главе с

Освальдом Полем занималось вопросами экономической выгоды 184

задержанного допросили. Напротив, Главное управление имперской

безопасности (RSHA) сосредоточило свое внимание на жестоком интернировании

заключенных и массовых убийствах евреев.9 Освенцим стал основным источником

рабского труда на фабрике И. Г. Фарбена по производству синтетического топлива и

каучука. Место для строительства этого завода было выбрано в 1941 году в

основном из-за наличия на складе персонала и имеющихся ресурсов воды и угля.

Заключенные работали на строительстве этого завода, I. G. Buna IV, еще до того, как

был создан лагерь Биркенау, где произошло большинство убийств. В 1942 году И. Г.

Ларбен основал свой собственный лагерь для заключенных в Моновице, но он все

еще оставался частью Большого лагеря Освенцим. С начала 1943 года еще больше

лирменов эксплуатировали рабочую силу Освенцима, в том числе Крупп, который

перенес туда взорванный взрывателем завод, заводы Германа Геринга (добыча

угля), Siemens & Schuckert (электрические детали), а также Jägerstabf из

Министерства Шпеера, чьи попытки в 1944 году привлечь заключенных для

строительства подземных шахт в Освенциме не увенчались успехом.В то время как

рост числа рабочих мест на авиазаводах затруднялся из-за растущей нехватки

трудоспособных людей. Эти и другие лирмены набирали свою рабочую силу в

основном в Моновице (Освенцим III), образуя сеть полевых лагерей протяженностью

в милю.10 Условия этой системы требовали не только широкого отбора, чтобы

решить, каких заключенных следует немедленно убить, а каких разрешить работать

и, таким образом, оставаться в живых на некоторое время *, но и наличия

функционирующей больницы, в которой заключенных могли бы лечить врачи

заключенные. Освенцим больше, чем любой другой лагерь, продемонстрировал

внутреннюю борьбу системы между прагматичным использованием силы

(посредством принудительного труда в военных целях) и дальновидным убийством.

Но, несмотря на все тщательно продуманное планирование рабочей операции, она

всегда занимала второе место после убойной функции лагеря. * Ожидаемая

продолжительность жизни еврейских рабочих составляла от трех до четырех

месяцев в И. Г. Фарбене и один месяц на угольных шахтах.11 185

Освенцим как лагерь смерти Лагеря смерти возникли зимой 1941 года и

весной 1942 года. В Польше их было шесть: Челмно (Кульмхоф), Белжец, Собибор,

Треблинка, Майданек и Освенцим. Первые четыре имели исключительную функцию

убийства, хотя иногда только Челмно и Белжец рассматриваются как »лагеря только

для убийств«, потому что в Треблинке был небольшой промышленный комплекс,

управляемый фламандцами, и, по крайней мере, нечто подобное планировалось для

Собибора. Однако только Освенцим и Майданек связывали принудительный труд с

функцией убийства. Чистыми лагерями смерти управляли полицейские силы СС, а не

те подразделения СС WVHA, которые находились в ведении Освенцима. И в отличие

от Освенцима, здесь и оборудование для убийства, и персонал (опять же, Хелмно

является исключением) были взяты непосредственно из проекта эвтаназии, с

камерами для отравления угарным газом и персоналом из центров умерщвления.

Установка и функционирование аппарата для убийства в этих лагерях на ранней

стадии происходило под руководством Кристиана Вирта, который занимал тот же

пост в центрах убийств T4 (см. Раздел 81). 12 Освенцим ознаменовал радикальную

эскалацию видения и технологий массовых убийств. Биологическое представление,

вплетенное в видение Освенцима, можно найти в воспоминаниях Гесса об описании

Гиммлером цели и задач лагеря: »Евреи - извечные враги немецкого народа и

должны быть истреблены. Все евреи, до которых мы можем добраться, теперь

подлежат уничтожению во время войны без исключения. Если нам сейчас не удастся

разрушить биологические основы иудаизма, то когда-нибудь евреи уничтожат

немецкий народ. 13 Летом 1941 года Хесса »внезапно вызвали к рейхсфюреру СС в

Берлин«, и он узнал: »Фюрер приказал окончательно решить еврейский вопрос, мы -

СС должны выполнить этот приказ. Существующие пункты уничтожения на Востоке

не способны проводить намеченные крупные действия. Поэтому я определил для

этого Освенцим, во-первых, из-за благоприятного транспортного положения, а во

вторых, район, который должен быть определен для этого, легко огородить и

замаскировать ... Это тяжело и тяжело 186

Работа, требующая самоотверженности всего человека, не обращая

внимания на возникающие трудности.« [И Гиммлер подчеркнул]: »Вы должны

хранить строжайшее молчание об этом приказе даже перед своим начальством« 14

Освенцим получил особый статус как главное учреждение для выполнения еще

более конкретной задачи по массовому убийству евреев. Вместе с Эйхманом,

который курировал Отдел по делам евреев в РСХА, обсуждался вопрос

»уничтожения« евреев.15 В начале 1942 года детали процесса убийств были еще

неясны; только после создания в Польше лагерей, оборудованных газовыми

камерами, к весне они окончательно закрепились. Временная задержка между

началом депортаций и завершением строительства объектов для убийств привела к

переполненности гетто на Востоке и бюрократическому мифу о еврейской

»эмиграции«. Из воспоминаний Рудольфа Гесса ясно видно, насколько это

»решение« после того, как стало известно, чего на самом деле хотел фюрер, было

поддержано индивидуальной инициативой.16 Поиск »подходящего« метода

Серьезные психологические ограничения, с которыми сталкиваются оперативные

группы при личных убийствах, были хорошо известны нацистским лидерам.

Рудольф Гесс вспоминал: «... рассказы Эйхмана о том, как айнзацкоманды убивали

евреев пулеметами и минометами . . . При этом, как говорят, разыгрывались ужасные

сцены: убегали раненые, убивали раненых, особенно женщин и детей. Частые

самоубийства в рядах оперативных коммандос, которые больше не могли мириться

с кровопролитием [так в оригинале]. Некоторые тоже сошли с ума. Большинство

членов этих айнзацкоманд помогли себе справиться с этой ужасной работой с

помощью алкоголя«17* * О Гиммлере говорят, что ему стало плохо во время

массового расстрела, и после этого он приказал совершить более гуманные

убийства18 187.

Осенью 1941 года Эрих фон дем Бах-Зелевски, один из четырех высших

руководителей СС и полиции, после того, как они стали свидетелями убийства около

сотни евреев, ошеломил Гиммлера заявлением: »Посмотрите в глаза людям из

командования, насколько они потрясены. Такие мужчины готовы на всю жизнь.

Итак, что мы выращиваем себе в качестве последователей? Либо нервные больные,

либо бездельники!« 18а Бах-Зелевски также должен был почувствовать

последствия: »... фон дем Бах-Зелевски, доставленный в лазарет СС Хоэнлихен после

нервного срыва и кишечных колик, просыпался по ночам и впадал в галлюцинации,

преследуемый призраками собственной вины и проклятия. Он особенно страдает от

представлений, связанных с расстрелами евреев, которыми руководил он сам, и

другими тяжелыми событиями на Востоке, сообщил рейхсвер доктор Гравиц « [см.

Также сноску с. 520] 19 Следствием всего этого было то, что действительно можно

было рассматривать только газ, потому что, по словам Хесса, »расстрел устранение

ожидаемых масс было бы просто невозможным, а также слишком тяжелым

бременем для эсэсовцев, которым пришлось бы это выполнять, в отношении

женщин и детей«20. Таким образом, они неизбежно обратились к уже имеющемуся

опыту газификации, при этом Эйхман познакомил Гесса с практикой газификации

угарным газом. о проекте эвтаназии. Однако этого метода было недостаточно из-за

слишком обширных строительных работ и большого количества газа, необходимого

для уничтожения больших масс. О мобильных газификационных станциях (для

грузовиков и выхлопных газов их двигателей), развернутых на востоке, также не

могло быть и речи. »Эйхман хотел запросить газ, который было бы легко получить и

который не требовал бы специальных установок, а затем сообщить мне об этом.« К

ноябрю 1941 года Эйхман и Гесс все еще не нашли подходящего газа, хотя комендант

»счел ферму подходящей на северо-западном углу более поздней строительной

секции III Биркенау«. О сожжении тел еще не думали, »их предполагалось

разместить в глубоких длинных ямах на прилегающем участке луга« 21 188.

Осенью 1941 года, когда Хесс находился в командировке, его представитель,

гауптштурмфюрер Карл Фриц, »по собственной инициативе« провел успешные

эксперименты с Циклоном Б на русских военнопленных в Блоке 11, штрафном блоке.

»Газовый циклон B постоянно использовался в Освенциме компанией

Tesch&Stabenow для борьбы с паразитами (в том числе в качестве средства для

удаления газов), и поэтому у администрации всегда был запас этих газовых

баллонов« 22 Вернувшись домой, Хесс »осмотрел убийство, защищенное

противогазом«, и отметил, что смерть наступила очень быстро. Однако позже он

сказал: »Я не совсем осознал это первое отравление людей газом, возможно, я был

слишком впечатлен всем процессом«. * Массовые убийства евреев начались либо в

конце 1941 года, либо в начале 1942 года. Администрация Освенцима косвенно

закупала циклон Б у производителя DEGESCH (Немецкое общество по борьбе с

вредителями), контрольный пакет акций которого принадлежит компании I. G.

Фарбен, которая распространяла газ через две другие компании — в Освенциме это

была TESTA.24 В 1942 году распространение циклона B в СС было приостановлено

Институтом гигиены работа велась в Берлине под руководством доктора Иоахима

Мруговски. Если исходить из предыдущего интенсивного использования газа

против грызунов и насекомых, распространяющих болезни, то можно сказать, что

Циклон Б уже в* есть свидетельства того, что Хесс и его заместитель не могут

претендовать на исключительное право на »обнаружение« Циклона Б как средства

уничтожения больших толп людей. Согласно его собственным показаниям во время

судебного разбирательства (в британском военном трибунале в Гамбурге, которое

началось 1 марта 1956 года), доктор Бруно Теш, владелец компании TESTA (Tesch&

Stabenow), сам проводил испытания газа не на его пригодность в качестве

пестицида, а в качестве эффективного средства для использования в Массовое

убийство людей. Иегуда Бауэр и Эрих Кулька считают, что эта интенсивная

озабоченность Циклоном Б является свидетельством того, что в нацистских

прогнозах окончательного решения концентрационный лагерь Освенцим играл

даже гораздо более важную роль, чем считалось ранее. Виктимизация больных

заключенных для тех ранних экспериментов Освенцима с циклоном В позволяет

предположить, что с самого начала лагерь был ориентирован на убийственное

обращение исцеления и убийства. Можно предположить, что в ходе опыта с

циклоном В в качестве средства для удаления пыли и в ходе известного поиска

надежного средства убийства людей мысль об использовании этого газа возникла

более или менее одновременно у »теоретиков« производства и у »практиков« его

применения23 189.

мер рассматривался как своего рода медицинский материал. Однако под

строгий медицинский контроль он попал только как основное химическое вещество,

вызывающее вымирание, и какое-то время его даже хранили в аптеке Освенцима. *

Были и другие изменения. До сих пор Циклон Б по закону был снабжен

предупреждающим запахом. Где-то в 1943 году газ попал в Освенцим без запаха с

надписью »Внимание! Никакого предупреждающего запаха!«. Это явно ускорило

процесс убийства, но также означало серьезную опасность для тех, кто имел дело со

смертельным газом. Для этого всегда проводилась специальная подготовка, и

первоначально производитель Cyclon B также предоставил персонал для

правильного обращения с газом. Но теперь эта ответственность была возложена на

специальную группу »дезинфекторов« из ЦУР СС. Эти дезинфекторы стали элитой

унтер-офицеров, и в обязанности врачей входило принятие необходимых мер для их

защиты от циклона Б и, в случае необходимости, возможность оказать им лечение,

если они все-таки однажды подвергнутся воздействию газа. Таким образом, мы

можем сказать, что Циклон Б стал опасным »лекарством-убийцей«, с которым мог

справиться только медицинский персонал.25 ** * Один из врачей, с которыми я

беседовал, выполнял более высокие консультативные функции в нацистских

военных и гражданских структурах. Он сообщил мне, что был председателем

высокопоставленного комитета, который определял распределение дефицитных

медицинских ресурсов гражданским и медицинским подразделениям, в том числе

СС. После войны он был потрясен и опечален, когда узнал, для чего СС использовала

"Циклон Б". Мне кажется, эта история подтверждает медицинский статус газа. Что

касается предполагаемого невежества доктора, я бы сказал, что он различными

способами продемонстрировал необычайную способность к психологической

защите (в данном случае отрицанию и притуплению), просто решимость ничего не

знать. Его защитные механизмы, должно быть, были экстремальными — вы должны

подумать, что он, по крайней мере, где-то в глубине души знал об этом - учитывая

растущее количество газа, которое СС запрашивало для Освенцима: другие лагеря

получали поставки для уничтожения паразитов примерно каждые шесть месяцев,

Освенцим - каждые шесть недель. * * Производитель возражал против отмены

предупреждающего запаха, потому что у него был патент только на этот запах, но не

на сам газ. В этом решении важную роль сыграл Курт Герштейн, в то время старший

офицер по дезинфекции в СС, работавший под руководством Мруговского в Берлине.

У Герштейна был технический балл 190

С 1943 года поставки Циклона B были ограничены из-за того, что атаки

союзников препятствовали его производству. Иногда властям склада даже

приходилось забирать газ из Лабрика недалеко от Дессау, примерно в 450 км к

северо-западу, на грузовике. Позже Хесс подсчитал (на допросе), что всего в

Освенциме было израсходовано 1900 килограммов этого смертоносного

лекарства.27 С самого начала он консультировался с врачами Освенцима по поводу

воздействия газа: »Именно тогда я впервые увидел в толпе газовые трупы. Я все же

почувствовал некоторый дискомфорт, что-то вроде дрожи, хотя я представлял себе

смерть гостя хуже. Я всегда представлял себе мучительное удушье внизу. Но тела

были повсюду без каких-либо судорог. Как объяснили мне врачи , синильная

кислота оказывала парализующее действие на легкие, но эффект был бы настолько

внезапным и сильным, что это не привело бы к таким явлениям удушья, как,

например, от светящегося газа или"от общего удаления кислорода из воздуха«.

[курсив добавлен] 28 Это объяснение создавало обманчивое впечатление

безболезненного умерщвления. Однако общая медицинская эффективность

подействовала на Хесса успокаивающе, потому что ему больше не нужно было

терпеть убийства лицом к лицу: »Я всегда ужасался расстрелам, когда думал о

массах, о людоедах и детях. У меня уже было достаточно подготовки по экзекуции

заложников, и у меня был определенный профессиональный медицинский опыт.

Немногие фигуры так сбивали с толку историков и биографов, как он, с его сильной

связью с СС в центре массовых убийств, его фанатичным поведением в СС и его

одновременными протестантскими антинацистскими связями, а также отчаянными

усилиями (включая опасную встречу со шведским дипломатом) довести до сведения

внешнего мира об окончательном решении. поставить. Позже Герштейн утверждал

— и один биограф поверил ему — что он хотел избавиться от предупреждающего

запаха из соображений гуманности и что из-за опасной незаметности газа у него мог

быть предлог для уничтожения поставок, утверждая, что они протекают.

Большинство наблюдателей - особенно Рольф Хоххут в своей пьесе 1964 года

"Заместители" - подчеркнули заметное сопротивление Герштейна. Другие, такие как

Хильберг, больше впечатлены его ролью в массовых убийствах. Можно прийти к

выводу, что обе группы могут быть правы: я сам считаю, что Герштейн является

самым ярким примером процесса удвоения, который я нашел в рамках этого

исследования26 191.

нен, о групповых расстрелах по приказу RFSS [рейхсфюрера СС, Гиммлера]

или RSHA [Главного управления безопасности Рейха]. Но теперь я был уверен, что

всех нас следует избавить от этих кровавых бань, что даже жертв можно пощадить

до последнего момента«29. Его величайшим облегчением - и самой важной личной

»терапией«, которую ему дал газ, - был вклад в решение поставленной перед ним

технической и бюрократической проблемы»Но я должен откровенно сказать, что

это отравление газом подействовало на меня успокаивающе, потому что в

ближайшее время должно было начаться массовое уничтожение евреев, и ни

Эйхману, ни мне до сих пор не был ясен характер убийства этих ожидаемых масс. По

газу, наверное, должно быть, но как, и что за газ? Теперь мы обнаружили газ, а также

процесс«30. Этот »процесс« был »конвейером« убийства - так метко назвал его

лагерный врач Освенцима.31 192

8. Выборы на рампе »Все они были врачами«. Один выживший Переживания

жертв У евреев, прибывших к трапу, почти не было впечатления, что там происходит

что—то медицинское, хотя многое из того, что с ними происходило, было

инсценировано нацистскими врачами. Это был ужасающий, огромный беспорядок,

как бы продолжение того пути преследований, который начался с потери дома и

продолжался в течение нескольких дней и недель медленной, жестокой и

бесчеловечной поездки на поезде в лагерь в ужасно переполненных вагонах для

скота. Для прибывающих евреев врач СС у рампы обычно был просто еще одним

офицером СС, имевшим над ними абсолютную власть. Мало кто имел представление

о том, что здесь происходил процесс отбора. Типичными являются переживания и

переживания Марианны Ф., которая приехала в Освенцим в начале 1943 года

семнадцатилетней девушкой из современной Чехословакии. Во-первых, странное

прибытие: »Мы приехали ночью. Поскольку вы приехали ночью, вы могли видеть

огни за много миль - и огонь от . , , крематории. А потом крики, и свистки, и это

[теперь она кричала] »Убирайся! Вон отсюда! Вон отсюда! Вон!«, и заключенные в

форме, полосатые заключенные - мы, конечно, тогда не знали, кто они такие, — и

они сказали: »Бросьте все это. Выстраивайтесь в очередь - немедленно!« А затем

сбивающие с толку скорострельные выстрелы: »Нас разделили и выстроили в ряды

по пять человек . . . там стояли двое мужчин . . . С одной стороны был врач, с другой -

Менгеле . . . с другой стороны был лидер лейбористов . . . человек, который подчинял

себе команду лейбористов. И в нем говорилось: »Ты идешь пешком, ты едешь на

грузовике. Ты 193

маршируй, ты едешь« . , , Схему [по которой они действовали] можно было

определить довольно быстро - примерно те, кому было меньше четырнадцати и

больше тридцати пяти, садились в грузовики. И только когда мы действительно

вторглись в лагерь М., ты узнал, куда направлялись грузовики ... Все это

происходило, я не знаю, очень быстро, очень тщательно. Затем последовал

ритуальный прием заключенными, которые находились там дольше: »[Мы]

направились прямо в лагерь . . . и ... в тот момент, когда вы вошли в лагерь . . .

[существовал] так называемый приемный комитет, состоящий из заключенных,

которые наблюдали за вами до тех пор, пока вы не вошли в лагерь. . . [существовал]

так называемый приемный комитет, состоящий из заключенных, которые

наблюдали за вами до тех пор, пока вы не вошли в лагерь. . . [был] так называемый

приемный комитет, состоящий из заключенных, которые наблюдали за вами до тех

пор, пока вы были готовы к сауне [душу]. Эти заключенные — были словацкими

девушками, которые пробыли там около года . , , Их первым интересом было

получить от нас все, прежде чем СС сможет это получить - украшения или часы, что

угодно, — потому что они уже принадлежали к тем внутренним кругам, которые

умели и знали, как манипулировать, и которые, в свою очередь, знали, как

манипулировать. , , Чей первый интерес заключался в том, чтобы получить все от нас

до того, как СС сможет это получить - ювелирные изделия или часы, что угодно, -

потому что они уже принадлежали к тем внутренним кругам, которые умели

манипулировать и знали, как организовать еду и другие вещи. И их вторым

интересом было немедленно рассказать нам, что ожидало их и что произошло —

каким-то образом [они] [подумали]: >Мы были здесь так долго [здесь], так что вы

тоже можете спокойно испытать« Это знание, приобретенное за несколько часов

или даже минут, произвело и сохранило полную притупленность, который отмечал

всю жизнь в лагере: »И тогда, конечно, вы сразу поняли, что это за невероятная вонь

. . . который вы почувствовали . . . Каким-то образом они ... уже так привыкли к этому

. . ... Вы доходите до того момента, когда, пробыв там достаточно долго, у вас

появляется больше абсолютных основных чувств, и все, что вас по-прежнему

интересовало, - это выжить «. Как далее сообщила Марианна Ф., те, кто попадал в

лагерь, должны были немедленно подвергнуться некоторым унижениям: им

приходилось полностью раздеваться перед ссманнами перед входом в душ или

»сауну«; все тело было выбрито (»Я признаю, конечно, хорошая мера против

вездесущих вшей . , , но это было невероятное психологическое унижение«); была

роздана неадекватная, плохо сидящая одежда, в основном старая униформа русских

военнопленных; а затем татуировка: »Я помню, как это было сделано ... она

загорелась, и в 194 г.

что угодно, возможно, оно тоже опухло, и что я знаю - я никогда не

чувствовал боли - ты просто был без чувств, как мертвый «. Поведение нацистских

врачей и других лиц, принимавших заключенных в лагере, постоянно менялось.

Один выживший, который оказался в лагере в результате своей работы, заявил, что

»они [нацисты] были очень [хорошо] психологически подготовлены к любой

ситуации«, так что иногда »врач был очень добр к людям ... она спрашивала > Как у

них дела?< а >Кто вы по профессии ?

и, в-восьмых, «он наблюдал за удалением зубов . . . из трупов». Именно

цитируемый здесь выживший пришел к выводу, что »программа убийств от А до Я

проводилась врачами«. Другие выжившие передавали свое ощущение странной

нереальности (»Живые скелеты в полосатой униформе с выбритыми черепами . . .

как немые тени, забрались в поезда, . . . странные > носильщики

нер на другую сторону. А потом я — я не знаю, что именно там произошло...

Но в тот момент я стоял прямо перед своим тестем. Ему было, примерно, за

семьдесят. Он был старым человеком. И я подумал: »Может быть, я смогу ему

помочь«. И когда я стоял вот так, я услышал, как кто-то сказал: »Доктора [по

английски] ", И вышел.« И я вышел вперед, и они представили меня другой

небольшой группе молодых людей. . . . Видите ли, если бы я не услышал этот призыв,

я бы не стоял там. Быть счастливым - это такая важная вещь. Я это слышал. И я

пошел. Я вообще не задумывался . , , что это было что-то особенное. Я подумал,

может быть . . . это что-то значит. . . . Но я действительно хочу подчеркнуть, что я

обязан своей жизнью обстоятельствам, связанным с тем, что я врач. И я в долгу

перед моими родителями [у которых было мало денег и которые пошли на жертвы,

чтобы получить образование]. Я никогда не благодарил их за это. . . . Это тоже

чувство вины, понимаете. . . . Тем не менее . . . . [из] газовой камеры они спасли мне

жизнь. Час спустя кто-то сказал нам, что остальная часть нашего транспорта была

отравлена газом. Тогда вы получите шок. Что является нормальным? Если бы вы

услышали, упаси Бог, телефонный звонок, ваша жена и дети пропали, какая была бы

нормальная реакция? И я услышал, что моя жена, мой ребенок, мои родители, мои

родственники, моя сестра — они были убиты. И я все еще хотел жить. Назовите это

инстинктом самосохранения Фрейда, или жизненным инстинктом, или как угодно,

все равно это невозможно понять. Это так трудно принять. Что в жизни нет ни

одного момента, когда ты мог бы сказать: нет. Теперь все кончено. . . . Ты слышишь,

что вся твоя семья отравлена газом. И через час снова раздался звонок: »Врачи,

присоединяйтесь, и я присоединяюсь. « Были приезжие врачи, которые слышали,

что нацисты убивали интеллигенцию, потому что им нужны были только люди,

привыкшие к физическому труду, и поэтому они не хотели выдавать себя за врачей

— как сообщает один из них, прибывший в Освенцим в ноябре 1943 года: »Итак, я

слышу, что вопросы . , , возраст и профессия. И я слышал, что все, кто заявляет о

физической активности, не ходят со стариками и не ездят на грузовиках. Теперь,

когда я пришел туда . . . я стою там, как в армии, и говорю свой возраст, и что я

бетонщик. . . . А когда мы приехали в лагерь, писцы. . . тоже заключенные . . . записали

другие личные данные: имя, а затем Профессия. А потом один из них, еврей, сказал:

»Если там есть врачи, не бойтесь. Говорите, что вы врачи, потому что врачи нужны в

настоящее время« 197.

Больше никаких истреблений врачей. Потому что раньше было полное

уничтожение врачей, и не только врачей . . . но и - как бы это сказать? - . . .

интеллигенции, . . . людей с академическими профессиями. . . . И [только] тогда я

сказал . . . что я врач «. Многие выжившие рассказали мне, что при отборе »были

вызваны врачи и близнецы«. Но быть врачом и иметь право жить означало быть

свидетелем смерти других. Анри К., прибывший в Освенцим в июле 1942 года, когда

отбор еще не был формальной частью процедур, но условия содержания в лагере

достигли своего жестокого пика, сообщил, что в течение четырех недель 90

процентов из восьмисот человек, находившихся в его транспорте, были мертвы, и »к

моменту освобождения четырнадцать из нас [менее чем два процента] жили«. Были

предприняты трагические попытки защитить членов семьи, которые обернулись

против этого, оставив особенно мучительное чувство вины у выживших

заключенных. Женщина, которая приехала в Освенцим семнадцатилетней девочкой,

рассказала, как ее поместили в одну группу со своей сестрой, которая была на

четыре года младше ее. Поскольку младшая сестра была совершенно сбита с толку, я

практически »поставил ее« в ряд с »моими бабушкой и мамой« и сказал

эсэсовцам:»Ваша мама вон там.« Она не знала, что этот ряд попал в газовую камеру:

»Я должна жить с этим.« Аналогичную печальную историю рассказал радиолог Адам

С., который прибыл со своей женой в холодную ночь. Он дал ей свой анорак и шарф,

которые она натянула на голову. И поскольку она была »похожа на старую бабушку«,

ей пришлось повернуть налево и попасть в газовую камеру. »Так что именно из—за

моей заботы она оказалась не на той стороне, потому что в противном случае - она

была молода, активна и должна была быть среди тридцати или сорока молодых

женщин, которые пришли в лагерь живыми.« Последовательность убийств Эти

события напрямую связаны с манипуляциями и обманом со стороны нацистских

врачей. Истина, скрытая в нем, была обнаружена в газовых камерах и крематориях, и

в 198 г.

был описан польским евреем, который провел большую часть своего

десятимесячного пребывания в Освенциме с марта 1944 года в качестве члена

зондеркоманды. Такое свидетельство встречается редко, потому что членов этих

коммандос обычно убивали через определенное время, чтобы убрать свидетелей -

судьба, которой этот человек избежал только благодаря освобождению российской

армией. * * Политика лагеря была изменена, сообщает он нам, прежняя жестокость

уступила место »другому методу, который облегчил их работу, потому что они

сказали вновь прибывшим, что им следует принять душ после долгого

путешествия«. И теперь задача евреев из зондеркоманды заключалась в том, чтобы

»успокоить людей«, то есть вновь прибывших, предназначенных для газовой

камеры. Эти евреи участвовали в обмане, потому что »они были на бойне, из которой

не было выхода, и каждый цеплялся за свою жизнь«, и потому что »было лучше

уберечь жертв от . , , мучения« (практика избиения евреев, собак и т. д.,

практиковавшаяся до тех пор), и потому что "было лучше уберечь жертв от . , ,

мучения" (практика избиения евреев, собак и подвергаясь дьявольскому реву).

Таким образом, »взяв на себя задачу эсэсовцев, они оказали еще одну последнюю

услугу приговоренным к смертной казни«. Тот же свидетель сообщил, что, когда

евреи из зондеркоманды говорили прибывшим, что их отравят газом, »они сходили

с ума, так что позже мы предпочли вести себя тихо«.2 Затем он описал ход убийства:

»После того, как прибывших отвели на площадь рядом с крематорием, им пришлось

полностью раздеться, потому что им сказали, что они примут душ. Затем СС

загоняли их - часто с побоями - в так называемую баню, которая на самом деле была

газовой камерой. Это было герметично закрытое помещение площадью около 80

квадратных метров и высотой около 2,25 метра. Дверей было две - одна была

входной, через другую выносили тела. Через два небольших окна в потолке эсэсовец

выбросил газ циклон В через два небольших окна в потолке. Смертельная схватка

людей длилась около пятнадцати минут ** * Однако члены зондеркоманды смогли

выжить именно благодаря своей особой технической квалификации или, в

последние месяцы, из-за совершенно хаотической обстановки в лагере. * *

Большинство из них, вероятно, умерли немного быстрее.199

Нашей задачей было доставить тела на носилках к печам и бросить их

внутрь. Каждые десять минут туда сбрасывали четыре трупа. Когда в печах

скапливалось достаточно золы, нам приходилось выносить ее (примерно раз в

неделю), измельчать и загружать в грузовики. Затем пепел отвезли в Вислу и

сбросили в реку« 3. Судья СС, расследовавший обвинения в коррупции в Освенциме,

отметил, что крематории на самом деле »ничем не выделялись«: »Большие ворота

вели к так называемым раздевалкам. Там были пронумерованные места, а также

маркировка гардероба. Стрелки на стене указывали на душевые. Надпись была

сделана на шести или семи языках. Внутри огромного крематория все было

зеркально чистым. Ничто не указывало на то, что еще за одну ночь до этого там

были отравлены газом и сожжены тысячи людей. От них ничего не осталось, даже

пылинки на печной арматуре«. 4 Работник зондеркоманды далее заявил, что, когда

нужно было убить относительно немного людей и »их не стоило отравлять газом«,

унтершарфюреру по имени Георгий »было поручено ... лично расстреливать людей«.

Жертвы были доставлены »двумя из нас« к Джорджи, который затем »убил его или

ее выстрелом в шею«. А позже, когда тела сжигали в открытых траншеях, потому что

крематории больше не могли справляться с большим количеством прибывающих,

Георгий стал »более храбрым и жестоким«, иногда позволяя зондеркоманде

отводить жертв »в горящую траншею, где они должны были лечь, а затем он

забирал их одного за другим ". расстрелян«.5 Массовые убийства проводились

систематически, с тщательно продуманной организацией: »Было пять [так в

оригинале!] крематориев, в которых работало около 800 заключенных. Крематорий

состоял из четырех специально построенных для них комнат, а также

переоборудованной комнаты, которая раньше была фермерским домом. В каждом

крематории работало около 180 заключенных ... В каждой печи можно было сжечь

около 800 тел за 24 часа . . . Когда четырех крематориев стало недостаточно для

уничтожения растущего транспорта, . . . нам пришлось бросить тела в горящие

траншеи. 200

бросать. тамошние немцы обнаружили, что для экономии бензина на трупы

можно выливать человеческий жир и сливать его в вырытую траншею. Мы

поливали людей человеческим жиром из ведер, чтобы они быстрее горели.«

Неудивительно, что »я до сих пор слышу ужасные крики этих людей и не могу

избавиться от них сегодня« 6. Хильберг подчеркнул, что четыре крематория

Биркенау могли сжигать максимум около 4400 трупов в день. Но только в мае и

июне около 10000 венгерских евреев отравлялись газом в день в мае и июне, так что

для сжигания тел потребовались дополнительные траншеи. Когда их нужно было

выкопать, четыре еврейских зондеркоманды насчитывали от 1500 до 2000 человек,

и к августу 1944 года в определенные дни сжигалось до 20000 тел.63 В

крупномасштабном медицинском обмане врачи сыграли, как отметил доктор Анри

К., центральную роль: »[нацистские] врачи . . . молчаливое согласие с обманом . . .

была настоящая инсценировка; . . . Грузовик Красного Креста, чтобы успокоить

людей, и в в грузовике была синильная кислота, чтобы убить ее. Когда прибыл

транспорт, там стояла машина скорой помощи Красного Креста. Такие подробности

должны успокоить людей. Когда вы видите скорую помощь, вы думаете о

медицинской помощи. Это была преднамеренная психологическая манипуляция,

направленная на то, чтобы люди не реагировали. Были грузовики, на которых

отправляли стариков, детей и беременных женщин. Люди верили, что

цивилизованные немцы предоставляли грузовики для стариков, больных, детей и

женщин. Они искренне верили, что немцы не такие уж плохие. Но здоровые

отправились в лагерь, а грузовики перешли на газ. Люди приходили за грузовиками

[и говорили, что у них] диабет или болезнь сердца. Им следовало отправиться в

лагерь, но они думали, что грузовики будут лучше«. Даже доктора К. и других

врачей-заключенных можно было обмануть: »Нам потребовалось некоторое время,

чтобы понять, что врачи ... принимали участие во всем.« 201

Врачи СС: Профессиональное разделение труда отбор проводился

иерархически разделенными лагерными врачами, которые были непосредственно

подчинены участковому врачу Освенцима. Этот, в свою очередь, — большую часть

времени, с которым мы имеем дело, это был Эдуард Виртс — принадлежал к двум

разным командным звеньям. Он находился в ведении старшего врача Управления D

III, санитарной службы и лагерной гигиены в Главном управлении экономического

управления (WVHA) в Берлине. С 1942 года эту должность занимал Энно Леллинг,

который часто посещал концлагеря из Берлина. Виртс также получал инструкции от

коменданта лагеря, с которым ему приходилось ежедневно иметь дело.* У других

врачей были другие обязанности, они принадлежали к другим командным

должностям, и от них не ожидалось проведения отбора. Сюда входили войсковые

врачи, которые должны были заботиться о персонале СС, врачи, которые были

специально отправлены в Освенцим для проведения экспериментов над

заключенными (особенно Карл Клауберг и Хорст Шуман) и которые поддерживали

тесные контакты с Гиммлером, а также врачи, входившие в состав гигиенического

института лагеря, который находился за пределами основного лагеря и

принадлежал к другому командному составу, чем лагерные врачи или комендант

лагеря. Институт гигиены был создан в августе 1942 года после обширной эпидемии

пятнистой лихорадки, и его официальная задача заключалась в решении

эпидемиологических и бактериологических проблем. »Медицинская деятельность

была невозможна, поскольку заключалась в отборе«, - объяснил мне доктор Эрнст Б.,

который сам был там. (В главе 16 я подробно расскажу о докторе Б.) Конечно, то, что

называлось »дежурством на рампе«, выполняло центральную функцию для

лагерных врачей Освенцима. В общем, семь врачей СС разделяли эту работу, которая

была отнесена к сфере военных обязанностей: в военной структуре отбор считался

медицинской задачей, которую могли выполнять только врачи. эта принадлежность

к двум различным командным звеньям была характерна для нацистской

бюрократии; часто помимо непосредственного подразделения существовала еще

партия или связанное с ней учреждение, которому подчинялись.202

Это распоряжение, отданное сверху, чтобы отбирались только врачи, было

железно выполнено Виртом. Он даже настоял на том, чтобы привести пример для

себя: он не только сам выбирал то, что ему не нужно было бы делать в качестве

участкового врача, но и »он продолжал свою службу на рампе, как только ему

помешали выполнить план«.7 Его мнение было похоже на мнение коменданта

лагеря Рудольфа Хесса, который чувствовал себя обязанным периодически

присутствовать не только во время отбора, но и на протяжении всего процесса

убийства: »Я должен был сделать все это - потому что я был тем, на кого все

смотрели, потому что я один должен был показать, что я не только выполняю

приказы ". он не только отдавал приказы, отдавал приказы, но и был готов сам

присутствовать где угодно, как я должен был требовать от тех, кем я командовал

для этого. Примечательно, что он утверждал, что врачи также возлагали на него это

ожидание: »Мне также пришлось наблюдать за самой смертью через глазок газовой

камеры, потому что врачи обратили на это мое внимание.« 8 Врач СС Эрнст Б. считал,

что выбор должен быть сделан врачами, «... потому что все должно быть идеально«.

Потому что «... теперь, когда кто-то из другого инстанции приходит и говорит, что у

нас недостаточно людей или у нас их слишком много. Тогда тот, кто несет за это

ответственность, может сказать, пожалуйста, это то, что сделали врачи. Только что

сделано с медицинской точки зрения. Так предписано«. Это »совершенство«

требовало, по-видимому, соответствующей медицинской деятельности - ситуации

»как если бы« Освенцима , - кроме того, политика, согласно которой врачи проводят

отбор, была (по словам Хесса) в основном установлена рейхсмаршалом СС Эрнстом

Робертом фон Гравицем.9 В нем говорилось, что у Виртса все еще были

дополнительные причины настаивать на медицинском контроле отбора; причины,

связанные с постоянными трениями между его офисом и комендантом или военным

командованием в первую очередь. Эрнст Б. сказал: »Конечно, с его точки зрения,

руководство лагеря просто облажалось. Совершенно ясно. И чтобы предотвратить

это, он должен укрепить свою власть. И если он откажется от выбора, у него снова

будет на один рычаг меньше«. Под этим он подразумевал, что Виртс сам видел себя

врачом-человеком, но в то же время был вовлечен в классическую бюрократическую

борьбу.203

И по той же причине, считал Эрнст Б., участковый врач предпочел, чтобы

вместо своих медицинских подчиненных он сам контролировал отбор, чтобы не

потерять свое общее влияние: »В любой администрации так бывает, что каждый

старается сделать свой стол еще больше.« Проведение отбора всегда сравнивалось с

острыми боевыми ситуациями. Послание Гиммлера, коменданта лагеря и

медицинской иерархии заключалось в том, чтобы рассматривать это трудное

командование как военную обязанность. Часто отбор был напрямую связан с

сортировкой на поле боя. Вот как доктор Б. мог процитировать своего друга

Менгеле: ». . . он всегда и везде говорил — я не знаю, было ли это его нечистой

совестью ... — о выборе на войне среди своих людей на перевязочной, не так ли. . .

кто может, а кто нет. Что они были для него гораздо более проблематичными, чем

те, которые он сделал по глубочайшему убеждению«. Составы для отборов были

довольно простыми.* Участковый врач передал список подчиненных ему врачей -

позже также фармацевтов и стоматологов — штабс-ротмистру СС или

обершарфюреру медицинского отдела с указанием составить план дежурства на

рампе. В расписании были указаны главный врач каждого дня, а также второй врач в

качестве его помощника. Это также должно было быть на самом деле всегда, но ни в

коем случае не было, особенно в 1944 году, во время последней фазы газификации.

Список был подписан Виртсом и вывешен за неделю до этого. Аналогичные списки

существовали для парамедиков и дезинфекторов. Если канцелярия коменданта

была уведомлена о предстоящем прибытии транспорта, об этом немедленно

сообщали в медицинское управление СС. Оттуда были вызваны дежурный врач,

старший дезинфектор и ответственные работники автопарка, откуда прибыла

скорая помощь или транспортное средство Красного Креста. Эта тщательная

подготовка гарантировала, что отбор проводился с точки зрения СС и лежащий в

основе этого разговор был проведен с бывшим заключенным, который тесно

сотрудничал с Виртсом, и с доктором Б. 204.

Персонал из надлежащей процессуальной документации. Эта

упорядоченность включала в себя функции евреев зондеркоманды в крематориях,

которые, таким образом, были тесно связаны с этой медицинской структурой. Виртс

и Хесс постоянно консультировались друг с другом по поводу общего хода событий,

и было известно, что между ними существовали разногласия и напряженность.

Виртс всегда стремился улучшить медицинские учреждения, в то время как Фисс

был озабочен исключительно достижением максимальной эффективности массовых

убийств. Они совещались о многом, и особенно о таких вещах, которые, по мнению

доктора Б., »могут пойти не так«. Де-факто врачи в конечном итоге смогли увидеть

свою медицинскую задачу в том, чтобы сделать процесс убийства »гуманным«.

Дискуссия между ними, по словам доктора Б., вращалась вокруг того, как »можно

сделать дело гуманно«. По его словам, проблема врача заключалась в том, возможны

ли »гуманные« методы убийства, учитывая перегрузку аппарата. »Совершенно

нормальная работа« Отбор просто стал »частью их жизни«, как сказал мне Джейкоб

Р., врач-заключенный. И доктор Б. также высказал мнение, что, какими бы ни были

их первоначальные опасения, врачи СС вскоре стали рассматривать отбор как

»обычную службу«, »обычную работу«. В этой атмосфере жизнь не имела никакого

значения, как свидетельствует другой выживший: »Убить человека было пустяком,

об этом вообще не стоило говорить.« Врач мог »прекрасно вести себя и по

отношению к нам, заключенным . . . Но все они, очевидно, не испытывали никаких

запретов на отправку людей в газ в атмосфере Освенцима.« 10 К концу весны 1944

года, когда огромный приток венгерских евреев привел к трудностям с

распределением обязанностей врачей, порядок отбора изменился. Теперь, как

объяснил доктор Б., необходимо было создать условия для масс. На специальном

совещании медицинских работников Виртс объявил, что отныне стоматологи и

фармацевты будут регулярно проводить отбор вместе с врачами. 205-й

Отборы производились »бригадами«: »Поэтому, когда прибыл поезд, через

громкоговорители было сказано: матери и дети, налево!« Правда, присутствовали

два врача, но ни один из них не принимал больше решений об индивидуальных

поступлениях. Вместо этого врач »просто продолжал наблюдение«. Его присутствие

все еще было важно, потому что он должен был наблюдать за сержантами и другими

членами отборочных бригад, а также за заключенными, в чьи обязанности входило

распределять прибывающих мужчин и женщин в очередь ожидания по их

категориям. Тысячи людей прибывали каждый день - даже десять тысяч за один

вечер — и отбор »проводился только по командам (групповым категориям). . . .

Нельзя было отбирать индивидуально. .., В предписании он [врач] должен был

оценить каждого человека по медицинским показаниям, насколько он пригоден для

работы или ... пригоден ли он для хранения или нет. Практически это никогда не

практиковалось, потому что это было невозможно. Отбирались только по

категориям«. Но доктор по-прежнему был центральной фигурой. Доктор Б.

подчеркнул: »Он стоял там и руководил делом.« Случалось, что врачи очень

углублялись в вопросы о методах или методах отбора: * ». . . люди, участвовавшие в

отборе, целыми днями обсуждали: что лучше - снова отобрать матерей после. от

детей, или матери с детьми в газ отпустить. Вы понимаете? Таковы были проблемы

в Освенциме. И не идеологические проблемы, а чисто технические. И там . . . велись

войны между [обсуждающими] «. По словам доктора Б., советы о том, как решить

упомянутую конкретную проблему, как врачи, так и лагерфюреры СС получали от

женщин-капо, которые были из числа немецких заключенных-преступников и не

видели особых трудностей в общении с приезжими матерями и покончить со своими

детьми, если они останутся вместе. Врачи вели оживленный обмен мнениями о с

другой стороны, они почти никогда не обсуждали сущность селекций (ср. стр. 226 f).

206

Количество убийств и госпитализаций в лагерях, всегда исходя из

санитарно-гигиенических соображений: »Было очень много споров по этому поводу:

следует ли больше отравлять газом или следует ... где установить предел? . . . Если

вы отправите в лагеря больше пожилых людей, тогда будет больше больных. И это

худшая проблема по многим причинам. Если они в трудовом лагере, то нет. Потому

что в трудовых лагерях есть только определенные возможности . . . И вот снова

приходит руководство лагеря и говорит: «Вы посылаете к нам сюда людей, с

которыми мы ничего не можем сделать, они просто ужасают нас, не так ли . . . По

этим чисто фактическим причинам велись бурные и интенсивные дискуссии ".

Доктор Б. сказал мне, что врачи »проявили настоящую активность« в решении

непреодолимой технической проблемы, связанной с необходимостью сжигать

большие горы трупов. Крематорий больше не выдерживал новых огромных

нагрузок, поэтому были вырыты траншеи и засыпаны трупами. »Итак, вы сожгли

там большие кучи . , , огромные кучи. И теперь это большая проблема - поджигать

груды трупов. Это то, что вы можете себе представить . , , голый. Да ничего не горит.

Итак, как это сделать . . . Они прошли через газовую камеру, и теперь там лежали

тысячи людей, которых нужно было сжечь. Как это сделать? И там было много проб

и ошибок, и там, например, были привлечены врачи, чтобы решить эту проблему «.

Сам Эрнст Б. был немного взволнован, когда объяснил технические проблемы более

подробно: »Газовых камер было достаточно, не так ли. Газовые камеры, и это не

было проблемой. Но ожог, печи сломались. И все они должны были быть сожжены в

большой куче. Так что проблема была действительно большой технической

трудностью. Пространство само по себе тоже было не слишком большим, да, потому

что сначала считалось, что нужно брать небольшие кучки. Итак, это нужно

попробовать. . . . И тогда, наверное, каждый поделился своими физическими

знаниями о том, как это можно сделать по-другому. Сделать канавы так, чтобы

воздух поступал снизу, а внизу были деревянные шпалы, а сверху - бензин, или

внизу - бензин, а между ними - дрова, вот в чем были проблемы. Тогда, решение

было в том, чтобы не дать огню погаснуть, не так ли. Когда он достигнет

определенной высоты, 207

не правда ли, было бы хорошо . , , Но там было еще слишком жарко, конечно,

вы не могли туда добраться, и так далее. Вот в чем были проблемы. Он подробно

рассказал о том, как разные люди пытались помочь разными способами: »И, конечно

же, эту настоящую работу выполняли унтер-офицеры, понимаете, унтер-офицеры.

Люди, у которых уже был опыт уборки помещений, которым в противном случае

приходилось бы заниматься этими домашними проблемами ... И там сейчас есть

технически подготовленные люди, так что вы должны сказать это так - и врачи, и

эти сержанты, и командиры рот, и лагерфюреры, нет. Были некоторые, которые,

скажем так, были заинтересованы в этом, так что вы не можете сказать иначе: были

заинтересованы. Тогда они продвинулись вперед, или, скорее, они были вовлечены в

это. Они сказали: >Это все чушь собачья, что они [здесь] делают. < Или среди них

были и те, кто уже был в других концентрационных лагерях, где у вас был опыт

работы с этим делом, потому что, например, крематории были заброшены, они были

маленькими, или . , , Врачи и другие люди. И все те, кто считал себя

профессионалами, они были вовлечены в это. Подводя итог, доктор Б. высказал

мнение: »Проблемы с отбором заключались не в отборе, а в том, как сжечь

негабаритные количества, когда печи не работают. Об этом говорили. И ни о чем

другом«. Насущные проблемы привели к взаимным нападкам между врачами и

руководителями СС (»Почему вам, ребята, не пришла в голову эта идея?«) и к отказу

от ответственности (»Это совсем не наше пиво, не так ли, ребята, вы, ребята, делаете

это«). Вскоре такие обсуждения уже не ограничивались сравнительно небольшими

медицинскими или техническими кругами, о них говорили в целом даже после

закрытия службы, с комментариями типа »Этот придурок, теперь он все-таки сделал

это, если он на самом деле . . . . И, по словам доктора Б.: «. . . они конечно, лучшие идеи

были у тех, кто практически всегда имел дело с вещами.« Так что не обязательно

врачи или другие офицеры: »Это были очень простые люди«. Он снова и снова

подчеркивал, и это было его посланием, что обсуждались исключительно

прагматические вопросы, вопросы о том, как это может работать. »Но не по

моральным, эстетическим или каким-либо другим причинам, 208

поймите. Потому что, да, это уже было заблокировано . , , Это не вопрос

эстетических, этических или каких-либо других обязательств. Но только чисто

профессиональное.« И с ледяной последовательностью: »Нет. Этическая игра вообще

— такого слова не существует«. затем Б. рассказал мне простой, но впечатляющий

пример: »Вся атмосфера лагеря ... была такой же, какой она есть в гражданском

сообществе или где-то еще. Со всеми человеческими трениями, понимаете ли. Это

было похоже на строительный проект, что-то в этом роде. Вы можете наблюдать это

в каждой общине, в каждом народе. В любом . . . любом сообществе всегда возникают

не только технические конфликты, но и возможные ситуации с властью. Их там

расстреливали так же, как и на гражданском предприятии, только все вращалось

вокруг крематория Освенцим и тому подобного, не так ли. . . . Но это точно то же

самое. Можно постулировать, что у людей в сообществах есть задача, не так ли.

Город, администрация, где угодно. Что они всегда действуют одним и тем же

образом — по законам. Например, закон Паркинсона”'. И точно так же это было в

концентрационном лагере. Особенно отчетливо даже выраженный, потому что он

был защищен секретностью и потому что у него было особое положение. . . . И

необычайность . . . действия, или что это такое, неправда. Это вообще не подлежало

обсуждению, потому что, да, это было принято. Например, проблема крематорий и

вместимость и так далее была такой же нормальной проблемой, как и проблема с

другим канализационная система или что-то в этом роде «. Таким образом,

выполнялась рутинная работа по вывозу коммунального мусора. В целом врачи не

жаловались на проект как таковой, но часто считали себя жертвами

несправедливого обращения. »Например: то, что одному пришлось слишком много

служить, потому что другой опередил его и организовал инспекцию лагеря, то есть

со стороны, где он обеспечил себе лучшую жизнь, неправда, а другому пришлось

затем три ночи подряд нести службу. Нечто подобное было предметом обсуждения . ,

,« Но дух сообщества также можно было мобилизовать: * Полуироничный принцип

из книги К. Норткоула Паркинсона 1980 года »Болезнь Паркинсона: закон«, согласно

которому бюрократия распространяется настолько, насколько есть место209.

»Например, если бы у них не было службы, а другой не справился бы с этим,

то они бы присоединились к нему. в соответствии с их [техническими

способностями и помогли бы ему вернуть крематорий в рабочее состояние]«.

Использование автомобиля Красного Креста казалось совершенно нормальным:

»Это был военный Транспортное средство. С чем еще вы должны были это сделать?

Так что отравление газом было делом врачей. У врачей были только машины с

опознавательными знаками красного креста. Так что же еще [вы должны

использовать] в конце концов?« Точное описание Эрнста Б. ничего не говорит об

ощущениях грязи и скверны, которые испытывали врачи СС на любом уровне своего

сознания. Так, например, Кремер написал в своем дневнике (ср. стр. 174): »По

сравнению с этим дантовский ад кажется мне почти комедией. Не зря Освенцим

называют лагерем уничтожения.« 11 Кремер опубликовал этот комментарий и свой

комментарий к анусу мунди после своего первого и второго выбора; после этого его

дневник стал еще более безличным, чем был с самого начала. Однако даже доктор Б.,

проработав более тридцати пяти лет в рампе, заметил: «... так что если бы я сейчас,

например, попытался изобразить отбор в процессе, это почти . , , практически

невозможно« 210.

9. Выборы в лагере »Врач не был врачом. Врач был отбором. Это был он -

отбор«. Выживший Общие отборы По всему лагерю проводились отборы, в том

числе, конечно, в больничных корпусах для заключенных. О »общих лагерных

отборах« (или просто »лагерных отборах«) мы можем говорить, когда отбор

проводился вне больничных корпусов: в разных блоках, а также перед ними (иногда

во время переклички), или в трудкомандировках (часто перед утренним началом

работы), или на любом месте сбора лагеря. Цифры варьировались от десятков до

сотен отобранных из небольших складских помещений до тысяч с более крупного

склада. Опять же, отбирались только евреи. Как и все отборы, лагерные отборы

были частью баланса между вымиранием и производительностью труда, то есть

частью того, что я назвал экологией Освенцима. Опять же, этот отбор проводился на

основе »гигиенических« соображений: опасений по поводу нагрузки на учреждения

»здравоохранения« и опасений опасностей эпидемий, исходящих от относительно

большого числа так называемых мусульман , то есть заключенных, находящихся в

крайне ослабленном состоянии. Несмотря на то, что общие указания исходили

сверху, снизу было достаточно места для вариаций и творческой импровизации. Тот

факт, что убийства недееспособных заключенных в Освенциме были начаты по

приказу Энно Леллинга, старшего врача концлагеря, в мае 1942 года,

свидетельствует о высоком уровне медицинского участия в определении политики

отбора.1 И мы знаем, что формулировки также были придуманы с медицинской

точки зрения. Во всяком случае, эта политика убийства явно слабых заключенных

проводилась в течение следующих восемнадцати месяцев (в 211 г.).

во второй половине 1942 года и в течение всего 1943 года) преследовались

так безжалостно, что пришлось издать дополнительные директивы, чтобы

сохранить необходимую рабочую силу.2 Ближе к концу отбор резко сократился - за

исключением полного уничтожения двух лагерей летом 1944 года. Иногда приказы

о лагерных отборах были составлены настолько точно - комендатура и медицинская

администрация были единодушны, по крайней мере, в цифрах, - что отбирающие

врачи могли действовать в соответствии с требованиями довольно точно. Однако

чаще всего запас был довольно велик, так что все могло быть »очень, очень

произвольным«, как выразился один знающий выживший, и отбирающий врач

действовал »по своему усмотрению«. Выборы были организованы официально и

неофициально. (Как сообщил нам тот же выживший, например, начальник лагеря

мог подойти к врачу СС и пожаловаться на его »наложение«.) В любом случае, в

обеих ситуациях врач СС находился под давлением общей лагерной политики, такой

как его собственная власть принимать решения о том, каким образом этого должно

быть достаточно. Доктор Отто Вольке, врач-заключенный, оформлявший

документы, сообщил о массовом отборе в лагерь в последнее воскресенье августа

1943 года, в ходе которого 4000 евреев были отправлены в газ. и нарисовал картину

систематического процесса отбора от блока к блоку, в ходе которого отобранных

отводили в блок, очищенный для этого случая, где они оставались в течение дня или

двух, »раздавленные, как сардины«, в основном перехватывая голодные пайки у

капо, которые обменивали еду на выпивку и »устраивали пьяные оргии, которые

обычно заканчивались жестоким обращением с избранными«. Было совершенно

безразлично, что заключенные при этом погибнут, потому что »только количество

должно было быть правильным, им не нужно было быть живыми«. Во время ночной

транспортировки в газовую камеру эсэсовцы, подпитываемые алкоголем,

»устраивали обычные шутки«, продолжая избивать и убивать.3 Это сочетание

эффективности, абсолютной случайности, жестокости и унижений было особенно

характерно для лагерных отборов. Чешско-еврейский врач-заключенный доктор

Якоб Р. сообщил, что СС »иногда приказывали всему [рабочему] командованию

спустить штаны и проверяли, остались ли ягодицы или глю212

присутствовала суточная мышечная масса [признаки голода и слабости], а

затем заключенных отправляли в газовую камеру«. Клауден рассказывает, что

отборочный врач отбирал заключенных, »которые ему по какой-то причине не

нравились . , , Медицинское обследование не проводилось«, так что его друг »попал в

газовую камеру из-за старого шрама от операции на аппендиксе«. »И тот факт, -

добавил он, - что такой врач мог за десять минут осмотреть заключенных целого

блока, в среднем 500 человек, дает представление о том, как проводились отборы» 4

Марианна Ф. описала весь процесс как чисто случайный и совершенно

непредсказуемый: откровенно говоря, это не дало никаких результатов. Смысл -

потому что, когда у меня была пятнистая лихорадка, и я выглядела так [она

сморщилась] - без прыщей, скелет, я не была выбрана. Но рядом со мной, передо

мной, позади меня были люди, которые пережили это — уже пять, шесть месяцев - и

снова выглядели достаточно нормально - которые были взяты. Вы просто не знали.

И далее она описала, каково это, когда тебя, как и ее, подвергали отбору дважды в

день (с января по май или июнь 1943 года), а именно утром, когда она уезжала из

лагеря в составе рабочей группы, и вечером, когда возвращалась: днем - ты встал в

четыре часа, было темно, я имею в виду зимой . . . затем призыв к подсчету, и вот вы

стояли и стояли . . . иногда по два часа или даже больше - всегда по пять рядов - пока

все не было проверено. И это - по сей день я не знаю - я имею в виду, что это было

под контролем wTie. Как следует проверять цифры . . . ночью люди умирали

тоннами, . . . были забиты до смерти за то, что не хотели слезать со своих платформ

[для отбора]. Я просто не понимал их способа выставления счетов. Но она, должно

быть, была очень точной, потому что иногда, когда цифры были неверны, мы стояли

до семи или восьми вечера! А когда призыв к подсчету был окончен, вышли маршем:

. . . Слева оркестр, исполняющий марши бабочек. Справа доктор и рабочий гид - и

отбор. Иногда там был только Менгеле, иногда только один из других врачей,

иногда оба . , , Они просто стояли у ворот - это входило в их обязанности - и кричали

»Стоп!«. А затем [доктор], в свою очередь, посмотрел на лица. »Ты! Ты! Ты! -

убирайся!« А затем задние должны были подняться, чтобы ряды из пяти человек

снова были полны213.

А вечером в шесть тот же приемный комитет снова был готов. Мы были

полностью истощены, едва могли двигаться . , , а потом мы должны были входить

рысью, всегда; и когда мы проходили через ворота, они отбирали. И поверьте мне,

мне было не до Трабена . , , Мы знали, что доктор имел к этому какое-то отношение.

Иногда выборы проводились в высокий еврейский праздник или даже на Рождество,

которое отмечалось вместе. Еврейская женщина, которая присоединилась к группе в

основном польских язычников, на которых были возложены административные

обязанности, рассказала, что в 1943 году они «[сидели] вокруг рождественской елки,

пели рождественские гимны . , , и, вероятно, мимо них проехали три или четыре

грузовика, направлявшиеся прямо в газ«. Заключенных-врачей, хотя с конца 1942

или начала 1943 года от них избавлялись, можно было отбирать так же, как и

других, если они казались слабыми и больными. И все же им лучше других удавалось

видеть процесс отбора насквозь и находить способы его пережить. Заключенные

прибегали к любым средствам, чтобы создать видимость здоровья, силы и, прежде

всего, работоспособности. Некоторые засовывали (если знали, что не будут

раздеваться) тряпки под одежду, чтобы выглядеть толще, другие втирали в лицо

все, что могли найти, или щипали себя за щеки, чтобы не побледнеть. И все они

стремились продемонстрировать энергичные физические движения (например,

непрерывный бег на месте), выходящие далеко за рамки того, на что они сами

считали себя способными. Марианна Ф. объяснила мне, что, сама не зная, как и

почему, она «... сохраняла на моем лице улыбку . , , и была полна решимости

[никогда] не показывать страха«, и приложила все усилия, чтобы иметь

возможность почистить зубы и умыться. Все это было частью необычайных усилий

тех заключенных, которые отчаянно пытались остаться в живых. Послание,

которому заключенные сопротивлялись, было сформулировано выжившим евреем

из Румынии следующим образом: «Все говорили нам: >Поскольку вы грязные, вы

должны умереть«.где термин »грязь« означает ту расовую нечистоту, которую люди

наносили евреям, и которая в первую очередь необходимо их истребление сделал.

214

Часто заключенные (и особенно заключенные-врачи) пытались спасти

несколько человек, подделывая документы, отчеты и особенно номера лагерей.

Клауден рассказал, как он работал с еврейским писцом и спасал людей, которые уже

были отобраны: они давали им номера погибших или, по возможности, вычеркивали

их имена из списка отобранных, и »однажды я даже получил кучу на глазах у

лагерного врача . , , куча . , , Украдены отчеты, из которых должны были быть

составлены номера для списка газификации«* 5. Тем не менее, в большинстве

случаев, как и все выборы, отбор запасов шел своим неумолимым чередом. Отбор

всего лагеря Дважды отбирался целый лагерь - чешский (еврейский) семейный

лагерь и цыганский лагерь. При этом не было никакого отбора в обычном смысле

этого слова, не было врача, который разделял бы людей на тех, кто умер, и тех, кто

остался в живых. * Скорее, оба раза был отдан приказ из Берлина уничтожить

тысячи людей, которые к тому времени составляли неповрежденную группу. Эти

события считались в лагере крупными выборами. Принимая во внимание проблемы

со здоровьем в этих семейных лагерях, можно предположить, что в принятии

решений принимали участие врачи. И затем, когда пришел приказ сверху, врачи,

безусловно, были ключевыми фигурами в проведении массовых убийств. Возьмем

следующее описание бывшего заключенного — в то время члена соответствующего

зондеркоманды и непосредственного свидетеля событий - первого из двух массовых

казней (чешского семейного лагеря), произошедших 8 марта 1944 года, жертвами

которых (по словам Вольке) стали 3792 мужчины, женщины и дети.. Нацисты

использовали чехов, большинство из которых вышли из Модельного гетто в

Терезиенштадте в сентябре 1943 года, для массовых пропагандистских кампаний, в

ходе которых был также тщательно снят документальный фильм, описывающий

условия в * однако врачам иногда удавалось спасти несколько человек (ср. стр. 267

Л). 215

Лагерь был радикально фальсифицирован - все это связано со слухами о

том, что лагерь находится под защитой Международного Красного Креста. Но когда

дело дошло до совершения убийств, СС установило, что заключенные пробыли в

Освенциме достаточно долго, чтобы понять, что происходит, и поэтому обращались

с ними с большой и неприкрытой жестокостью: »Когда я заглянул в раздевалку

[крематория] через полуоткрытую дверь, он предложил: моим глазам предстала

ужасающая картина. Отчаявшиеся люди стояли группами перед камуфляжными

щитами, прикрепленными к колоннам и стенам ... их окровавленные, разбитые

головы и лица были свидетельством того, что едва ли кому-то удалось избежать

ударов дубинками во дворе. Страх и печаль придали их лицам серо-бледное

выражение . . . Почему еще несколько дней назад лагерфюрер Шварцхубер своим

честным словом в качестве лидера СС заверил их, что они поедут со своими семьями

на работу в Хейдебрек [I. G. фабрика красок]? . . . Их надежды и иллюзии были

оборвать то, что осталось, было разочарованием, горем и гневом. Люди начали

прощаться друг с другом, мужчины обнимали своих жен и детей. Льются потоки

слез. Матери поворачивались к своим детям и нежно гладили их ... Они вместе со

своими матерями тихо и отчаянно плакали друг перед другом. , , Когда несколько

руководителей СС, среди которых были лагерфюрер Шварцхубер и врач СС доктор

Менгеле, появились в дверях раздевалки, ярость и гнев охватили стоявших

поблизости. На смену страданиям и печали пришла неудержимая ненависть. , , Через

некоторое время я услышал пронзительные крики из газовой камеры, грохот в

дверь, а также стоны и стоны. Люди начали кашлять, их кашель с каждой минутой

становился все сильнее. Это указывало на то, что газ начал оказывать свое действие.

Шум, который первоначально нарастал и становился неразборчивым, с каждой

минутой стихал и вскоре превратился в многоголосый глухой рев, который время от

времени все еще заглушался кашлем . , , Мне казалось, что сегодня смерть наступила

быстрее, чем обычно. Не прошло и десяти минут с момента подачи газа, как в

газовой камере стало тихо«. 6 Докладывавший здесь член зондеркоманды был »по

приказу эсэсовца . . . с еще несколькими заключенными его снова спустили на

грузовом лифте вниз . . . 216

Когда я вышел из лифта, лагерфюрер Шварцхубер и доктор Менгеле стояли

на пороге газовая камера. Доктор Менгеле только что включил свет, наклонился и,

внимательно глядя в глазок, проделанный в двери, попытался определить, есть ли

внутри какие-либо признаки жизни. Через несколько мгновений он приказал

командиру экипажа включить вентиляторы, которые должны были откачивать газ.

Когда они пробежали несколько минут, дверь газовой камеры, запертая парой

поперечных запоров, открылась«. 7 Врачи СС - и снова особенно Менгеле - были

аналогичным образом причастны к убийству четырех тысяч заключенных

цыганского лагеря 1 августа 1944 года (см. Также стр. 438). Менгеле был главным

врачом этого лагеря и так активно участвовал в его уничтожении, что многие

заключенные, с которыми я разговаривал, предполагали, что он был ответственен за

эту акцию, и сами организовали ее. На самом деле, есть доказательства того, что он

был против. Но когда приказ был отдан, именно Менгеле приложил все усилия для

его тщательного выполнения. Отбор лазаретов: сортировка убийств Отбирая в

лазаретах для заключенных, нацистских врачей лучше всего наблюдать (а возможно,

и разоблачать). В этих отборах врач совершил обратное исцеление и убийство в

рамках медицинских рамок: таким образом, отбор в лазаретах является ключом к

медикализированному убийству и особой истиной Освенцима. Это была

убийственная карикатура на сортировку: врач сортировал больных и слабых, чтобы

скормить их механизму убийства. Ведущий польский врач-заключенный Владислав

Фейкель назвал »основной целью« Службы здравоохранения Освенцима »задачу

служить »звеном в кампании массовых убийств«. Палаты скорой помощи стали

»комнатами выбора«, а больница - »залом ожидания смерти«. По его мнению,

лазареты в Освенциме также служили для обеспечения медицинской легитимности:

»Если кто-нибудь узнает о существовании этих . , , учреждения в 217

Когда он узнал об этом в лагере, для него было невозможно поверить, что

заключенные подвергались голодной смерти, террору или массовым убийствам.«

Кроме того, они выполняли функцию изоляции больных, особенно больных

инфекционными заболеваниями, »чтобы предотвратить возможную вспышку чумы,

которая могла поразить персонал СС и тех гражданских подневольных рабочих,

которые работали на немецких промышленных предприятиях, прикрепленных к

лагерю«. Дополнительной функцией было фактическое предоставление вариантов

лечения для этих принудительных работ. однако в течение первого периода

пребывания в Освенциме этих больных практически невозможно было лечить;

общая медицинская помощь была крайне ограниченной. далее доктор Фейкиэль

сообщает, что средний пищевой рацион едва позволял заключенному держаться на

ногах более трех месяцев; после этого появились симптомы истощения, »болезнь

голода«. Первые лазареты стали местом, где »те, кто страдал от голода, проводили

время от начала болезни до самой смерти« 8. В этом смысле лазареты стали

особенно прямым средством сохранения убийственной экологии лагеря. Если

рассматривать общую функцию лагеря, то больничные постройки представляли

собой противоречие. Учитывая условия лагеря и голодный паек, они мало что могли

сделать для поддержания здоровья рабочей силы, и, кроме того, постоянно

прибывали новые евреи, чтобы заменить более слабую рабочую силу. Вероятно,

лазареты существовали из-за прежней практики в концентрационных лагерях и

страха перед эпидемиями, профессиональных и психологических склонностей

нацистских врачей и, более того, из-за сильного стремления нацистов к

медицинскому оправданию убийств. С прибытием в сентябре 1942 года нового

участкового врача Эдуарда Вирта и растущим авторитетом, придаваемым

официальной стороной трудоспособности большого числа заключенных,

медицинские учреждения были значительно расширены и улучшены.

Заключенным-врачам было разрешено заниматься медицинской деятельностью;

ответственные политические заключенные (в том числе многие немецкие

коммунисты) заняли важные должности в медицинских учреждениях, которых на

сегодняшний день насчитывается 218

были укомплектованы жестокими заключенными-преступниками. Это

развитие было поддержано большинством врачей СС. В то же время, однако,

массовые убийства евреев достигли своих самых больших масштабов, и врачи СС

были главными координаторами в этом. Они »сделали все, что пожелало

руководство«, то есть ». , , они сотрудничали в убийстве задержанных, делая при

этом все возможное, чтобы создать видимость надлежащего медицинского

обслуживания; поступая таким образом, они помогали скрывать все возможные

преступления«. Так, они, в частности, своей подписью подтвердили, что

продовольственных ассигнований было достаточно для выживания, а затем,

наконец, снова внесли ложную причину смерти в картотеку заключенных

(картотека заключенных, которые были помещены в лагерь, велась в соответствии с

правилами).9 Большой экономический вклад в судебное разбирательство по делу об

убийстве в Освенциме внес И. Г. Фарбен. В марте 1941 года было решено, что за

каждого заключенного, не прошедшего обучение, I.G. Цвета СС будут платить 3

рейхсмарки, а за каждого заключенного, получившего образование, - 4 рейхсмарки в

день. Цена на детей составляла 1 и 1,50 рейхсмарки соответственно. Случалось, что

представители И. Г. Фарбена жаловались на жестокое обращение СС с

заключенными, поскольку это ухудшало их трудоспособность. (Однако они также

продемонстрировали понимание позиции СС, согласно которой »этих людей можно

заставить работать только с помощью грубой силы« и что »без физического

наказания вы не сможете добиться успеха с этими людьми«.) Но, возможно, самая

важная жалоба заключалась в том, что »если поставки из Берлина [имели в виду это

Верховное командование] продолжали содержать в основном женщин, детей и

старых евреев, не видя возможности для лучшего распределения рабочей силы.« С

сентября 1942 года у И. Г. Фарбен был собственный концлагерь в Моновице.10

Сотрудничество между И. Г. Фарбеном и СС отходило от »традиционной

рабовладельческой экономики«, »где с рабами обращались как с капитальным

товаром, чтобы, заботясь о них, обеспечить как можно более высокую

производительность труда в течение нормальной жизни ". Для И. Г. заключенные

превратились в сырье, в человеческую руду, из которой систематически извлекали

минерал жизни. Когда из заключенных была выжата вся пригодная для

использования энергия, их перевезли в Биркенау, где СС поместили их в 219-й

корпус для утилизации.

немецкая военная экономика перерабатывала: золотые зубы для

Рейхсбанка, волосы для изготовления матрасов и жир для приготовления мыла.

Даже жалобы осужденных все еще использовались, чтобы побудить оставшихся

заключенных к более активным трудовым усилиям«11. Весь процесс соответствовал

официальной нацистской политике, применимой ко всем »антиобщественным

элементам« (включая заключенных Освенцима), а именно к буквальному

истреблению с помощью труда.12 Хотя И. Когда Г. Фарбен почувствовала

необходимость расширить свою больницу для заключенных в Моновице, было

издано постановление о том, что ни в коем случае там не должно находиться более

пяти процентов заключенных. И эти пять процентов (по мнению врачей) должны

были иметь возможность вернуться на свои рабочие места в течение двух недель, в

противном случае их отправляли в газовую камеру. (В записях И. Г. Фарбена это

эвфемистически означает »в Биркенау«.) Эти две недели имели большое значение,

потому что И. Г. Фарбен удалось разработать директивы, согласно которым по

истечении этого срока ей больше не нужно было выплачивать СС суточные

заключенным. И. Г. Фарбен, таким образом, функционировал как своего рода

»медицинская страховка« для того учреждения, которому, так сказать,

принадлежали рабы.13 После разработки и выполнения этих соглашений между И.

Г. Фарбеном и СС установились социальные контакты, они вместе ходили на охоту,

встречались в закусочных и тому подобное: »Еженедельный отчет [И. Г. Фарбена

Освенцима] за последнюю неделю 1941 года закончился радостной запиской о

рождественской вечеринке, устроенной И. Г. Фарбеном в Освенциме ". СС, в которой

участвовали представители ИГ, и которая закончилась пьянством«14. Можно

предположить, что врачи СС также участвовали в некоторых из этих братских

мероприятий. Зимой 1942 года приказ Леллинга об убийстве всех недееспособных

заключенных был распространен на больных заключенных, на выздоровление

которых потребовалось бы более четырех недель. Однако на практике это означало,

что никому не разрешалось болеть более двух-трех недель. А количество

заключенных в лазарете (то есть в главном лагере и в Биркенау, но не в Моновице,

где И. Г. Фарбен действовал еще более строго) не позволяло в течение лета семи

процентам от общего числа заключенных лагеря 220

превосходить. Зимой процент увеличился примерно до десяти.15 *

Больничный корпус был не только местом отбора, но и местом хранения записей об

убийствах. Выжившая полячка, выполнявшая канцелярские работы в здании

больницы, рассказывает: »У нас были файлы ... протокол смерти каждого человека -

когда машина смерти работала на полную мощность. Мы знали все.« В блоке, где

работала эта женщина, хранились документы на каждую заключенную-женщину в

лагере. Заключенные, ответственные за это, должны были вычеркнуть имена

женщин, предназначенных для крематория, и пометить их как »неуместные«.

Другими словами, лазарет и его книга, в которой все было записано, составили

заключительный этап проверки смерти Освенцима. Лазарет для заключенных был

автономным подразделением в лагере, подчинявшимся только участковому врачу,

лагерным врачам и их званиям санитаров, но не коменданту лагеря. Но командная

власть врача СС могла очень быстро иметь убийственные последствия, как сообщает

доктор Роберт Леви в статье, написанной позже: »21 января 1944 года в моем

хирургическом блоке из-за безотзывного решения врача СС Тило я потерял 96 из

100 своих пациентов за считанные мгновения16. Во Франкфуртском Освенциме

Процесс 1963/64 гг. Точно описал ход отбора в блоке лазарета: »В течение утра,

между 8 и 9 часами, в лагере появился лагерный врач СС [Фридрих Энтресс]. Сначала

он направился в кабинет врача в блоке 21. ... После оформления корреспонденции

лагерный врач вместе с. . . Клер направились в амбулаторное отделение в блоке 28.

Там он представил ожидающих . . . новых больных. Врач-заключенный указывал

каждому новому больному свой диагноз, который он обычно записывал в своих

учетных карточках, предназначенных для заключенных. Лагерный врач СС лишь

бегло осмотрел больных. Глядя на * Иногда также говорят о шести процентах.

Предположительно, этот показатель составлял от пяти до семи процентов, при этом

заключенные-врачи всегда стремились обойти это правило, тайно удерживая в

лазарете больше заключенных, чем было разрешено.221

По карточкам, которые ему вручал врач или санитар заключенного, он

определял, был ли недавно заболевший еврей или нет. Тогда он сразу решил, что

делать с задержанным дальше. Его решение было либо о госпитализации

заключенного в лагерь [возможно, после амбулаторного лечения], либо о

»специальном лечении«, то есть об умерщвлении вновь заболевшего фенолом.

Только еврейские заключенные назначались лагерным врачом для особого

обращения, и то в основном те, кто выглядел слабым [мусульманами] или имел

заболевание, которое, по мнению лагерного врача, не позволяло ожидать

скорейшего восстановления трудоспособности заключенного. . . . Иногда лагерный

врач доктор Энтресс помещал карточки представленных вновь заболевших в

соответствии с их »рекомендациями".Исследование« на разных кучах. Каждый

посвященный . . . знал, в какой куче находились учетные карточки заключенных,

предназначенных для особого обращения. . . . Многие не подозревали о своей

неминуемой смерти. . . . Другие рассчитывали на то, что их убьют. Потому что в

лагерь просочилась информация, несмотря на строжайшую секретность, что через

обвиняемого Клера заключенные будут убиты инъекциями фенола в блоке 20.

Таким образом, многие еврейские заключенные сообщали о болезни только в случае

крайней необходимости«17 Некоторые проводили различие между »большим« и

»маленьким« отбором в строительстве больниц. Для »меньших«, описанных выше,

врач кратко осмотрел блоки лазарета или провел несколько демонстраций

пациентам и отобрал некоторых из более слабых для инъекции фенола. При более

широком отборе все пациенты-заключенные, обычно обнаженные, предстали перед

лагерным врачом, который затем беглым взглядом определял, кто может остаться, а

кого следует убить. В этих крупных отборах могло участвовать двести или триста

заключенных, и через день или два после отбора заключенных загружали в

грузовики и отправляли в газовые камеры. Большое количество случаев заражения

больными, особенно после того, как разразилась лихорадка Ллека. 29 августа 1942

года состоялся самый печально известный из этих выборов. В штаммлагере чума

быстро распространилась, от нее пострадали такие сотрудники СС, как

заключенные, и возникла необходимость построить специальные бараки для тех,

кто предпочел заболеть. Решение о »ликвидации« этих пациентов, по-видимому,

пришло из Берлина, и Entress отобрала семьсот или восемьсот человек, включая

пациентов с острыми заболеваниями, подозреваемых и тех, кто находится в

процессе выздоровления от заболевания222

десять. Первоначально пострадавшим также были заключенные врачи и

сестры, но, по-видимому, им удалось уберечь их от этого путем определенных

переговоров.18 Доктор Ян В., ведущий польский врач-заключенный, назвал врачом

СС человека, который действует в соответствии с принципом, согласно которому

»человек может жить, только если он работает, но если он не работает, он должен

умереть«, и который вместе со своими помощниками »выполнял задачу: , , ускорить

эту смерть«. »Ходячие скелеты« врачи-заключенные присутствовали и наблюдали за

тем, как на самом деле происходил отбор в больничных корпусах. Уважаемая Люси

Адельсбергер, работавшая в переполненном еврейском блоке 1 женской больницы

Биркенау, описала сцену в лазарете: »Больные лежат на мешках с соломой,

свернувшись калачиком, один на другом, они не могут нормально лечь, не могут

вытянуть свои больные конечности.. Койки переполняются грязью и

экскрементами, мертвые и разлагающиеся прижимаются своими застывшими

телами к живым, которые в результате полностью оказываются в ловушке и вообще

не могут двигаться. Здесь представлены все лагерные болезни: туберкулез и диарея,

сыпь от глистов, отек от голода, когда скелет наполняется водой, чтобы заменить

исчезнувшие клеточные ткани, люди с кровавыми рубцами от ударов плетью, люди

с оторванными конечностями, обмороженные лжецы, с ранами от электрического

забора из колючей проволоки или от расстрелов СС. Все они терпят мучения, стонут,

голодны, хотят пить, дрожат от холода под своими тонкими одеялами и, тем не

менее, все еще борются за свою жалкую жизнь« 19 Врач-заключенный Александр О.,

получивший образование во Франции, описал соответствующую ситуацию с

мужчинами: * Еврейским заключенным было предписано лечиться у еврейских

врачей были и »арийские« заключенные из неевреев. Нацистские врачи по-разному

строго соблюдали это предписание, но, похоже, в женской больнице Биркенау оно

соблюдалось довольно строго.223

»В основном нам приходилось заботиться о евреях ... в > рекреационной

палате на первом этаже блока 20. Комната называлась »Комната диареи », и у нас

были пациенты, у большинства из которых были отеки нижних конечностей,

которые мы называли «общей слабостью". Почти у всех были язвы, язвы, которые не

заживали из-за отеков на ногах. И поэтому все эти пациенты, которых считали

больными, просто ждали своей очереди за газом«. Доктор О. далее рассказал, как

вскоре после прибытия в это отделение его коллега-заключенный озадачил его тем,

что при предстоящем отборе он настаивал на том, чтобы заключенные, при

необходимости даже избивали, сбивали с ног: как оказалось, это был единственный

способ спасти ей жизнь. После того, как два врача, за некоторыми исключениями,

спустили пациентов со своих платформ, начался отбор: »Осторожно, лагерный

врач!« Вошел молодой человек, хорошо сложенный, стройный, высокий, офицер СС, с

унтер-офицером на буксире. Их называли . . . ну, скажем, медицинский персонал, с

жезлом эскулапа . . . Все остальные - голые - предстают перед врачом, проходят мимо

него, выпятив грудь, в военной форме. . . . Кто не видел такой военной позы у

скелета, тот не знает, что такое унижение и Презрение. . . . Если скелет движется

медленно, медленно и наклоняется вперед, то скелет имеет нормальный вид, можно

даже сказать, приличный вид. Но эта процессия скелетов, идущих строевым шагом,

выставив грудь вперед, отведя плечи назад, стоя на месте - это ужасно, унизительно,

неописуемо. Ходит скелет, отеки на яичковых мешочках болтаются взад и вперед,

истощенные мошонки болтаются взад и вперед — такого не забывают.« Чтобы

врачи-заключенные не могли никого спасти за своей спиной, фанатичные и

особенно злобные врачи СС, такие как Фридрих Энтресс, изобрели так называемый

»отрицательный отбор«, как сказал мне один натуралист, переживший лагерь: »То

есть врач выбирал того, кто выглядел наиболее здоровым, чтобы обнаружить тех,

кто, которые были скрыты персоналом блока или для раскрытия других

мошеннических махинаций. Однако СС так и не удалось полностью пресечь такие

махинации. Энтресс не часто делал что-то подобное, но он это делал. Он был

единственным, кого я знаю, кто проводил отрицательный отбор« 224.

Как сообщил доктор Адельсбергер, даже при частичном частичном отборе

многие пациенты могли пострадать: »Примерно около десяти на осмотр приходит

лагерный врач. »Внимание! Еврейский блок с 683 пациентами сегодня Лагерный

врач уделяет много времени блоку, осматривая каждую пациентку индивидуально.

Тот, кто может идти, должен пройти мимо него. Для тех, кто недостаточно проворен,

у кого опухшие ступни или видимые раны, будет записан номер задержанного. За

короткий час было записано более 400 номеров. Когда лагерный врач выходит из

блока, воцаряется гробовая тишина. Более 400 человек знают, что через несколько

часов их переведут в другой блок, где, возможно, уже ждут многие сотни других . , ,

блок, расположенный в стороне от остальной части лагеря, доступ в который имеют

только носильщики трупов, потому что смерть, ожидающая в газовой камере, уже

принесла ему окончательный приговор. Печать запечатана. « 20 225

10. Социализация для убийства »Они [врачи СС] выполняли свою работу,

как человек, который ходит в офис и занимается своей профессией. Это были

джентльмены, которые приходили и уходили, которые контролировали и

контролировали, которые были расслаблены, иногда улыбались, иногда шутили, но

никогда не были несчастны. Если им это нравилось, они могли быть остроумными и

остроумными. У меня лично не сложилось впечатления, что то, что произошло, было

для них особенно близким или шокировало их. Так продолжалось годами. Не только

один день«. заключенный врач Фактически, все нацистские врачи Освенцима

отправили себя на отбор. Были различия только в том, как они это делали, и в их

отношении к тому, что они делали. Такое отношение могло варьироваться от

энтузиазма до амбивалентности, от нежелания до временного отказа и, по крайней

мере, в одном случае, до успешного сопротивления или, по крайней мере, успешного

избегания. Для большинства врачей СС отбор был просто работой — в некотором

роде неприятной, часто очень утомительной — и поводом для пьянства, как

сообщил доктор Карл К.: »Отбор был, по сути, тяжелым испытанием. А именно,

стоять там всю ночь. И это было не просто стоять там всю ночь. Другой день тоже

был испорчен, потому что ты был пьян. каждый раз. .., Так что в последнюю

половину ночи он уже наполовину опьянел, и, наконец, он пьян. [Это было во время

отбора,] что было выпито. .., Так много бутылок было подано на каждый отбор, и

каждый пил и выпивал с другим . , , вы не могли быть исключены из этого. И

результат был таков [так в оригинале!] - если прошло два, три часа, значит, у вас

есть, потом вы устали, а потом вы выпили еще больше«. * * По-своему врачи СС

также считали, что это их законное право - отношение, о котором сообщил Конрад

Моргену, который охранял 226-ю комнату охраны СС

Более того, для некоторых старых врачей СС отбор означал прогресс по

сравнению с предыдущими условиями в концентрационных лагерях: »В конце

концов, это были все старики, которые пережили гораздо худшие вещи раньше, чем

отбор. Так что личные убийства и тому подобное . . . [Это было сделано] неохотно,

[это было] неудобно, да. . . . очень старые, то есть те, кто - до того, как был введен

отбор - которые, таким образом, теперь стали свидетелями того, как люди просто

сходили с ума в лагерях и как заключенные между собой все еще убивали

крепиантов или убивали тех, у кого были подозрения на пятнистую лихорадку и все

такое прочее.* Для которых выбор был просто спасением — нельзя сказать, что

спасением, - но, во всяком случае, тем, что стало лучше. .., Он был систематизирован.

Другие, которые пришли позже и первыми увидели отбор, они, конечно, сначала

пострадали от этого, а потом это стало обычным делом. Как и любая другая рутина в

Освенциме. Среди врачей СС селекция вряд ли была предметом разговора: »Если и

говорили, то только о том, что кто-то чувствовал себя обойденным, если, например,

ему приходилось стоять одну ночь, или его меньше сменяли, или что-то в этом роде.

Адаптация: от постороннего до посвященного Один из ведущих летописцев лагеря,

выживший в Освенциме Герман Лангбейн, »с оговорками« выделил среди

нацистских врачей три »типа«: »Тот, кто осматривал в ходе: »В то время как обычно

караульные были обставлены по—спартански, здесь лежали эсэсовцы Кушетка и

дремлет, глядя перед собой остекленевшими глазами. Вместо письменного стола в

комнате стояла гостиничная плита, и четыре-пять молодых еврейок восточной

красоты пекли картофельные оладьи и кормили эсэсовцев, которых обслуживали,

как пашу. На мой испуганный вопросительный взгляд мой спутник [офицер СС]

только пожал плечами и сказал: > У этих людей была тяжелая ночь, им нужно было

подготовить несколько транспортов.

нонунгсаппарат неохотно помогал тем, кто тупо и упрямо выполнял все

приказы; и, наконец, тем, кто выполнял«прилежные обязанности" помимо приказов

об убийстве".2 Лангбейн имел в виду в основном отбор в лагере, за которым могли

хорошо наблюдать заключенные-врачи и другие заключенные (он сам был

секретарем участкового врача). Тем не менее, эти разные типы также

присутствовали при выборе на рампе - это проявлялось в привычках употребления

алкоголя, описанных выше, как и в общем »стиле рампы«. Другой выживший,

например, сопоставил стиль доктора Франца Лукаса со стилем доктора Йозефа

Менгеле. Обычно Лукаса считали неохотным участником, он [был] »прямолинейным

отцовским человеком, который тщательно отбирал по рампе медленными

движениями«, в то время как Менгеле действовал »элегантными и быстрыми

движениями«. В роскошном стиле Менгеле проявились идеологические убеждения и

черты характера, о которых я расскажу более подробно в главе 17. Более

осторожным поведением Лукаса был человек, который, по словам врачей

заключенных, »всегда был корректен по отношению к пациентам, [он] хорошо к нам

относился«. И: »Доктор. Лукас был человеком. Благодаря ему я вновь обрел веру в

немецкий народ«23. Его относительная мягкость по отношению к заключенным

неоднократно приводила к конфликтам с другими врачами и офицерами СС. И все же - Лукас тоже выбрал. Для врачей-заключенных и заключенных эти реальные

различия очень много значили для них. Для доктора Эрнста Б. они были не такими

большими, как казалось заключенным. Сам он был почитаем некоторыми

выжившими как редкость - врач СС-человек. однако Б. считал, что более критическое

и тревожное отношение к другим врачам СС было связано с их типично

авторитарным отношением к СС, доходя даже до того, что считал, что это было

нечто большее, чем о различном поведении у постели больного. В разговоре о нем

самом и его руководителе (которого боялись и которого избегали) доктор Б. провел

аналогию с двумя врачами, прибывающими в одно место с одинаковой медицинской

квалификацией. Однако даже если они оба будут использовать одни и те же

средства, ». , , по народному мнению, один будет хорошим врачом, а другой -

плохим«, 228

причем разница заключается просто в »личном обращении к пациенту«. В

условиях растущего давления с целью отбора большинство врачей СС в его глазах

претерпели необычайный индивидуально-психологический переход от нежелания к

принятию: »Вначале это было почти невыносимо. И после этого это было почти

рутиной. Вы можете сказать это только так.« Это изменение включало процесс

социализации с важным переходом от аутсайдера к новичку в Освенциме. Алкоголь

был здесь незаменим. Совместная выпивка, обильное питье, вечера в офицерском

клубе - все это привело к тому, что »таким образом, можно было совершенно

свободно [говорить] о самых интимных моментах, которые у вас были против или

за«. Были некоторые, ». . . так что они полностью осуждали все это, а не ... которые

говорили совершенно откровенно, что это свинство . . .. Доктор Б. описал эти

словесные вспышки «. . . как зависимость. Это было похоже на болезнь. Что [всегда] . ,

, об этом говорили «. Такой протест, выраженный в состоянии алкогольного

опьянения, не принес никаких негативных последствий — возможно, людей даже

поощряли к этому - и имел мало общего с реальным поведением и действиями ».. . .

будь вы прокляты или нет, на самом деле речь шла не столько об этом. . . этот факт,

да, был там . . . вы не можете быть против этого, не так ли . , , вы должны быть в

курсе. То есть массовое убийство было неизбежным »стихийным бедствием«, к

которому следовало приспособиться. от каждого ожидали адаптации. Для каждого

вновь прибывшего врача СС процедура повторялась: ». . . так было с каждым новым.

И один говорит: »Как ты вообще можешь делать что-то подобное . . . это

бесчеловечно . . . тогда общий ответ был: >Что такое? Как вы думаете, что лучше?<

Да, общий ответ, не правда ли, который все прояснил: >Что сейчас лучше? То ли он

валяется в дерьме, то ли взлетает на воздух на газе. < Таким образом, для

посвященного все было сделано«. Этот якобы человеческий аргумент, по мнению

доктора Б., сам по себе уже был подтверждением реальности Освенцима как основы

всего остальнаго229.

Он был прав, говоря о »посвященных«, поскольку отбор был »испытанием«

новичка, которому он должен был пройти, чтобы выйти из него в качестве

действующего посвященного Освенцима. И, проявляя сомнение и борясь с

сомнениями, пьяницы помогли опровергнуть моральные взгляды прежнего "я" в

пользу нового "я" Освенцима. Помимо простого смирения перед лицом этого

»естественного события«, от которого они не могли избежать, врачи психологически

переместились в ту реальность Освенцима, которую они так ощущали. »В тот

момент, когда вы были" инсайдером " [с помощью алкоголя], то есть через две

недели, три недели, вы больше не говорите об этих вещах . , , Это обсуждается ...

больше нет обсуждения. Все знают позицию каждого.« С сильным волнением доктор

Б. резюмировал крайность - и непостижимость - этого переходного процесса: »Когда

вы впервые видите отбор... Я говорю не о себе, я также говорю о совершенно

измученных эсэсовцах. Вы видите, когда отбираются дети и женщины. Тогда вы так

потрясены, что . , , вы не можете описать это. И через несколько недель к этому

можно привыкнуть [так в оригинале!]. И вы не можете этого сделать . , , никому не

объясняя. Но это то же самое явление, которое сейчас используется с террористами .

. . в террористическом братстве . . . Вы можете только испытать это . . . профессионал

может это зарегистрировать, но он не может это почувствовать. Но я думаю, что

смогу произвести на вас впечатление. Если вы . . . однажды пойдете на бойню, где

забивают животных. Это также часть запаха . , , не только тот факт, что они падают и

так далее. Вы, вероятно, не будете . , , стейк перестает быть вкусным. И если вы

будете делать это каждый день в течение двух недель, то ваш стейк будет таким же

вкусным, как и раньше.« Пример с бойни слишком уместен, но доктор Б. также

пытался найти объяснение и выразить свое ошеломленное безмолвие и

беспокойство по поводу этой психологической адаптации. Однако в то же время он

дал понять, что врачи хотели этой адаптации внутренне, исходя из огромного

желания не быть аутсайдером. Потому что в такой исключительной ситуации, по его

словам, невозможно вынести личную изоляцию, и 230

будет прилагать отчаянные усилия, »чтобы у кого-то был хоть какой-то

контакт« с другими. Первокурсницы искали такого контакта с мужчинами, с

которыми они могли бы общаться, основываясь на сопоставимых семейных

традициях и взглядах. Например, молодой врач, который только что поступил на

службу в СС, с большей вероятностью присоединился бы к другому молодому врачу

и новичку СС, чем к »бойцу старой гвардии«, который уже много лет жил в системе

концентрационных лагерей. Были общности между земляками (например,

неприязнь баварцев к пруссакам) и представителями одного и того же социального

класса или университетского прошлого. Иногда опытных врачей Освенцима

направляли к прибывающим неофитам в качестве наставников (к чему я еще

вернусь), потому что, возможно, соответствующие органы были вполне

осведомлены о конфликтах на раннем этапе адаптации. Оказание давления и

наставничество Несмотря на это, сверху постоянно оказывалось давление с целью

добиться максимального участия в отборах, особенно с весны 1944 года, когда

стоматологам и фармацевтам также было приказано выполнять вахтенные работы

на рампе. Один из этих стоматологов позже засвидетельствовал: »Однажды я пошел

к Виртсу и сказал ему, что в конце концов, это не работа стоматолога, поскольку

даже врач в принципе не может посмотреть на привлекательного человека, способен

ли он работать или нет. Но доктор Виртс ответил мне, что дело здесь в приказ«. (ср.

С. 461 f.) 3 Насколько известно, Виртс предпочитал убеждение угрозе, но

действительно решительный врач мог избежать выбора, не причинив вреда - однако

он должен был классифицировать свое нежелание как неумение, а не как дерзость.

Говорят, что некоторые унтер-офицеры упали в обморок во время дежурства на

рампе. В одном случае Виртс »вопил и кричал«, что на пятом году войны нельзя

было позволить себе такие душевные излияния, но тогда этим людям обычно

давали другие задания. Официальные точки зрения колебались; и о Вирте даже

говорят, что он получил отказ 231

один врач СС, проводивший отбор, прокомментировал это словами

»Наконец-то человек с характером«. Сказал он это так или нет, но он упорно

придерживался своего медицинского контроля за отбором. Доктор Б., Например,

сообщил, что во время трудностей, возникших из—за перевозок из Венгрии,

комендант лагеря обнаружил, что врачей недостаточно для проведения всех

необходимых отборов, и предложил вот почему некоторые из его собственных

людей ан - Вирт возражал против этого: ». . . тогда доктор сказал, >этого не

существует, это мое право.

Было не только слишком много транспорта для заводов, но и плохо

организованный транспорт, слишком мало места в карантинном отделении для

вновь прибывших, а иногда и газа было недостаточно. На эффективность сил

повлияло пьянство, но то же самое коснулось и врачей. Действительно, врачи очень

много пили, хотя только один, по словам доктора Б., считался алкоголиком, и даже

тот »... обладал такой строгой дисциплиной, что во время отбора, когда он проходил

службу, он не был полностью пьян. Это не так.« Итак, какими бы ни были

технические проблемы и человеческие слабости, можно сказать, что Освенцим

мобилизовал коллективное решение продолжать процесс газификации.

Психологическая дистанция Участие в отборе также усиливалось ощущением того,

что они не были первыми в иерархии ужасов. Доктор Б., например, подчеркнул, что

»другие вещи были намного хуже« — например, умирающие дети в цыганском

лагере, где 80 процентов заключенных умерли от голода, а некоторые из них

»неплохо справлялись могли жить«. »И постоянно, ежедневно и всегда иметь это

перед собой. Для этого потребовалось много времени. Пока с этим можно было жить.

Здесь, как и в других ситуациях, имело значение то, что вы могли видеть, могли

схватить: »Вы в основном исключали убийство. Это тоже было не то, что было так

сразу видно. Видны были так называемые музельмены. Видны были

изголодавшиеся. И проблема умирающих от голода, не так ли. Это была большая

проблема - и то, что угнетало еще больше.« Игнорируя это в некотором смысле,

врачи смогли дистанцироваться от убийства, за которым они сами активно

наблюдали. Той же цели это служило, когда они ссылались на то, что было для них

большим ужасом - лагеря для русских военнопленных и бывшие концлагеря :

»Странно было то, что говорили, что в Освенциме все лучше, чем где—либо еще. И

доктор Б. далее объяснил: »То, что Освенцим считаю таким особенным 233

печально известной силой являются именно газификационные сооружения,

не так ли. А они не такие . , , они были немного дальше, вот только запах

действительно улавливался «. Но к запаху, как он говорил раньше, привыкаешь.

Кроме того, были »гораздо более противоречивые« действия, которые вызывали

большие опасения у членов СС: ». . . методы гестапо, которое так добивалось

признаний, не соответствуют действительности. Так что это была значительно

большая доля . , , Там у вас было очень много запретов «. Защищенные от самого

убийства, врачи могли принять отбор как устоявшуюся установку, которая казалась

менее обременительной, чем другие, особенно жестокие задачи (например, сговор

врачей при пытках с целью получения признательных показаний) или немедленное

Противостояние с голодающими заключенными. Но можно взглянуть на это и с

другой стороны и увидеть, что отбор был настолько обременительным, настолько

сопряженным с чрезвычайным злом, что нацистские врачи приводили в действие

все возможные механизмы, чтобы избежать психологического осмысления своих

действий - применяли все формы психологического притупления и депривации (ср.

С. 527-536). Следовательно, доктор Б., который наблюдал за многими выборами, не

проводя их самостоятельно, мог сказать: »Итак, если бы я должен был сейчас

описать процесс отбора - практически невозможно. Поймите, потому что это был

чисто технический процесс, но я могу только всегда изображать множество

отдельных изображений, которых, конечно, нет ... Это были впечатления. Что

остается, так это только впечатления. И они часто бывают . , , не особенно жестокие.

Их нужно сначала вернуть себе . , , подойти «. Эта трудность в запоминании наводит

на мысль, что нацистские врачи никогда по-настоящему не осознавали свои

изначальные действия при проведении селекций с точки зрения чувств. Кроме того,

у врачей сложилось впечатление, что Освенцим морально отделен от остального

мира, что еще больше облегчило им отбор. Доктор Б. назвал это

»экстерриториальным в крайнем смысле этого слова«. И под этим он имел в виду не

географическую изоляцию концлагеря Освенцим, а его существование как анклава

странного зла, к которому правила нормального поведения не применялись. И

крайние противоречия Освенцима были частью его функции234.

Доктор Б., например, сообщил об ауре элиты и высокопрофессионального,

серьезного военного поведения, с одной стороны, и всепроникающей коррупции, с

другой. Это профессиональное военное поведение, исходящее как из СС, так и из

прусских традиций, требовало безупречной осанки и столь же безупречного

поведения, порядочности и такого самообладания, что казалось немыслимым

говорить о личных чувствах. Коррупция, в свою очередь, обнаруживалась в

открытых секретах, которыми все делились, что способствовало определенной

сплоченности: »У каждого отдельного эсэсовца было так много возможностей

совершить что-нибудь развращающее, что практически не было никого, у кого не

было бы грязи на теле. Все знали о каждом, что он делает что-то неправильное. Вот

почему ничего так и не появилось. И именно поэтому этот отряд коммандос СС

всегда так хорошо держался вместе — внешне.«Грязь на палке« означала сохранение

ценностей, собранных евреями перед их убийством, вместо того, чтобы отдавать их,

или обмен на золото или деньги с заключенными в обмен на льготы (в том числе с

участием врачей). Более того, по словам доктора Б., правила были таковы, что

»только в тот момент, когда он [врач СС] вступил в братство, это уже было

преступлением.« В создавшемся таким образом порочном круге противоречий и

незаконности любые меры по пресечению незаконных действий могли состоять

только из опять же незаконных действий: чтобы пресечь чрезмерную торговлю

продуктами питания и накопление золота коррумпированными эсэсовцами и капо,

нужно было использовать методы подкупа других руководителей. А поскольку в

этой атмосфере все процветало, было нелегко отделить факты от слухов, от

»уборной болтовни« (как выразился доктор Б. Это касалось и коменданта Рудольфа

Хесса. »Несомненно, самый неподкупный и самый правильный лагерфюрер из когда

либо существовавших. . . . И о котором - то есть под рукой - утверждалось, что у него

был роман с еврейкой, это неправда« * * Примечательно, что слухи были отчасти

верны (у Хесса был роман с женщиной Заключенный, с Элеонорой Ходис) и частично

ложной (она не была еврейкой); так что слух был более скандальным, чем правда.

Однако в 235 году Хесс должен

Продовольственное снабжение постоянно давало повод для коррупции.

Голодные пайки были еще более урезаны в различных случаях, так что выжить

обычному заключенному было практически невозможно. Так что все перешли на

»организацию«, как это называлось на жаргоне Освенцима: собрать достаточно

съестного, чтобы обеспечить себе и друзьям выживание. Эта форма коррупции была

спасительной, но, как сказал доктор Б., »все, кто выжил, жили за счет того, что один

отнял у другого.« Он не говорил о том, что эта коррупция, связанная с лихорадкой и

смертью, стала непреодолимой только благодаря политике СС, которую

практиковали руководители медицины и администрации. Они воспользовались

ситуацией, чтобы держать заключенных под контролем с помощью кнута и пряника,

часто совершая дополнительные бартерные сделки, в ходе которых набивали

собственные карманы. Однако вершиной коррупции стали массовые убийства,

вокруг которых фактически вращался весь лагерь. Поскольку этот процесс убийства

требовал участия большого числа заключенных, он работал лучше всего, когда

условия в лагере были достаточно терпимыми. Другими словами, что бы нацистские

врачи ни делали для поддержания здоровья заключенных - улучшение санитарных

условий в лагере, расширение медицинских услуг и их поддержка заключенным

врачам - служило не просто сохранению рабочей силы, но и механизму убийства. Это

была настоящая »грязь«, в которой они все »застряли«. Тем не менее, многие

нацистские врачи стремились повысить качество медицинской помощи - они

повсюду искали пригодное для использования оборудование, собирали его в своих

бараках, хотели лучше оборудовать операционные - но они продолжали

сталкиваться с тем, что доктор Б. назвал »барьером«, а именно с голодной смертью,

так что их медицинские работники не могли справиться с этой проблемой.

Структуры были частью »вымысла«. Даже если бы можно было »организовать«

достаточное количество жаропонижающих средств, чтобы пациенты какое-то время

оставались на жаре, от этого было мало пользы, »потому что просто не хватало базы,

потому что они голодали«. Или, мы хотели бы добавить, потому что, в конце концов,

та же самая кажущаяся неподкупность продолжает подвергаться сомнению: когда

Ходис забеременела, он попытался убить ее.4 236

Пациентов, которым сегодня помогли, завтра отправили в газовую камеру

или использовали для приведения в действие механизма убийства. Доктор Б. назвал

это »шизофренической ситуацией« — предполагаемыми усилиями по исцелению и

оказанию помощи, в то время как реальной задачей лагеря было массовое убийство.

Нацистские врачи, как сказал нам доктор Б., »жили как принцы«, потому что »все,

что так или иначе было связано с конкретной работой, так или иначе выполнялось

заключенными«. Эта княжеская жизнь была дополнительным стимулом для участия

в выборах, особенно потому, что в случае явного желания перевода альтернатива

означала бы русский фронт и, следовательно, острую опасность для жизни.

»Княжеская жизнь« проявлялась в элегантной внешности, особенно в глазах

заключенных (»Врачи СС были особенно хорошо одеты . . . джентльмены, ведущие

себя отстраненно и не прикасающиеся к заключенному«, - рассказывает врач

заключенных доктор Анри К.), и они были вездесущи в лагере (»Они нагнетали

обстановку ... в лазарете для заключенных . . . на отборе . . . на вокзале ... в

крематориях. .., Они были повсюду.«). Этим узаконителям не только »медицинских«

сортировочных убийств, но и медикализированных убийств в Освенциме помогала в

выполнении своей функции вера в то, что все евреи уже прокляты. То, что доктор

Магда В. сказала о Менгеле, в целом верно и в отношении врачей СС: »Он не

возражал [выбирать кого-то или нет], потому что он думал про себя, что рано или

поздно они все равно попадут [в газовую камеру]. Для него, я думаю, мы все равно

были уже мертвы. Другой выживший назвал весь процесс »просто спектаклем«:

сценической драмой, в которой »мы все были созданы для того, чтобы быть

убитыми. Вопрос был только в том, кто напился первым«. Правильная процедура

отбора имела для врача СС такое же значение, как карантинные меры и улучшение

общего медицинского обслуживания, и все это было сделано для сохранения

рабочей силы и предотвращения эпидемий. В этом контексте врач СС неизбежно не

мог видеть свою профессиональную функцию ни в убийстве, ни в исцелении в

одиночку, а в установлении необходимого баланса между ними. И это 237

Баланс гражданского исцеления и убийства был, по словам доктора Эрнста

Б., »проблемой« для врачей Освенцима. Как он далее объяснил, »очистка« бараков

(»Теперь мы все выбрасываем« — то есть всех в газовую камеру) из-за

возникновения сильной диареи могла рассматриваться с этой точки зрения как

»псевдоэтиологическая« и »псевдоидеальная« [так в оригинале!]. Он имел в виду,

что такое поведение в этой среде могло рассматриваться врачами как этическое и

идеалистическое действие, поскольку они считали своей задачей достижение такого

равновесия в лагере и стремились к его идеальному выполнению. Лингвистическое

сокрытие поддерживало этот самообман. Как объяснил нам доктор Джейкоб Р.,

конечно, было жестоко отправлять людей в газовые камеры, но врачи СС »никогда в

этом не признавались«: »Они назвали это >транспортировкой обратно в

[штаммлагер] гехем. Другой заключенный-врач описал, в какой степени этот

эвфемизм способствовал созданию всепроникающей атмосферы отрицания: »Я не

мог [доктор. Фриц] не проси Кляйна, >не отправляйте этого человека в газовую

камеру^ потому что я не знал, что он попал в газовую камеру. Это был секрет, вы

должны знать. Все это знали, но это был просто секрет. Если бы я спросил: >Доктор

Кляйн, почему вы хотите отправить этого человека в газовую камеру ?< , я полагаю,

он бы сказал: >Газовая камера? Что вы имеете в виду под этим?

в меньшей степени, с производительностью труда - не более чем хобби. И

все эти увлечения преследовали определенную цель, как считал д-р Б., а именно:

человек должен был найти для себя задачу, в которой он преуспел бы и, таким

образом, смог бы скрыть проблему Освенцима под ковром. Таким образом, занятия

медициной служили для того, чтобы избежать осознания собственного убийства и

смерти других. »Да, сама по себе больница в среде, где люди голодают, - это

противоречие в дополнении, не так ли. Вот куда убежали врачи ... в эту иллюзию«, -

сказал доктор Б. Для врачей СС ряд личных отношений также имел решающее

значение. Каждый врач старался хорошо ладить с членами СС в своей рамповой

команде. Затем были еще различные способы психологического удовлетворения от

контактов с врачами-заключенными (о чем будет рассказано ниже), и это привело,

как назвал это доктор Б., к »маленьким ячейкам общения. И из этих ячеек возникает

много-много маленьких островков человечности«. Какими бы ненадежными ни

были эти »островки человечности», они чувствовали, что «это принесло им особую

пользу, не так ли", и это помогло им не увидеть Освенцимское море убийственной

человечности. Идеология и »еврейская проблема« Очень важным для способности

проводить отбор было отношение врача к нацистской идеологии. Здесь все

сводилось к той ранней, фундаментальной привлекательности, которую обещание

возрождения Германии имело для большинства врачей, - узе, которая поддерживала

и удерживала их на протяжении всех оговорок и всех неудобств. » [Мы] . . . просто

смотрели на это [Освенцим] как на полностью процедурную вещь. [Но] В конце

концов, они не могли этого изменить, не так ли. Это похоже на то, как в условиях

демократии вы считаете многое плохим, но не меняете этого. Или вы все равно

продолжаете это делать. Потому что мы думаем, что демократия лучше.« На простом

языке это означает: даже при Освенциме нацизм был лучшим из всех возможных

миров239.

Каким бы странным это ни казалось, эти участники массовых убийств были

связаны с режимом, стоящим за этим убийством, тем, что доктор Б. назвал »общими

усилиями« и »сплоченным сообществом«, когда мы говорили о том, как он и другие

оценивали усилия нацистского движения по решению насущных национальных

проблем, ». . . . это вера. И эта вера, в конце концов, это СС. . . . И что вы можете

сделать с ... скажем так, практикующей верой во что угодно, особенно если это

делается в сообществе, не так ли; это, на мой взгляд, ключ «. И эта »вера« была для

нацистских врачей это прямая связь с их ощущением общности и общей цели в их

работе в Освенциме. Иудаизм был активной частью этой идеологии. С

индивидуальными различиями ». . . все врачи были абсолютно убеждены, что >

евреи - наше несчастье

Все слышали. И все это слушали. Потому что никто не верил, что это

практикуется в такой реальности . . . И вдруг вы сталкиваетесь с тем фактом, что то,

что раньше считалось . . . боже мой, за ... то есть за пропагандистскую болтовню, что

теперь это полностью, полностью, полностью ... что это не так, что это не так, что это

не так, что это не так, что это не так, что это не так, что это не так, что это не так, что

это не так, что это не так, что это не так, что это не так, что это не так, что это не так,

что это не так, что это не так. сухо и стратегически конкретно, то есть реализуется со

стопроцентной стратегией. Так что это особенно потрясло одного, не так ли. То, что

вы не предвидели . . . что вы говорите, что знали это. Вы ведь знали это, и теперь вы

внезапно сталкиваетесь с этим; вы действительно знали, или . , ,« Здесь шокирующая

конфронтация доктора с конкретной, буквальной реализацией идеи виктимизации

очевидна. Но я считаю, что этот отрывок также иллюстрирует широко

распространенный в то время в Германии отказ от восприятия темных сторон

нацистской правды, независимо от того, насколько обширны были доказательства

ее существования - форма психологической защиты, которая до сих пор сохраняется

сегодня, несмотря на то, что Германия знает самые мрачные из всех нацистских

реалий, и из-за ее знания о них., с нацистскими врачами находит. Врачи создали для

себя абсолютизированную нацистскую версию добра и зла как оправдание того, что

они видели и делали, и как отвлечение от психологической реальности. Эрнст Б.

высказал мнение: »Именно потому, что они были убеждены в правильности . , , или

фашистского, или нацистского миропонимания, и того коренного зла, которым

являются евреи в мире. . . или о фашистском или национал-социалистическом

миропонимании и о том коренном зле, которым являются евреи в мире. Именно

потому, что они были так убеждены в этом, они верили или были убеждены в том,

что евреи должны быть уничтожены именно экзистенциально, то есть абсолютно.

Даже когда »не все были за газификацию« и »обсуждалось множество теорий«, все

согласились с тем, что газификация представляет собой прогресс по сравнению с

предыдущими методами: »Основным аргументом в пользу газификации всегда было

то . , , [так в оригинале!], Что, как только кто-то пытался провести геттоизацию, это

всегда шло не так. Это никогда не длилось дольше одного-двух поколений. А потом

гетто - скажем так - просочилось. Это был главный аргумент в пользу газификации.

И против газификации, там сейчас были самые разные совершенно бессмысленные

спекуляции. С принудительной стерилизацией и так далее ... Там было очень много

теоретизирования« 241.

Во всех наших беседах доктор Б. ни разу прямо не ответил на один вопрос,

который я задавал ему снова и снова: были ли врачи едины во мнениях

относительно того, что евреев нужно убивать, или же по этому поводу существовало

единодушие и обсуждались только методологические вопросы. Я считаю, что

оставшаяся неясность, помимо отсутствия ответа на мой вопрос, имеет

психологическое значение. Из того, что сообщил доктор Б. и другие, можно сделать

вывод, что врачи Освенцима были убеждены в необходимости устранения того, что

они считали »еврейским элементом«. было бы отправить всех евреев на Мадагаскар,

вынудив большинство из них покинуть Германия, и сохранить лишь небольшое,

прочно укоренившееся меньшинство, которое затем должно было полностью

ассимилироваться, или убить всех до последнего человека. Придерживаясь этой

двусмысленности, врачи нашли дополнительный способ отвлечься от

психологической реальности решения о массовом убийстве и его исполнении.

Потому что, рассматривая все это как проблему, которую нужно было »решить«,

какими бы средствами она ни была, эта прагматическая цель могла стать ключевым

моментом. Термин »окончательное решение« служил обеим психологическим

целям: он означал массовое убийство без необходимости выслушивать или

чувствовать то же самое; и его целью было решение проблемы. Используя

наименьший общий знаменатель, а именно понимание необходимости решения

»еврейской проблемы«, врачи и другие нацисты пришли не только к признанию, но

и к предпочтению массового убийства, поскольку только оно одно обещало реальное

решение, тщательное очищение и окончательное решение. Карьерные заботы и

идеологические идеи объединились для взаимного подкрепления. С точки зрения

карьеры, на пребывание в Освенциме можно было смотреть с двух сторон: его

преимущество заключалось в вероятности официального признания, включая

повышение по службе, и будущего поощрения за выполнение тяжелой службы,

особенно с врачами, которые проявили себя усердными и способными. Освенцим

мало что мог предложить для непрерывного медицинского образования - важного

момента в карьере любого врача. Нацистские врачи не помнили, чтобы особенно

задумывались о своей клятве Гиппократа в Освенциме, и чувствовали, что 242

чувствуя себя — что неудивительно — неловко, когда они говорили со

мной об этом. Некоторые даже прямо говорили мне, что клятва верности Гитлеру,

которую они принесли в качестве офицеров СС, казалась им гораздо более реальной,

чем размытый ритуал, который проводился по окончании их медицинской школы

(ср. стр. 516). Клятва Гитлеру была обязательной, как я узнал от врача, который,

хотя долгое время был антинацистом, ближе к концу войны отказался слушать

радио Би-би-си из-за этой клятвы. (Именно для немцев клятву можно воспринимать

как абсолютную преданность принципу увековечивания, как связь личности с

трансцендентной моралью.) Однако доктор Лотти М. считала, что клятва

Гиппократа для немецких врачей все же всегда где-то присутствовала, что

противоречит непосредственным обязательствам и присяге на Гитлере лежал. И эта

заключенная-врач считала клятву Гиппократа, какой бы блеклой она ни была,

важным фактором в определенных ситуациях, например, когда нацистские врачи

требовали улучшения условий содержания заключенных или, например, когда

Кениг настаивал на том, что нельзя держать беременных женщин в лагере. *

Несмотря на все его участие в убийстве, остаточное влияние памяти о его целителе

самом себе, который когда-то принес клятву Гиппократа, - сделало врача СС »самым

слабым звеном в цепи«, как выразился один видный заключенный-нееврей и лидер

сопротивления. Но его клятва Гитлеру, в конце концов, спасла эту цепь от разрыва.

Шизофреническая ситуация: Допплунг Врач СС был глубоко вовлечен в великие

противоречия »шизофренической ситуации«, которая была ключом к пониманию

Освенцима для доктора Эрнста Б. Для меня это еще одно выражение

»экстерриториальности« - ощущения, что то, что здесь происходит, не в счет. Для

врачей суть этой шизофрении заключалась в мысли о том, чтобы выполнять

конструктивную медицинскую работу на »бойне«. Эрнст Б. также рассматривал

»раздвоение ситуации« между, с одной стороны, * беременными женщинами,

которых, по его мнению, следует выписать, как измерение, связанное с этой

шизофренией.243

Идеал великого Германского рейха, улучшающего мир, с особыми

»благословениями нацистов«, а с другой стороны (все еще не решаясь говорить о

массовых убийствах) ». , , другой, ситуация, когда там работали именно этими -

этими методами, не соответствует действительности«. Доктор Магда В. пала

жертвой жестокости и жестокости нацистов, и, с другой стороны, (он все еще не

решался говорить о массовых убийствах) ". , , с другой стороны, ситуация, когда там

работали именно этими - этими методами, не соответствует действительности".

Доктор Магда В. Изменения в поведении некоторых врачей при проведении

селекции: »Это был . . . другой человек . . . который делал другие вещи. Я говорю вам

... вы были шизоидом«. Она пыталась сказать, что это, казалось, были два разных

человека. Роде, например, был »беспокойным . . . вероятно . . . более громким или, во

всяком случае, более жестоким, знаете ли« на отборах, сказал он. Тадеуш С.

вспоминал, что Однажды Роде произвел выстрел в воздух, »увидев, как люди идут в

газовую камеру после того, как он отправил их туда«, из—за »гнева, пьянства и

страха - проблемы с совестью«. Тем не менее Роде »сделал то же самое, что и другие

[выбор]«. Существовали различия в поведении, которые зависели от отношения

отдельных врачей к отбору: Роде, по словам доктора В., »ненавидел их«, а Софф -

"ненавидел их". Кениг »был необычайно дисциплинирован, . , , считал это своим

долгом«; Менгеле »держался отстраненно ... как будто избавлялся от паразитов«, а

Кляйн »развлекался, как собака«. Тадеуш С. охарактеризовал Хорста Фишера и

Фридриха Энтресса как »худших убийц . . . с лицами, как у священников . . . но

ледяными«. Но внутренняя раздвоенность у большинства проявлялась в том, что

после отборов они сразу же исчезали, оставляя дела своим подчиненным (»Как

будто«, как выразился доктор В., »они сами... ничего не сделали«): так что это

означает быстрое удаление от места происшествия как средство доктор Питер Д.

прокомментировал это внутреннее разделение с доктором Хорстом Фишером

(который поддерживал работы Д. в области отоларингологии, носа и ушей): »Он вел

себя по-человечески. , , когда он был наедине со мной; [но что что касается выборов,]

он никогда не сожалел о том, что сделал«. Доктор Д. задавался вопросом, »как он мог

просто так продолжать это делать« [проводить выборы]. Чтобы справиться с

Освенцимом, нацистские врачи также вели двойную жизнь, что отражало их

психологический доппельгунг, в результате чего 244

усиленный. Таким образом, они проводили большую часть своего времени в

лагере (за исключением случайных поездок по окрестностям) и примерно каждые

два месяца уезжали на несколько дней в отпуск к своим женам и детям. Они остро

осознавали пропасть между этими двумя мирами. Жена, дети и родители стали

символом чистоты в отличие от грязи Освенцима. Эрнст Б., например, умудрялся

ездить домой на неделю каждые два или три месяца. Но он был категорически

против того, чтобы его жена когда-либо навещала его в Освенциме: »Я даже

представить себе не мог, чтобы моя жена могла заглянуть туда поближе и все такое.

Но, я даже не могу [сказать], это была такая большая защита. Вы этого не учли«. *

Доктор Б. обнаружил, что каждый врач СС обладал двумя радикально разными

психологическими установками: одна была основана на общепринятых ценностях,

образовании и происхождении »нормального человека«, другая - на этой

[нацистской Аушвицкой] идеологии с совершенно разными ценностями. Один раз

доминировало первое, затем снова второе, и ни в коем случае нельзя было знать,

ожидать ли того или другого, или сочетания того и другого. Только одна форма

раскола или двойничества может объяснить полярность жестокости и порядочности

у одного и того же врача СС. Кляйн, по-видимому, является лучшим примером здесь.

Доктор Магда В. считала этого жестокого и фанатичного расиста глубоко

лицемерным, просто »плохим человеком«, а Ольга Ленгьель, другой врач

заключенный, - »одним из ярых фанатиков«, осуществлявших нацистский проект

уничтожения. И все же именно она назвала его человеком, который также проявляет

доброту * Были исключения: семья Рудольфа Хесса жила в Освенциме так же, как

жены и семьи других командиров. Что касается врачей, то семья доктора Виртса

какое-то время находилась там, а также жены или семьи некоторых других врачей,

которые время от времени проживали в Освенциме на краткосрочной основе. Но

даже тогда мужчины, похоже, поддерживали разделение между миром Освенцима и

своей семейной жизнью по соседству (см. стр. 369 f). Офицеры СС также имели

возможность вступать в социальные и сексуальные контакты с немецкими

женщинами, в основном гражданскими женщинами, работавшими в окрестностях

лагеря или в самом лагере в офисах, 245

мог, например, принося ей лекарства для ее пациентов и защищая ее от

грубых эсэсовцев (ср. стр. 261); он был, по словам Ленгьеля, »единственным немцем

в Освенциме, который никогда не кричал« 6. У другого заключенного был не менее

удивительно положительный опыт общения с Кляйном: во время прогулки по

лагерю этот человек проявил весьма необычную и опасную инициативу - подошел к

врачу СС и попросил его вернуть его жену, которая работала медсестрой на складе, в

их старый медицинский блок, потому что пыль и Опилки заставляли ее беспрерывно

кашлять. Вместо того, чтобы сказать: »Уходи с мужчиной«, как все ожидали, Кляйн

оказал ему услугу. »Эти вещи так переплетены, - сказал этот выживший, - убийство и

уничтожение, с одной стороны, а затем эти очень маленькие вещи, когда, опять же,

все могло быть совсем по-другому.« А затем он задумчиво сказал: »Если я скажу это

сейчас, спустя тридцать пять лет, то мне будет интересно, как это было возможно? . .

. Что можно было проникнуть к этому Богу и заставить человека . . . который

организовал уничтожение тысяч заключенных . . . проявить интерес к одному

заключенному и спасти его. .., В человеческой природе есть вещи, которых не

понимает даже опытный аналитик. , , Этот раскол ... он может быть таким хрупким. . .

. Возможно, в этих маленьких положительных моментах проявились — при Кляйне

было что-то вроде медицинской традиции. Но в целом я считаю, что они больше не

были врачами. Они были офицерами СС. В этих вещах дух отряда в тысячу раз

сильнее индивидуального духа«. Этот человек сообщил, что Кляйн действовал в

основном в связи с коллективным духом СС, или тем, что я называю »я Освенцима«,

но что ему также было доступно гуманное измерение "я", которое в определенные

моменты это могло проявиться. Существование этого гуманного элемента, по

видимому, даже способствовало жестокости Кляйна и других нацистских врачей.

Например, если бы они позволили беременным женщинам выйти с обещанием

удвоить рацион питания - чтобы на следующий день отправить тех, кто тоже это

сделал, в газовую камеру, - согласно 246

возможно, намек на »лечебное действие« (улучшение питания беременных

женщин) способствовал их психологическому принятию этого вопиющего

лицемерия. Во время моих бесед с доктором Лотти М. последняя попросила меня

изучить некоторые вопросы, связанные с нацистскими врачами: в какой степени

они рассматривали весь Освенцим как »эксперимент на то, сколько человек может

выдержать«? В какой степени они смогли осознать »иррациональность . , , расовой

теории«? С какого момента вы »боялись конца«? Но их наибольший интерес

представлял вопрос о »разделенной верности«, о противоречивых клятвах, которые

были даны, о контрастах между убийственной жестокостью и сиюминутной

добротой, которые врачи СС, казалось, постоянно демонстрировали во время своего

пребывания в Освенциме. Потому что раскол казался неразрешимым. Это

существовало как часть всеобъемлющего психологического равновесия, которое

позволяло врачу СС выполнять свою смертельную работу. Он был интегрирован в

огромную, жестокую, высокофункциональную систему. Вот почему доктор Анри К.

мудро настаивал на том, чтобы я сосредоточился на отношении нацистских врачей к

этой системе, а не на печально известном человеке, таком как Менгеле: »На нас

произвело впечатление коллективное стремление в Освенциме. Это был не один, а

их было много. И тревожило то, что это было не что—то страстное, а то, что все было

очень спокойно и обдуманно - в Освенциме не было ничего эмоционального«.

Доктор Джейкоб Р., говоря о постоянном функционировании нацистских врачей,

подчеркнул, что »это вопрос власти — иметь возможность осуществлять

неконтролируемую власть над кем-то другим«, Доктор Тадеуш С. процитировал

доктора Фишера за злостное использование этой власти: »Мы [нацисты] зашли так

далеко, что теперь уже не можем вернуться«. Здесь есть два возможных

последствия: моральное, что зло больше нельзя было уничтожить, и

психологическое, которое заставляло человека продолжать выпускать Фабрику

Смерти после того, как она производила так долго. Психологический аргумент здесь

заключается в том, что мерзости порождают мерзость: продолжение убийства

становится психологической необходимостью, чтобы оправдать это убийство и

рассматривать его как нечто отличное от того, чем оно является.247

Жизнь с этим расколом и душевным притуплением также проявилась в том,

что доктор С. считает более поздней позицией нацистских врачей: »О, они все еще

живут по всему миру. У них нет моральных проблем. Они просто несчастны, что

проиграли войну.« Эти последние замечания врачей-заключенных позволяют

сделать вывод, что коллективный процесс медикализированного убийства как

психологически, так и технически увековечивал себя и что нацистские врачи нашли

способ включиться в этот процесс - раскол, о котором я говорил, - таким образом,

чтобы их внутреннее дистанцирование позволяло им как тогда, так и сейчас свести

к минимуму их психологический дискомфорт и чувство ответственности.248

11. Врачи—заключенные: агония отбора »Они обращались со мной почти

как с человеком, но реальность лагеря была всегда«. Врач-заключенный Для врачей

заключенных действовать в качестве целителей было столь же героично, сколь и

парадоксально: героично в борьбе с бурным потоком убийц в Освенциме и

парадоксально, потому что в этом они зависели от тех, кто поменял исцеление на

убийство — нацистских врачей. И прежде чем врачи-заключенные в Освенциме

смогли стать целителями, им пришлось сначала справиться с трудной задачей

физического и психологического выживания. Только с зимы 1942 года

заключенным-врачам в большем количестве разрешили работать в больничных

зданиях, хотя часто сначала в качестве медсестры или медсестры, а не врача. К тому

времени о больных почти полностью забывали: у горстки врачей-заключенных (в

основном поляков, а в женском лагере - немецких и чешских еврейок) практически

не было лекарств или вариантов лечения для подавляющего числа умирающих

пациентов. Кроме того, пациенты также становились жертвами совершенно

необразованных с медицинской точки зрения эсэсовцев и заключенных капо,

которые, часто садистски, покушались на них с медицинской точки зрения.

(Например, один печально известный бывший слесарь хвастался, что перенес

многочисленные ампутации.) Террор и привилегии С конца 1942 или начала 1943

года прибывающим еврейским врачам не только разрешалось продолжать жить; их

даже сделали привилегированными заключенными. К тому времени, когда они

были назначены практикующими врачами, многие из них, как и все заключенные,

подверглись убийствам, жестокости и вопиющим унижениям, иногда даже 249

более интенсивный, чем обычно. Доктор Александр О., например, рассказал

мне, как он вместе с примерно двенадцатью другими членами рабочей группы,

которая должна была выполнять работы по прерыванию беременности, подошел к

большой яме, которая служила для прерывания беременности и была заполнена

фекалиями: »Для нас, врачей, было честью опорожнить эту огромную яму, которая

Снести сортир и привести все в порядок, но в стиле склада - то есть не с помощью

инструментов-черпалок, а нашими руками.« Среди улучшений, внесенных Эдуардом

Виртсом, новым участковым врачом, было практическое использование как

политических заключенных, некоторые из которых уже имели медицинский опыт в

Дахау или других лагерях, так и людей СС, прошедших медицинскую подготовку:

ЦУР (ранги санитарной службы), и среди них дезинфекторов, которые были обучены

как исцелять, так и убивать. Для борьбы с эпидемиями примерно в то же время в

Освенцим прибыл Институт гигиены (см. стр. 350-353); там работали опытные

врачи для заключенных - »очень много известных профессоров из Праги и

Будапешта и. . . повсюду, из Польши . . .«, как сказал мне врач СС Эрнст Б.. Однако

большинство врачей-заключенных работали в лазаретах для заключенных, где они

подвергались большему риску быть втянутыми в отбор под контролем врачей СС.

Работа врачом, особенно врачом-евреем, могла внезапно превратить подонка

Освенцима в привилегированного человека. Доктор Майкл З., который два месяца

возил землю туда-сюда в своей куртке, был переведен в новый блок, а именно в блок

для »знаменитостей« и капо. Когда он заболел пятнистой лихорадкой, коллега

какое-то время защищал его от отбора. И когда этого больше не было, и он уже »ехал

на грузовике в газовую камеру«, его спас польский блокбастер, которого он однажды

лечил раньше. Наконец, как заключенный врач, вы также могли активно

действовать, чтобы спасти свою жизнь или жизнь других: иногда вас помещали туда,

где ситуация была лучше или менее опасной, где вы могли воспользоваться любыми

отношениями, получить доступ к питанию в больничном блоке или даже изменить

документы. . Врачи СС оказывали большое давление, чтобы отправить врачей

заключенных в 250-ю больницу.

чтобы задействовать всю складскую систему, потому что они нуждались в

них во многих областях. Например, почти только заключенные врачи имели прямой

контакт с пациентами (особенно при пятнистой лихорадке), и они были необходимы

для того, чтобы держать эпидемии в лагере под контролем. Как объяснил Эрнст Б.:

»Раньше метод заключался в том, что если в районе вспыхивала эпидемия, его

закрывали, и все заключенные отравлялись газом. А потом была проведена

дезинфекция, и тогда появилась надежда, что это пройдет. И, конечно же,

заключенные [врачи] препятствовали этому . , , всеми средствами препятствовали

тому, чтобы какой-либо врач СС видел, что там была болезнь, была чума «. Врачей

заключенных в основном просили и использовали, потому что врачи СС должны

были поддерживать медицинскую работу в лагере. Кроме того, многие из них

говорили по-немецки, и их знания были в целом полезны для отчетов и

документации, которые, часто сфальсифицированные, часто были более важными,

чем само лечение. Иногда их использование также зависело просто от ловкости и

чистоты. Например, доктор Бруно Вебер, главный врач гигиенического института,

проверил заключенного на его способность делать графические рисунки. Этот

заключенный был доведен почти до совершенства воспоминаниями о »молодом

французе«, который подвергся аналогичным испытаниям и »сделал несколько

нечеткий рисунок с пятнами от ластика«, а через несколько месяцев стал одним из

муслимов1. Вероятно, наиболее заметной вербовкой была Ванда Дж., чьи навыки в

качестве Во время пребывания в заключении в различных лагерях ее узнали

гинеколог и организатор больниц, что привело к визиту Энно Леллинга, главного

врача К.Л. из Берлина. Леллинг объяснила ей, что в соответствии с беспрецедентным

соглашением ее отправят в Освенцим, ей не будут сбривать волосы и у нее не будет

вытатуирована цифра на руке (на самом деле ей дали арийский номер, а не

еврейский). Оказалось, что для оказания медицинской помощи женщинам из

печально известного блока 10 (экспериментального блока) понадобился доктор Дж.

Потому что фактическая медицинская работа в Освенциме - 251

Лечение больных заключенных - было неразрывно связано с отбором,

врачи СС также неизбежно ставили врачей-заключенных, по крайней мере, на грань

второго, через первое. Таким образом, врачи СС стремились избежать признания

собственной вины, максимально приближая врачей-заключенных к самому

грязному из всех медицинских действий. По мере того, как они могли заклеймить то,

чем они управляли, их собственное пятно позора для них исчезало. Таким образом,

они смогли стереть различия между виктимизатором и жертвой, между врачом

надзирателем и врачом-заключенным, по крайней мере, для самих себя. Когда мы

говорили об этих вещах, доктор Б. еще раз выразил свою убежденность в том, что все

те, кто пережил Освенцим, жили за счет того, что было отнято у других.

Заключенные-врачи полностью осознавали важность своей профессии для своего

выживания: »Если бы я не занимался строительством больниц [как врач], я бы тоже

был мертв«, или »Для меня быть врачом было спасением жизни«, или »Мы выжили

благодаря нашей профессии«. Врач-заключенный рассказал, как это выглядело

конкретно: »Хлеб был ... основной валютой, символом власти и статуса .. . Я знал, что

как врач-санитар я принадлежу к высшему среднему классу лагерного общества: чем

более сытым я выглядел, тем выше, казалось, был мой авторитет. Как член

[медицинского] персонала, мне давали двойной рацион супа и иногда добавляли

немного хлеба. Было важно соблюсти свои силы. Мне удалось последовать примеру

моей старшей коллеги и немного поспать в углу после обеда« 2 Один из способов, с

помощью которого заключенные-врачи могли справиться с этой потенциальной

виной по отношению к другим, - это помочь им. В том, что делали заключенные

врачи, был ряд парадоксов. Многие из тех, кто тесно сотрудничал с СС и, казалось,

активно участвовал в отборе, на самом деле использовали свое положение, чтобы

спасти как можно больше людей. И те, кто тогда, да и позже, были категорически

против любого сотрудничества с СС, имели свои собственные формы адаптации, в

которых также каким-то образом сотрудничали. Окончательный парадокс

исцеления и убийства, в котором 252

Заключенным врачам, где-то в глубине их сознания было осознание того,

что одновременно с улучшением вариантов лечения (за счет общего улучшения

условий жизни и медицинского обслуживания в Освенциме) газовые камеры и

крематории достигли максимума своего функционирования. Доктор Эрнст Б.

сообщил с точки зрения врача СС, который сам пользовался помощью заключенного

врача в »улучшении условий жизни и медицинского обслуживания в Освенциме",

что "газовые камеры и крематории достигли максимума своей функциональности".

Доктор Эрнст Б. сообщил с точки зрения врача СС, что помощь врача-заключенного

"и удерживая для работы менее слабых): »Лично он не лечил никого, вообще никого,

но все это делают лагерные врачи. Итак, как он должен знать о себе . , , что он

правильно выбирает.« Врач СС, который »облегчил себе задачу«, сказал бы тогда

старшему врачу-заключенному: »Мне нужен список из 100 человек на завтра«. Врач

заключенный колебался, поэтому врач СС попросил его передать это требование

коллеге или найти для себя того, от кого он пообещал бы больше. »У него есть

хороший список . . . где он может сказать после, когда они придут туда, >это

действительно все худшие, ну, это сработало, я тоже сделаю это в следующий раз<.

имеет="" он=""=""плохой="" список="" тогда="" говорит="">в следующий раз я

сделаю это сам<. один="" другой=""тип="" из=""врача СС=""

который=""ответственный ="" СС-идеологический="" абсолютный=""

фиксированный="" б.="" видел=" себя="" умер="" документы="" кому="" лежать=""

пациенты="" принимать="" и="" сделал="" целое=""вещь="" сам.="" но="" я=""

этот=""="догнал="" совет="" h="" физическое="" состояние="".="" особенно="" j=""

му="" опытный="" как=""ГЭФ=""больничные здания="" были.=" один=""чешский=""

вспомнил="" за="" пример="" благодарен="" первый="" мужчина=""ей=""

в="Освенциме="" дали="" имел="" из="" лазарета="способ=" сообщил=" два =""

формы="=" самоубийства="" в=" лагерь=" забор="" к=" бежать="" или="

добровольно="" идти="" противоположность="" для этого="" было="" это=" f=""

один="" идеальный="" там="" для="" работы="" быть классифицированным="":=""

легче="" служба="" одному="" дайте="" вместо=""жить в данный момент="" ку=""

драу="" больше="" продукты питания="" потенциальные="" влиятельные=""

работающие="" пытались="" помочь="" одновременно="" их="" собственные=""

позиция="" st="" как="" медицинское="" оборудование="" затем="" v=""/>

привилегированным заключенным вся эта ситуация могла показаться

настолько несостоятельной, что некоторые врачи-заключенные »придерживались

точки зрения, что если отбор будет сделан правильно, то для пострадавших будет

лучше, чем если они будут голодать в лагере, не правда ли«, как объяснил д-р Б.

Также принимая во внимание личную заинтересованность в таком заявлении

одного врача СС - самоотверженно работавшего врача-заключенного доктора Лотти

М. подтвердила суть этого заявления: »Вы видели, как они прибыли. . . . Очередь

проходила мимо нашего лагеря, лазарета], . . . и я сказал [себе], >О, как вы думаете,

они попадут в лагерь или в газовую камеру? Когда они попадают в лагерь, как

ужасно. Ни кроватей, ни простыней, ни еды, вообще ничего. Это будет все больше и

больше.< Вы понимаете? Линд мы просто не могли этого вынести. Мы всегда

говорили, >О, если мы сможем сохранить наши [текущие цифры], . , тогда все в

порядке. Но еще один - это уже слишком много для нас.< И поэтому была надежда,

что они не придут сюда, хотя знали, что если они этого не сделают ... не было

никакой альтернативы, кроме газовой камеры. . . . И я говорю, что это большая

проблема [в контексте последующих] . . . Чувство вины. « Здесь женщина

значительной открытости и порядочности сделала личное признание. То, что

заключенные-врачи могли испытывать эту двойственность, служило для врачей СС

большим признанием их собственного глубокого разобщения. Дилеммы Но

проблема заключалась в том, что, как выразился доктор Джейкоб Р., »стать частью

системы - это было самое худшее в ней«. Преисполненный решимости помогать

людям, он с характерной грустью и честностью »рассказал мне о том, что

преследовало меня все это время - о чем я никогда не говорил . , , отбор . . .

заключенных . . . которые больше не могли работать«. Он описал, как некоторые

пациенты все еще оставались слабыми даже после нескольких дней пребывания в

палате: »Рано или поздно они [были бы] признаны [недееспособными] - и мы не

могли помочь. Итак, вот как вы попали в газовую камеру - под контролем 254

[выбран] врачами СС. Но мы приняли решение, кого мы покажем ему [врачу

СС].« Дилемма, стоящая перед врачами-заключенными, заключалась (по словам

доктора Р.) в том, в какой степени стать частью системы, в какой степени

сотрудничать в отборе. Когда врачи СС требовали список пациентов, врачи

заключенные часто спорили друг с другом, пытаясь прийти к общей позиции - чаще

всего это был компромисс, при котором они соглашались на ограниченное

сотрудничество (перечисление заведомо безнадежных случаев) и в то же время

прилагали усилия для спасения тех, кого могли спасти. У них тоже были разногласия

друг с другом, и, по словам доктора Лотти М., было трудно обсуждать их открыто,

потому что из этого выходили только боль, конфликт и взаимный гнев. Таким

образом, нацистские правители поставили врачей-заключенных перед моральной

дилеммой, которая должна была привести к чувству вины, независимо от того, как

ее пытались разрешить: спасти жизни можно было только в том случае, если они

способствовали избирательной политике Освенцима; этого можно было избежать

только в том случае, если, с другой стороны, они способствовали возможности,

предоставляемые собственным положением для спасения жизней, не

использовались. Врачи-заключенные использовали свои связи с врачами СС для

любых уловок, которые только можно было придумать, чтобы спасти людей от

отбора. Были также дружеские отношения, например, с некоторыми унтер

офицерами SDG, некоторые из которых были студентами-медиками или

богословами. Заключенный врач рассказал об одном, которого считали особенно

порядочным, который сообщил им, стиснув зубы, что »они вернутся завтра [для

отбора]«. Других можно было подкупить, и просьбы об их спасительной помощи в

манипулировании числами сопровождались осторожными приписками. Доктор

Анри К. подчеркнул важность юмора. Он рассказал о пожилом дантисте,

французском еврее, который »постоянно шутил, смеялся и рассказывал нам

истории: я сказал себе, >что он совершенно сумасшедший« Однако, оглядываясь

назад, он знает, что дантист помогал заключенным »своими историями«, потому что

он понимал, что это может быть разоблачающей альтернативой - какой бы

нереальной она ни казалась - превращать ее в ужасную действительность255.

Море смерти, в котором жили заключенные врачи, не может быть

достаточно освещено. К постоянному отбору добавились, особенно в первый период,

призывы к штрафам в больничных палатах, когда каждый, независимо от того,

насколько он болен, должен был подойти к блоку и либо встать, либо, если это уже

невозможно, лечь на пол. Даже в холодную погоду на них было только нижнее белье,

и иногда их обливали холодной водой, что часто приводило к летальному исходу.

Нужно было притвориться, что жизнь просто продолжается: »Странно, как все знали

о постоянно присутствующей близости смерти, но все же не знали« 3. Помимо

повседневной рутины, разговоры вращались вокруг того, что все будут »проходить

через камин«. Даже когда они решили вступить в борьбу за жизнь, врачи

заключенные, такие как Герда Н., »считали, что смертный приговор касается всех

нас. , , [будь то] сегодня или завтра«. В дополнение к отбору, заключенные-врачи в

определенной степени участвовали в своего рода собственной сортировке.

Например, когда ЯнвУ, молодому польскому врачу, удалось получить ограниченное

количество бесценного лекарства от пятнистой лихорадки через свои подпольные

контакты, он не просто распространял лекарство под девизом »Кто первый, тот

первым и лечит«. Заключенные, которых он считал слишком слабыми, или те, кто

был слишком стар и немощен (то есть именно те люди, которым при нормальных

обстоятельствах дали бы лекарство), ничего не получали. Вместо этого он выбрал

»людей, которые были молоды и которым действительно можно было помочь«.

Кроме того, доктор В. предпочитал »своих знакомых«, под которыми он

подразумевал польских политических заключенных, каковыми он сам и был:

»Школьный друг из Кракова мне гораздо ближе, чем голландский еврей, которого я

видел впервые в жизни«. Другой врач, голландский еврей, переехал в Краков. также

и его собственные люди впереди. Он рассказал, что дал все двадцать таблеток

сульфаниламида, которые у него были, мужчине с рожистым воспалением (язвенной

болезнью) и использовал их, чтобы вылечить хотя бы одну. И все же он добавил:

»Конечно, этот человек был голландцем. Это облегчило жизнь мне и ему. Мы смогли

поговорить друг с другом и понять друг друга. Был бы он поляком, я не знаю.«

Помимо вопроса о принадлежности к группе, существовал постоянный моральный и

медицинский вопрос о том, следует ли включать двадцать 256

или дать тридцать таблеток сульфаниламида или другое лекарство десяти

людям и использовать запасы безрезультатно за один день, будь то разделение их

между двумя или тремя людьми, которые затем, возможно, получали полную

суточную дозу, и ничего больше после этого, или если вы просто зарезервировали их

для одного человека, который затем будет получать целевое лечение в течение

необходимого периода времени мог стать. »Это была дилемма врачей . , , каждый

день«, как сказал доктор Эрих Дж. Было как минимум три ситуации, когда врачи—

заключенные считали необходимым участвовать в убийствах: во-первых, убийство

капо из больничных блоков, которые избивали или убивали других заключенных,

как сообщил доктор Фейкиэль (стр. также стр. 217 f). Смерть этих капо спасла

бесчисленное количество жизней - тем не менее, это было убийство: никого обычно

один из руководителей сопротивления или целая группа сопротивления должны

были решить, что капо »опасен«, и договориться с другими о его убийстве; кто-то

должен был совершить это действие, чаще всего это были совместные действия

заключенного-врача и других заключенных, работавших в лазарете.* Во-вторых,

были ситуации, когда врачи-заключенные считали, что некоторых пациентов нужно

убить. В своей книге, озаглавленной »Признание«, доктор Эхе Коэн (он отвечал за

»психиатрическую больницу«) рассказывает, как один из его пациентов сбежал в

лагерь и вызвал там беспорядки, что побудило коменданта предупредить, чтобы

подобные вещи больше не повторялись. Реакция Коэна, которой поделился друг

заключенного, заключалась в том, что они »все были за газовую камеру«, если им не

удавалось сохранить спокойствие в палате. А поскольку этого пациента было

чрезвычайно трудно контролировать, друг противопоставил доктору жертву »600

человек - один псих!«. Двое мужчин убили пациента передозировкой инсулина, и

позже Коэн написал: »В тот раз я . . . да, я нарушил этическое правило, согласно

которому врач должен не убивать людей, а помогать им в * В Освенциме было

организованное сопротивление, наиболее значимой группой которого были

коммунисты. 257

Поддерживать жизнь, исцелять их, помогать им. И ... это всегда первый шаг,

который имеет значение. Потому что через несколько недель это случилось снова.

Но к тому времени у меня уже было гораздо меньше сомнений в том, чтобы

подняться наверх и сказать В., , , »Опять то же самое. Мы должны сделать это снова.

снимает с меня напряжение. Я все еще вижу, как дети выходят из утробы

своих матерей. Я чувствую их теплые маленькие тела в своих руках. Я удивляюсь, на

какую глубину эти немцы могли заставить нас спуститься!« И кого бы не

преследовало ее ужасное дополнение: »И так немцам удавалось даже делать из нас

убийц.« 6 В своей »Исповеди« доктор Коэн выразил это в более общем плане:

»Будучи студентом, будучи врачом, . , , у тебя на уме были совершенно разные вещи«

7 259.

12. Заключенные-врачи: борьба за исцеление »Однажды я сломал шприц. Я

был как парализованный. Сломать шприц было намного хуже, чем убить человека.

Она была более ценной, чем человеческая жизнь.« Врач—заключенный »Мы

гордимся — я горжусь этим - тем, что нам удалось сохранить нашу человечность . , ,

Я думаю, что в то время мы оставались врачами, несмотря ни на что.« Заключенный

врач »На каком-то коллегиальном уровне« Стремление заключенных-врачей к

исцелению, несмотря ни на что, сохранялось впечатляющим образом. Но это

побуждение связало их с врачами СС и привело к странным, противоречивым, но все

же важным отношениям между двумя группами. Как сказал мне врач СС доктор

Эрнст Б., »братание« с заключенными в Освенциме было строго запрещено. »Но, -

добавил он, - это психологический факт, что люди не могут жить вместе, не вступая

в братство.« Такое сосуществование в данном случае означало, что нужно было

сотрудничать, по крайней мере, для достижения каких-то общих целей. »Врачи, -

говорит доктор Б., - хотели иметь больше больничных корпусов, другие говорили,

что нужно меньше и больше ограничивать, не так ли.« Какими бы ни были

непримиримые взгляды врачей СС на это, стремление к большему количеству

лазаретов и фактическому исцелению соответствовало их представлениям о себе

как о врачах даже тогда, когда эти идеи стали совместимы с официальной

политикой. И были случаи, когда они выступали против комендатуры вместе с

заключенными врачами. Ольга Ленгьель сообщила, что доктор Фриц Кляйн

подружился с ней из-за их общего румынского языка и трансильванского

происхождения, и они были против 260

заведомо жестокий смотритель лагеря Ирма Грез взяла его под защиту.

Между этими двумя офицерами СС даже возникла конфронтация, когда однажды в

воскресенье Кляйн вызвала доктора Ленгьель из отделения подсчета штрафов,

чтобы она принесла ей лекарства для своих пациентов, и достигла этой цели,

несмотря на гневное заявление Гресе: »Не забывайте, доктор, что я отдаю приказы

здесь!«. также достиг этой цели.1 И все же, это был тот же нацистский идеолог

медик Кляйн, который сравнивал убийство евреев с удалением воспаленного

аппендикса (стр. 21). Был выдающийся эсэсовец - не врач, а унтер-офицер ЦУР по

имени Вильгельм Флаг - которого заключенные ассоциировали исключительно с

исцелением. Флаг всегда был добр и предупредителен по отношению к пациентам и

постоянно выступал против Ханны Борман, жестокого главного надзирателя

(которая утверждала, что люди симулировали только для того, чтобы потесниться

перед работой), настаивая на автономии медицинского отделения (доктор Лотти М.

вспоминала): »Она здесь нечего сказать. Это моя территория. И я говорю, что вы

остаетесь.« Тот факт, что газ и шприцы с фенолом подбрасывали в равной степени

сотрудники СДС, только усиливал чувство благодарности заключенных к Флагу. В

своем унижении заключенные-врачи могли показать себя чрезвычайно тронутыми

малейшим проявлением человечности в отношении любого из своих нацистских

хозяев - и особенно нацистских врачей. Доктор Эрих Г. с почти мистическим

восторгом вспоминал краткую встречу с немецким врачом в лагере: »[Он] пожал мне

руку. [Он] был действительно человеком. А также доктор Герда Н. рассказала о

драгоценных воспоминаниях »очень молодого« немецкого врача, с которым она

столкнулась после перевода из Освенцима в другой лагерь и который хотел увидеть

очень больных детей в ее палате: »Внезапно я увидела в его глазах . . . большая

жалость . . . с детьми, которые были так больны и не получали должного лечения, и

со мной«. Медицинское образование и опыт привели к некоторым из наиболее

парадоксальных аспектов этих отношений, когда рабы стали наставниками -

еврейскими, польскими и немецкими врачами для заключенных, а тюремщики — их

учениками.261

Хотя прямое коллегиальное сотрудничество не было обычным явлением,

сложились вполне профессиональные узы, которые, хотя и были омрачены

существованием отбора, много значили для врачей-заключенных и служили

определенной цели для нацистских врачей. Иногда даже могло сложиться

впечатление, что эти узы были укреплены общим тяжелым опытом отбора. Врач

заключенный познакомился с доктором Кляйном поближе, который проводил отбор

каждые две недели, но был »очень любезен«. Он подчеркнул связь, которая возникла

между ними: »Если вы видите мужчину каждую неделю, особенно во время

выборов«, то вы узнаете его »очень, очень хорошо«. Доктор Магда В. объяснила: »Это

было примерно так же, как то, что вы читаете повсюду. о жертвах Террористы и что

они могут чувствовать к своим похитителям.« Таким образом, это означало, что эти

узы, возникшие в результате крайнего принуждения, содержали в себе, по крайней

мере, на какое-то время, основные черты чувства разделенной судьбы.’ Все это

потребовало от врачей-заключенных отправиться в места, где врачи СС чувствовали

себя как дома. Доктор Магда В., например, обладала замечательными навыками в

области медицины, как в случае с Эльмгангом, когда нацистские врачи оказывали на

нее давление. Но когда я спросил ее об инъекциях фенола (см. Главу 14), она сказала,

что была »такой измученной« и »не могла вспомнить никаких подробностей«. . . .

Никто ничего не говорил, но это было ... нереально«. Нечто подобное она сказала о

выборы и другие аспекты ее опыта: »Все это было совершенно нереально, и я

уверен, что я не единственный, кто чувствовал, что нахожусь в какой-то башне из

слоновой кости, и что все это совсем не так«. Доктор Джейкоб Р., который сказал

мне, что нацисты-Врачи временами были »в некотором роде коллегиальными«,

также сказал мне, что для него и других врачей-заключенных »было невозможно

жить в Освенциме без какого-либо эмоционального наркотика«. Доктор Эрих Г.

говорил о »психической иммунной реакции, подобной той, которую здесь называют

Стокгольмским синдромом« хорошо известное явление, согласно которому между

захватчиками заложников и заложниками возникают отношения, центральным

фактором которых может быть совместное столкновение со смертью.262

если вы одеты в асбестовую куртку, так что вспыхнувший огонь не

причинит вам вреда«. И, кроме того, »тот, кто не смог достичь этого [психического

иммунного ответа], умер«. Точно так же, столкнувшись с отбором, вы не могли

перерезать связь с нацистскими врачами, которая была так необходима вам для

вашей собственной жизни и жизни других. Хотя эта связь была натянута до предела,

и заключенные-врачи так и не утратили своего представления о том, что все

нацисты Освенцима были убийцами, между некоторыми заключенными—врачами и

двумя врачами СС из Института гигиены Освенцима Эрнстом Б. и Гансом Д.

Сложились исключительно позитивные отношения. несколько выживших врачей

объяснили мне, что эти оба врача СС были очень внимательны к ним, помогали им

устраивать незаконные встречи со своими женами или членами семьи в лагере, и им

действительно можно было доверять. Однако даже в таких необычных случаях

заключенный-врач вряд ли мог быть полностью расслаблен. Иногда нацистский

врач использовал эти отношения как своего рода катарсис (хотя и не

конфронтацию) своего чувства вины из-за своего участия в отборе. Доктор Ян В.,

польский врач для заключенных, описал Вернера Роде (которого некоторые

заключенные считали относительно порядочным) как »тип немецкого бочбе, . . .

более приветливый [чем другие нацистские врачи]«, и как человек, который

относился к заключенным врачам »больше как к коллегам«. Более того, ». , , он даже

иногда рассказывал [Роде] свои сны. Однажды, например, он вошел и сказал нам, >

Может быть, прошлой ночью мне приснился сон. Это был ужасный сон. Мне

приснилось, что я [видел] жареные еврейские головы - еврейские головы в

сковороде это было сразу после отбора, в результате которого очень многие люди

были отравлены газом и сожжены.« Сон Роде, вероятно, отражал чувство вины, страх

смерти и некоторую степень садизма. Такое признание он мог сделать только перед

польскими, а может быть, и немецкими врачами-заключенными. Однако эта

кажущаяся свобода [высказываний] не означала, что им следовало небрежно

реагировать на катарсис врача СС.263

Такая кажущаяся коллегиальность врача СС также могла быть воспринята

как ловушка. Заключенный врач рассказал, что Кляйн иногда обращался к нему

»господин коллега« или »господин доктор коллега«, насколько он был »добрым« и

»очень милым«, и что Фишер, Кляйн и Роде »относились к нам довольно нормально«

и »говорили с нами о медицине«. Этот человек считал, что им и другими

заключенными-врачами манипулировали и эксплуатировали: »Они не били нас. Нет,

совсем нет. Им это и не нужно было, потому что мы были очень послушными. Мы

были рабами. Один всегда стоял в напряжении. [Он сложил мотыги и принял позу,

демонстрирующую военную покорность.] . . . Мы выполнили свою работу. Таким

образом, вы можете контролировать всю страну с помощью нескольких человек. Вы

должны поставить нужных парней на нужное место«. Доктор Питер Д. оценил

отношения более позитивно: Фишер стал настолько »другом и коллегой, что

никогда никого из моего рабочего места не отправлял в лагерь [на смерть]«. Доктор

Магда В. выразила обеспокоенность тем, насколько полезны эти отношения для

»Распределение ответственности« в ситуации, когда »каждый перекладывает

ответственность на кого-то другого«. Однако к врачам СС, кроме того, применялся

тот принцип, о котором говорил доктор Б.: их потребность »укрыться в этой

иллюзии. . . что они делают хорошую медицинскую работу. В лучшем виде. Врачи СС

и женщины-заключенные Сложные отношения врачей СС с женщинами

заключенными могли вызывать что-то вроде »рыцарства«, иногда даже

привязанности, обнажать в врачах следы разлитой гуманности и, таким образом,

спасать жизни, но в равной степени таить в себе предательство и опасность. В

частности, Роде видел в лагере, как выразилась доктор Лотти М., »войну немцев

против еврейских мужчин . , , но каким-то образом он помогал и защищал женщин«.2

Она и другие сообщили: »Он был очень влюблен в нашего главного еврейского врача

. . . [и] очень впечатлен ею«, причем настолько, что она оказала на него значительное

влияние. Доктор М. описал доктора В. как »красивую и очень умную женщину«, и

среди заключенных ходили слухи широко распространено мнение, что 264

Она была любовницей Роде. Некоторые заключенные видели в этом

причину своего, казалось бы, привилегированного статуса, и после войны в

Чехословакии, среди прочего, из-за этого также предпринимались попытки

привлечь их к ответственности. Она тесно сотрудничала с врачами СС,

присутствовала при посещении больницы, поэтому ее обвинили в соучастии в

отборе, обвинение, которое доктор М. назвал »совершенно безумным«, потому что

доктор В. делал все возможное, чтобы спасти жизни. В своих беседах со мной Лотти

М. и Магда В., обе независимо друг от друга, выразили сожаление по поводу того, что

Роде был повешен сразу после войны. Для нее он был »лучшим, по-своему вполне

приличным парнем« по сравнению с другими нацистскими врачами. Доктор В.

немного преувеличила достоинства Роде, заявив, что он »отказался от отбора и

попал на русский фронт« (что неверно). Кроме того, она сделала ему выговор за его

негативное мнение о евреях, потому что он их совсем не знал: »Как вы можете так

относиться к евреям?« В то же время она отвергла обвинения в ее предполагаемом

сотрудничестве и связях с Роде в области басни, поскольку, по ее словам, это было в

любом случае невозможно при нацистах как »расовый позор«: »Я была всего лишь

заключенной , черт возьми!« - и, кроме того, »вам действительно нужно хотя бы раз

представить себе эту ситуацию!« Мне казалось очевидным, что доктор В. не была ни

сотрудницей, ни любовницей. Однако, говоря о том, как нацистские врачи

восхищались ее осанкой, ее лингвистическими и медицинскими способностями, о

том, как ее считали »красивой« и как о человеке, »который хорошо делает свое

дело«, она еще раз доказала потенциальный недостаток, присущий любым

отношениям заключенного врача с врачом СС. Другой врач-заключенный, вероятно,

лучше всего охарактеризовал эту привязанность, когда назвал доктора В. »матерью

исповедницей« Роде. Доктор Лотти М. обязана Роде своей жизнью. Когда она тяжело

заболела пятнистой лихорадкой, Роде заявила заключенным врачам, которые

ухаживали за ней: »Я не хочу, чтобы она умерла«, и позаботилась о том, чтобы за ней

хорошо ухаживали и давали достаточное питание. Он даже зашел так далеко, что

сначала купил ей платье, а затем бюстгальтер, чтобы она могла встать. Конечно,

капо и эсэсовцы не были слепы, но они »обнаружили, что [они] были защищены им"

265

, , и что они должны держаться подальше от этого «. Он начал относиться к

ней дружелюбно после того, как узнал, что они оба учились в одном университете, и

он мог предаваться воспоминаниям и расспрашивать о профессорах, ресторанах и

магазинах. Очевидно, Роде также считала доктора М. привлекательным и умным, так

что, как она это назвала, »он чувствовал себя близким мне, а я - нет«. Она не была о

нем особенно высокого мнения, описывая его как »глупого . . . красивый спортивный

парень . . . никаких больших идей«. Но у нее была еще одна причина быть

благодарной ему: »Самое смешное, что он всегда пытался меня освободить.« Как

немка-нееврейка, он считал, что ей следует помочь выбраться из Освенцима, и из-за

этого он даже устроил разговор между ней и новым лидером их лагеря.

Обескураженная, она вернулась с этого разговора и заявила Роде, что новый

лагерфюрер »кажется большим антисемитом« (она приехала в Освенцим, в

частности, потому, что помогала евреям). Роде ответил: »Что ж, мы все антисемиты.«

Когда доктор М. сказала ему, что у нее не сложилось о нем такого впечатления, он

сказал: »Что ж, в лагере ситуация иная«. На самом деле он сказал - в еще одном

проявлении шизофрении исцеления и убийства в Освенциме - что »неформальный

характер« лагеря предполагает более расслабленный образ жизни. Как и его

обращение с доктором В.), даже если они были подвергнуты массовому убийству как

группа. Доктор Кляйн, которая, как сказала мне доктор Элла Лингенс—Райнер, была

настоящим антисемитом, была очень рада узнать, что она не еврейка, а немка.

Поскольку он разыскивал ее и »любил поболтать со мной«, то и здесь среди

заключенных ходили слухи о романе между ними. Фактически, доктор Лингенс

Райнер считал, что ему нужно его успокоить. Однако в его присутствии она

чувствовала себя достаточно уверенно (как полагал доктор Б.), Чтобы задать ему тот

вопрос, на который он ответил своим замечанием о »воспаленном аппендиксе«.

»Кляйн присутствовал при отравлении газом - тогда вы увидели крематорий.

Черный дым и огонь - пламя само вырывалось из высокого дымохода. И я стоял там

и смотрел на это, а рядом со мной был Клейн. А потом я сказал, > Мне интересно,

доктор Кляйн, как вы это делаете 266

мочь. Вам никогда не нужно думать о своей клятве Гиппократа?< И он

сказал: »Моя клятва Гиппократа велит мне вырезать жгучий аппендикс из

человеческого тела. Евреи - это воспаленный аппендикс человечества. Так что я их

вырезаю.

Номер попал в число тех немногих, кому было позволено жить дальше. Она

настаивала на том, что не хочет оставаться »в живых одна«, что присутствовавший

при этом врач-заключенный Менгеле объяснил тем, что в лагере у нее есть мать, еще

молодая, энергичная и работоспособная. И Менгеле, после первоначального

протеста, тоже принял номер матери. Во время второго и ликвидационного отбора в

чешском семейном лагере вскоре после этого Кениг не только еще раз убедился, что

ей и ее матери снова разрешили жить дальше, но и когда заключенным пришлось

обнаженными дефилировать перед СС, что Ева С., тем более что она хорошо знала

Кенига, сочла особенно унизительным, он посмотрел ей прямо в глаза. Глаза »и

больше нигде, хм, и я был очень благодарен за это«. Она чувствовала, что он хотел

успокоить ее, »что все будет хорошо, и он был моим другом« — »Он, казалось,

волновался.« Однако она так оценила поведение Кенига: »Он превратил меня в

своего рода собачку . . . а потом, когда были насмешки, когда эсэсовцы более низкого

ранга устраивали совместный праздник с более высокими чинами СС - я слышала о

таких забавных насмешках, - где его воспитывали, потому что он он принес

сигареты, еду и другие подарки своей »прекрасной художнице *.« Ее двойственное

отношение ко всему этому делу проявилось в вопросе, который становится

основным для каждого выжившего: »Он спас меня. Но иногда я задаюсь вопросом,

спас бы я его жизнь, если бы у меня была такая возможность «. Медицинская этика и

медицинские »как будто« и лицемерие врачей СС были повсюду. Доктор В. рассказал,

как Кляйн »притворялся милым« и »соответствовал всеобщему образу семейного

врача, ... немного маленького, немного пухленького, . . . милый доктор, который всех

устраивал в и заботился о них«. И когда женщина со своей пятнадцатилетней

дочерью пожаловалась ему, что она, доктор В., не лечит ее, он погладил ребенка по

голове и сказал его матери: »Не волнуйся, моя дорогая. .., Вы попадаете в больницу. Я

забочусь о ней«. Но В. знал, »что это значит: 268

Газовая камера для обоих«. И она спросила: »Как может врач, обученный

спасать человеческие жизни, делать что-то подобное?« Их ощущения по этому

поводу, на каком бы уровне они ни находились, можно описать примерно так: мы с

ним оба врачи, привержены делу исцеления; он не только нарушает нашу клятву, но

и продолжает играть в доброго целителя; он нужен мне для моего выживания и для

моей функции целителя, но это, в свою очередь, требует от меня, запутаться в том,

что он делает, и рискнуть стать таким же, как он. Здесь ключевым вопросом для

врача—заключенного было то, что доктор Джейкоб Р. назвал »отстаиванием

собственных этических ценностей« - как способ »остаться в живых как личность« и

»противостоять искушению приспособиться к лагерю«. Можно было сочетать

некоторую притупленность с приглушенной активностью, так что для этого врача ».

, , не было важно [быть] ведущей фигурой«, но он предпочитал молча помогать

пациентам и »делать то, что было возможно в общих условиях«. Трудность

заключалась в необходимости работать в рамках медицинской структуры,

основанной на мошенничестве с медицинской ситуацией »как если бы«. Анри К.

выразил это так: »В лазарете, который немцы в конечном итоге построили для

заключенных . , , с кривой лихорадки, больничный лист, такой лист важнее

человеческой жизни. Пациенту не требуется надлежащего обращения, но в

больничном листе должно быть указано, что он получил все лекарства,

необходимые для его состояния, чтобы впоследствии немцы могли показать всему

миру черным по белому, что если он умер, то сделал это из-за слабости, а не в

результате плохого обращения, особенно в их отношениях с нацистскими врачами

врачи-заключенные были погружены в иллюзию медицинской подлинности, о чем

свидетельствует доктор М., описывая свое сотрудничество с Менгеле: »Я вел себя

так, как будто мы были в обычной больнице, хотя я знал, что это не так. Но . . . когда

доктор Менгеле вошел в блок, я сказал: »Могу я показать вам этого пациента? . . .

Могу ли я направить этого пациента в хирургическое отделение в мужском лагере,

потому что у нас здесь нет хирургического отделения?< ... Он сказал "да" или "нет" и

снова ушел. И все это выглядело точно так же, как при обычном визите к главному

врачу« 269.

Лотти М. занимала определенное положение немки-нееврейки. Герда Н.,

еврейский врач, рассказала мне о своих мучительных вопросах о собственной

»ответственности« и назвала усилия заключенных по оказанию медицинской

помощи »фарсом«. Практически не имея лекарств (»Нам давали 10 таблеток

аспирина в день на блок из тысячи«), от них ожидалось, что они будут лечить

пациентов с самыми тяжелыми и изнурительными симптомами. Возникшая в

результате беспомощность усугублялась чувством вины и разочарования из-за

ожиданий, которые не оправдались. »Что должен делать врач . , , ничего не имея в

руках? Еще даже не было воды . , , Но нам все равно приходилось действовать так,

как будто мы были в чем-то виноваты. Быть ответственным за то, за что вы даже не

можете взять на себя ответственность ... это своего рода . . . шизофрения, . . очень

шизофрения.« Как и доктор Эрнст Б., доктор Герда Н. также использовала термин

»шизофреник« для описания противоположностей и путаницы между исцелением и

убийством - усилий по исцелению перед лицом убийства, а также претензий на

исцеление. Но она пошла еще дальше и продемонстрировала ужасные

психологические последствия этих парадоксов исцеления и убийства для

заключенного-врача, который пытался удержать какую-либо медицинскую

ответственность. Не говоря об этом прямо, она страдала от зловещего

распространения нацистскими врачами чувства ответственности, которое включало

признание вины и привлечение к ответственности: они возлагали на заключенных

врачей »ответственность« за смерть пациента, чтобы оправдать себя и другие

административные органы лагеря. Это возложение вины на жертву (в данном

случае это врач, ищущий исцеления), как мы еще увидим, имело психологическое

значение для нацистских врачей. Здесь, однако, мы можем особо отметить

потенциально разрушительное психологическое воздействие на врачей

заключенных, даже если они вполне осознавали абсурдность обвинения.

Аналогичное противоречие можно найти в тщательном и, в конечном итоге,

успешном лечении пациентов, которые затем были убиты с помощью врачей СС.

Доктор Анри К. сообщил о случаях »сложных открытых переломов, сложных

восстановлений [восстановления] с остеосинтезом [сращением костей]«, когда

лечение было сложным и скрупулезным 270

было выполнено. »А потом, когда они исцелились, их убили - потому что

они были слабыми«. Это шизофреническое противоречие между исцелением и

убийством существовало до самого конца. Как сказал Джейкоб Р.: »Моя последняя

служба в Освенциме [перед переводом в Буна] . , , был типичен для такого

отношения отрицания реальности - как к заключенным, так и к СС. Русские

подходили все ближе и ближе. И мы подготовили курс о том, как стать лучшим

тюремным врачом. Это было в сентябре 1944 года . . . Врачи СС дали нам приказ

сделать это, и совершенно против воли медсестер. Это был вопрос позиции власти.«

Это также было связано с медицинской ситуацией »как если бы« в Освенциме,

мошенничеством, в котором заключенные-врачи были превращены в ключевых

фигур. В наблюдении доктора Эриха Г. о том, что нацистские врачи »не смогли

подавить все человечество«, есть, вероятно, двойная правда: им не удалось

полностью подавить свою собственную человечность; и тем более им не удалось

подавить человечность своих заключенных-врачей-рабов. Исцеляющий

Большинство врачей-заключенных пытались спасти жизни, выполняя совместную

работу, в дополнение к своим »консультациям с комитетами« по вопросам

проведения отбора самыми разными способами. »Они были просто великолепны, -

сказала доктор Герда Н., рассказывая мне о своих отношениях с другими

заключенными-врачами, - такие же голодные, жаждущие, . . . под угрозой смерти, как

и все остальные, но они все равно работали [и помогали другим]. Правда, иногда

один благодарный пациент спасал Жизнь заключенного врача, но в главном они

спасли друг друга. Доктор Эрих Г. рассказал о коллеге, ныне преподавателе

биологии в восточноевропейской стране, который потерял всякую волю к жизни в

Освенциме и наверняка умер бы, если бы коллеги не помешали ему сделать это

дважды. Однажды Джи догнал его, когда он шел к электрическому забору, во второй

раз его догнал другой коллега из группы, предназначенной для газовой камеры, в

которую он пошел добровольно, »ударив его в 271-й

Лицо, оттащила его - и он выжил«. Это ожидание взаимопомощи могло

продолжаться и после войны. Г. рассказал о другом коллеге, который в своем полном

обнищании уже почти превратился в мусельмана, и которого они вместе смогли

спасти. Спустя годы этот человек (который работал в том же медицинском

отделении, что и он) подошел к нему во время болезни и сказал: »Пожалуйста,

спасите мне жизнь еще раз, как тогда, в Освенциме«. Лечение в Освенциме включало

в себя фальсификацию заключенными диагнозов, чтобы спасти пациентов от отбора

на смерть. чтобы спасти. Для этого они воспользовались неприязнью врачей СС к

больным заключенным и своим отвращением к ним. Пациенты были »грязными . . .

полный рой«, врачи СС не подходили к ним близко: »Так нам было бы легче им что

то рассказать.« Кроме того, заключенным врачам приходилось извлекать выгоду из

противоречий и соперничества между врачами СС. Доктор Ванда Дж. считала, что ей

удалось относительно хорошо обустроить печально известный блок 10

[экспериментальный блок], потому что »все было в беспорядке« и »потому что они

не выносили друг друга . , , [Вирт] ненавидел Профессор Клауберг . . . Профессор

Клауберг возненавидел его. Он ненавидел Хесса. Хесс возненавидел его. Все это

фарс«. Если относительно дружелюбный врач СС, такой как Роде, »позволял между

собой и заключенными оставаться на довольно близком расстоянии. , , и

профессиональное общение«, как считал доктор Ян В., то нужно было

воспользоваться этим и в то же время ограничить это, чтобы не подвергаться риску

быть привлеченным к отбору — и уменьшить роль заключенного. Как объяснил

доктор Анри К.: »Мы страдали и действовали в рамках возможного . , , Я думаю, что

врачи уже были определенным утешением. Пациент был не один, кто—то был

рядом, утешал его, понимал и пытался что-то для него сделать - а это уже было

много. Мы были группой, а не просто отдельными врачами соответствующего

блока«. И: »Мы остались врачами, - сказал он, - несмотря ни на что.« Это чувство

сохранения личности целителя усиливалось благодаря детям, которым помогали.

Доктор К., например, рассказал о девятилетнем мальчике из еврейского гетто в

Польше, который »устроил такой театр на грузовике, направлявшемся в газовую

камеру, что СС сбили его« и позволили ему стать посыльным272

быть мальчиком для нее. Он был из своего квартала, с гордостью сказал

доктор К., »он все еще жив сегодня, и мы часто видимся ... в Париже«. Затем он с

большим волнением рассказал мне о русском ребенке (»что-то очень редкое в

лагере«), даже моложе другого мальчика, которого он однажды привел в лазарет: »Я

прошел мимо всех кварталов, и вы могли почувствовать мужчин повсюду, более

десяти тысяч мужчин, которые видели этот Глядя на ребенка. Я был очень горд тем,

что шел рядом с ним ... как будто я шел рядом с президентом Республики. Есть

только один президент, и был только этот ребенок« 273.

13. Заключенные врачи: сотрудничество с нацистскими врачами »Мы могли

смириться с жестоким обращением со стороны слесарей, парикмахеров, обычных

преступников и т. Д. . . ., но то, что пятидесятилетний [заключенный] врач самым

жестоким образом избивал младших коллег, отправляя их в газовую камеру,

казалось нам как чудовище«. Врач-заключенный Некоторые врачи-заключенные

были настолько близки к отождествлению себя с нацистскими врачами и

лагерными властями, что их можно назвать коллаборационистами. Такое

сотрудничество могло быть связано с антисемитизмом различных национальных

групп, с антагонизмом между обычными преступниками и политическими

заключенными, а также с разногласиями среди самих евреев. Традиционный

польский антисемитизм стал здесь особенно заметен. Доктор Якоб Р., еврей, хорошо

понимавший других, говорил о »националистических и антисемитских« польских

врачах и о еще более жестоких медсестрах, которые »действительно плохо

обращались с евреями . . ., так что люди страдали и умирали«. Некоторые евреи

также испытывали неприязнь к полякам, но именно последние первыми прибыли в

Освенцим и были назначены на должности заключенных, пользующихся

относительным авторитетом, в том числе в области медицины. Правда, полякам

пришлось горько пострадать — их интеллигенция была особой мишенью для

прямых и косвенных убийств нацистов, — но они были (хотя и славянами)

»арийцами« и, конечно, не были анти-расой, как евреи. Некоторые поляки

объединились с нацистскими властями, будучи (как выразился один врач

заключенный) »настолько антисемитскими, что им было все равно, будут ли евреи

отравлены газом или > отравлены«, потому что »они чувствовали, что они были

своего рода высшими существами«. Таким образом, многие польские заключенные

участвовали в насилии против евреев — в форме (иногда со смертельным исходом)

избиений - и некоторые польские врачи привыкли к избиениям, в том числе

еврейские врачи присоединились к их 274

Принадлежали жертвам. Евреи, занимающие руководящие должности, тоже

иногда »давали пощечину«, но, как сказал доктор Эрих Г.: »Для поляков или

иноверцев не было проблемой убить еврея.« Даже когда польские коллеги вели себя

»очень корректно« (как сообщила одна выжившая чешка), их презрение было

заметно: »Мы знали, что они антисемиты«. Вся структура концентрационного

лагеря - как смертный приговор евреям - вызывала у них смертельное безразличие,

как сообщил мне один выживший поляк, который работал в лазарете и который

поляки также хотели частично защитить: »Возьмите ситуацию молодого [польского]

врача или студента-медика. . Он знает, что 90 процентов евреев рано или поздно

будут преданы смерти, и такой же процент мусульман. Если бы он отказался, он бы

никому не помог и умер бы сам - и кто-то другой был бы немедленно поставлен на

его место, чтобы сделать то, от чего он отказался . , , Люди со временем становятся

равнодушными к определенным вещам. Подобно врачу, разрезающему труп, он

развивает определенную сопротивляемость«. Чумная болезнь Освенцима усилила

уже существовавшую неприязнь некоторых польских врачей ко всем евреям, в том

числе и к пациентам. Существует много историй об усилиях польских врачей по

переводу еврейских врачей из больничных корпусов в такие места в лагере, где

можно было ожидать их смерти. Обычно им это удавалось, но иногда они подавали

апелляции к другим влиятельным заключенным и, по крайней мере, в одном случае,

к самому доктору Виртсу. Случалось, что ведущий еврейский врач, такой как Магда

В., мог открыто говорить с польскими коллегами: »Послушайте, мы все здесь

одинаковые . , , Я просто не могу мириться с этим [антисемитизмом] здесь. Мы все в

одной лодке. Как она объяснила, »они знали, что я отдам свою голову так же за

поляков . , , как и за евреев, и я им это сказала«. Она подчеркнула, что многие

польские коллеги были »в порядке«, а некоторые даже »фантастически« помогали

всем. Другие еврейские врачи сообщили, что их жизни были спасены благодаря

усиленному вмешательству польских коллег. Но в целом евреям и еврейским врачам

приходилось защищаться от польской официальной власти, а также от глубоких275

остерегайтесь антисемитизма польских врачей и официальных лиц,

которые по-разному стали причиной гибели евреев. У еврейских врачей были

конфликты между собой: например, опытные женщины-врачи отвергли доктора В.,

на которую были возложены большие обязанности, когда она рано приехала в

Освенцим, хотя она только что закончила медицинское образование. Другие

(например, доктор Лотти М.) обнаружили, что »это ненормальный медицинский

процесс здесь . , , и она умеет хорошо организовывать и прекрасно справляется с

делами«, что пошло на пользу другим заключенным врачам. Существовали и другие

антагонизмы между еврейскими врачами разных национальностей, такие как

мнение французских врачей о том, что руководство больницей принадлежит им как

группе, или недовольство, возникавшее, когда врач одной группы обнаруживал, что

врач из другой группы »угрожает ему Менгеле«— то есть, пытаясь использовать

свои близкие отношения с врачом СС для улучшения своего положения. Еврейские

врачи также вызвали гнев обычных еврейских заключенных, которые жаловались

на властное или »безликое« отношение некоторых врачей и их склонность давать

резкие указания, а не проявлять внимательность или даже время от времени

улыбаться (»Обычно людей не расстреливают за улыбку«). Несмотря на

привилегированность по сравнению с другими еврейскими заключенными,

еврейские врачи разделяли с ними ощущение того, что они постоянно подвергаются

величайшей опасности - и со всех сторон. Среди поляков тоже были »хорошие

люди«, как признал один врач-заключенный, но преобладающим у него было

чувство: »Поляки антисемиты, все поляки«, и по прибытии еврейского транспорта

он слышал, как они говорили: »Пир нам, полякам, Гитлер принял хорошую сторону -

он освободил нас от евреев.« Он знал, что в движении сопротивления лагеря были

известные люди »со всей Европы«, но все »заключенные-неевреи были

антисемитами ... только с разными нюансами« 276.

Четыре медицинских сотрудника Было неизбежно, что по крайней мере

некоторые врачи-заключенные перейдут черту, за которой для других заключенных

начнется активное сотрудничество с СС. Мы более подробно остановимся на

четырех из них — трех поляках и одном немецком еврее — каждый из них

представлял определенную форму сотрудничества: отбор, эксперименты,

физическое насилие и »еврейское сотрудничество«. Эти четыре формы

сотрудничества многое говорят не только о самих мужчинах, но и о нацистских

врачах, которые организовали все это, и об обстановке, в которой это происходило.

То, что мы нашли только мужчин, вероятно, объясняется несколькими причинами:

заключенных—врачей было больше, чем женщин—врачей, на них обычно

возлагалась большая ответственность, и, возможно, женщины-заключенные-как

женщины - могли более гибко адаптироваться к Освенциму и особенно к врачам СС,

не поддаваясь соблазнам »властного положения« в иерархии Освенцима.

поддаваться (или, по крайней мере, реже и менее экстремально). Тот, кто выбрал:

Адам Т. Из четырех медицинских работников Адам Т. был единственным, кто

остался в живых. Я нашел его не в Польше, а в Германии, где он жил после войны и

даже изменил свою фамилию на немецкую. Доктор Джейкоб Р. выступал от имени

других врачей-заключенных, когда назвал его »оппортунистом и антисемитом«,

приговор, который он вынес своей добавленной фразой: »Мы все предпочитали,

чтобы он был оппортунистом и антисемитом", - приговор, который он выразил

своей добавленной фразой: "Мы все предпочитали, чтобы он был Германия". Чтобы

помочь нашим«, несколько модифицированный. Доктор Питер Д. также видел в

Адаме Т. антисемита, к тому же »чрезмерно усердного«, человека, »который хотел

быть на хорошей стороне врача СС, потому что [таким образом] у него было больше

шансов выйти из лагеря христианином.« Ограничиваясь этим, доктор Д. добавил:

»Он был очень добр ко мне«. Бывший заключенный-нееврей, который мог

наблюдать за Адамом Т. достаточно долго, причислил его к тем заключенным

врачам, »которые отбирали больше людей, чем это сделали бы даже врачи СС«.

Ученый, который знал Адама Т. и с которым я разговаривал, привел это к одному

знаменателю: »Адам Т. был радикальным антисемитским польским националистом

с 277

ужасного гнева, который быстро перерос в вспышку. Он перешел от

жестокости к доброте. Он был либо/или. Он был непредсказуем.« Большинство

выживших приняли участие в моей работе и приняли меня с теплой

коллегиальностью. Когда я связался с Адамом Т., на меня повлиял дискомфорт,

который возник у меня (»Это все было так давно, я не люблю об этом говорить. Я

уже довольно стар«), а также от сочетания бдительности и защиты, когда мы

наконец встретились лицом к лицу. Я встретил элегантно одетого мужчину,

который принял меня в щедро обставленном доме и очень быстро упомянул о своей

большой клинике и летнем доме на берегу Средиземного моря. Но он также показал

мне татуировку на своей руке и указал на низкую цифру, так что он был в Освенциме

очень рано и очень долго - целых четыре года. Он рассказал мне, что, будучи членом

группы польского сопротивления, он был арестован за прослушивание

радиостанций союзников, провел шесть месяцев в тюрьме в Кракове, подвергаясь

жестокому обращению (»Вы ожидаете, что они придут в любую минуту, чтобы

застрелить вас«), был избит эсэсовцами по прибытии в Освенцим вскоре после этого

он заболел пятнистой лихорадкой (в процессе ему сломали руку), и вскоре после

этого он очень сильно заболел пятнистой лихорадкой. будучи пациентом лазарета,

он наблюдал, »как СС справлялись со своими делами« (вводили шприцы с фенолом, а

затем отправляли людей на повозках); на следующий день после его выписки »весь

лазарет был отправлен в газовую камеру«. Даже подчеркивая эти вещи, чтобы

оправдать себя, он пережил не только насильственный прием в Освенцим как

таковой (хотя он также какое-то время был рабочим), но и насильственное

знакомство с сущностью освенцимской »медицины«. С некоторым волнением он

вспомнил ужасы первых дней в лагере: сколько польских заключенных умирало

каждый день в результате самых разных жестоких обращений и как это

соответствовало нацистскому плану уничтожения польской интеллигенции. А затем

он добавил, что мне показалось странным: »Возможно, это было правильно для их

стратегии« - странно, потому что он, казалось, необычайно хорошо понимал »чью

стратегию«.278

Его положение резко улучшилось, когда ему разрешили работать врачом, и

в конце концов он стал начальником лазарета лагеря. Там, как он описывает, его

окружали политические заключенные, а именно »старые немецкие коммунисты«,

»еврейские коммунисты« и »немецкие еврейские коммунисты«, которые постоянно

доставляли ему неприятности, поскольку интриговали против него. Он утверждал,

что некоторые из этих людей все еще интриговали против него с клеветническими

намерениями (это относилось не только к их мнению о нем, но и к слухам о том, что

его пытались привлечь к ответственности). Джейкоб Р. точно описал ситуацию, о

которой говорил доктор Т.: еврейский заключенный, коммунист и влиятельный

чиновник в больничной палате, доктор Р. сообщил по прибытии, что Т. был

антисемитом и фашистом, с которым нужно бороться. Сам Т. в то время пошел

намного дальше, доверял Р. он заявил, что »некоторые коммунисты« были

исключены и что Р. может занять пост функционера, как только последний будет

ликвидирован и исчезнет. У Джейкоба Р. создалось впечатление, что его отказ от

этого предложения был оценен Адамом Т. как »очень глупый«, что доктор Т. принял

мораль Освенцима в необычайно высокой степени, считая себя »богом в лазарете« и

не желая налагать никаких ограничений на »его абсолютную власть«. Т. став все

более похожим на нацистских врачей, он проводил хирургические опыты над

еврейскими заключенными, »чтобы попрактиковаться в хирургической технике«, и

настаивал на том, чтобы ему в этом помогал опытный хирург. В остальном он мало

заботился о пациентах и обращался с евреями »так, как будто их не существовало«.

Для Т. »самым важным было бесперебойное функционирование системы« - и то, что

он сохранил власть и привилегии. Когда Адам Т. говорил со мной о врачах СС, он

сначала назвал их »просто великими нацистами, не имеющими никакого

представления о медицине«. Но по мере нашего разговора он проявлял к ней все

больше и больше симпатии. Он рассказал мне, как они помогли ему заменить

неподготовленных людей »правильными врачами« и как позже один из них

несправедливо попал в тюрьму вместе с унтер-офицером СС. Сочувствуя врачам СС,

он защищал свое собственное поведение279.

Например, он утверждал, что во время отбора он сказал врачам СС, что

»некоторые люди могут вернуться к работе через две недели«, и они ответили:

»Хорошо, тогда вы можете остаться здесь.« Врач СС »всегда отвечал утвердительно«

на такие просьбы доктора Т. И, кроме того, и на этом настаивал доктор Т., отбор

требовал не врач СС, а командир, »и первым гордым убийцей был политический

отдел, [который не имел никакого отношения] к [СС] врачам вообще«. Врачи СС

»были очень милы и спокойно разговаривали с нами«, и вместо того, чтобы

оказывать давление на врачей-заключенных с целью участия в убийствах, они бы

выразили свою гордость улучшением медицинского обслуживания и

соответствующей статистики в лагерях, находящихся в их подчинении. В каждом

Лалле »ликвидация« проводилась персоналом, не прошедшим медицинскую

подготовку, »врачи там не так много сделали«. Кроме того, на них оказывалось

сильное давление: »Потому что СС убивали и эсэсовцев«, и »я всегда говорю, что

быть героем не так-то просто«. Поступая так, Адам Т. смешал правду, полуправду и

неправду в апологию врачей СС и врача-заключенного, который связал свою судьбу

с их судьбой. В этой апологии частично обвинялись жертвы: он подчеркивал

»тяжелое психологическое« положение евреев, которые привыкли жить комфортно,

но теперь у них развился »невроз привязанности«, в конце концов отчаялись, а

затем совершили самоубийство, забежав за колючую проволоку, чтобы быть

застреленными с вышки. Т. пытался Изображать себя »целителем«, человеком,

который »поддерживал жизнь людей« в этом море смерти и который тесно

сотрудничал с сокамерниками, чтобы создавать самодельные медицинские

устройства и делать для пациентов все, что можно было сделать. Затем, когда он

заговорил о отборе, он занервничал; и когда он рассказал, как, когда больничная

палата была переполнена, пациентов депортировали, он использовал эвфемизм,

которого я раньше не слышал: он назвал газовые камеры »Центральной больницей«.

То, как он говорил об этом, казалось, оправдывало отбор так, как его научились

делать и врачи СС, а именно приравнивать его к сортировке на поле боя.280

устанавливать. Он рассказал о необычной ситуации, когда лагерь подвергся

бомбардировке (в единственный раз), в результате чего пятьсот человек были

убиты и тысяча ранены: »Люди приходили в нашу больницу. Некоторые выглядели

ужасно. СС сказал: > Невозможно вернуть этих людей к здоровью. Они должны

направить вас в Центральную больницу штата Миссури. < Для СС это не было

проблемой. На фронте ситуация была такой же. Если у немецкого солдата был

открытый перелом - ампутация ноги, - который, как ожидалось, заживет через три

или четыре недели, его нанимали в какую-нибудь писательскую мастерскую. Но

солдаты, которым они больше не могли помочь - они должны были умереть. Они

сделали это со своими солдатами. Это была война - очень сложная ситуация«. * К

преувеличениям и ложности этого изображения добавляется то, что власти

Освенцима изображаются как осажденные, которые делали все возможное во время

войны, в »очень трудной ситуации«. Таким образом, доктор Т. мог также сделать

сомнительное утверждение, что »если кого-то отправляли в газовую камеру, он

обычно был очень болен . , , и у него не было возможности [иметь] возможность

жить в лагере «. Несмотря на его общую симпатию к врачам СС, доктор Т. осудил

Виртса как »главного виновника всей катастрофической ситуации . , , где это

уничтожение было определено по медицинским показаниям«. Вероятно, в его гневе

отразились две вещи: остаточный страх перед врачами СС (»Вечером они могли

послать в офис еще одну бумажку, в которой говорилось, что на следующий день

кого-то убьют«) и, что более важно, его воспоминания о смерти Виртса". Связь с

коммунистами среди политических заключенных, которых Адам Т. считал своим

Лейнде. Однако в какой-то момент он стал заметно мягче относиться к Виртсу и

произвел на меня отчетливое впечатление, что он бессознательно связал

участкового врача со своей собственной моральной дилеммой: »Интересно, почему

Виртс остался в Освенциме? Он мог уйти. Он мог бы сказать, что хочет на фронт.

Конечно, командир мог бы [тогда] сказать: »У меня больше никого нет. Она мне

нужна.

Доктор Т. особо отметил свои частые контакты с евреями в немецком

городе, где он сейчас жил. Один врач-заключенный, комментируя интенсивные

контакты доктора Т. с еврейской общиной, иронично заметил: »Я слышал, он стал

Цодтк (евр.: Святой)«. Это покаяние, которое мало убедило выживших евреев,

является частью послевоенной адаптации доктора Т. Исаак К., другой выживший

еврей, работавший в том же здании больницы (хотя и не врачом), подтвердил явный

антисемитизм Адама Т., хотя и признал, что Т. иногда помогал спасти жизнь спасти

еврейского заключенного, когда его об этом попросили, — что, однако, было сделано

не без подкупа (продуктами, деньгами, одеждой — чем угодно). К. обвинил доктора

Т. в проведении селекции — что он, по-видимому, делал время от времени, когда

унтер—офицеры СС уклонялись от выполнения задания - что, по-видимому, он

делал время от времени, когда унтер-офицеры СС уклонялись от выполнения

задания, - но затем добавил, что внутри этой структуры »кто-то должен был

проводить отбор, потому что больничный корпус был переполнен«. К. по словам

доктора Т., это выходило за рамки того, что требовалось от заключенного-врача

даже в Освенциме. Он выдвинул против него еще более серьезные обвинения: »У нас

есть доказательства того, что он ... сотрудничал с СС« в связи с предательской

попыткой убийства трех еврейских заключенных, которые были быстро пойманы и

публично повешены в соответствии с обычаями Освенцима. доктор Т. использовал

хирургические методы, разработанные еврейскими врачами узнал, сообщил К., и »он

очень дружелюбно относился к врачам«, сам он тоже всегда хорошо с ним ладил: »Он

мог быть очень, очень милым. , , но я с самого начала чувствовал, что не могу ему

доверять.« То, что описывает К., указывает на то, что у доктора Т. было допплингом,

который я обнаружил у нацистских врачей (и о котором я расскажу более подробно

позже). Правый польский национализм Адама Т. и его антисемитизм в сочетании со

всемогущей позицией, с которой он столкнулся со своим непреодолимым страхом

смерти, заставили его создать »я Освенцима«, очень похожее на »я" врачей СС.

Доктор Якоб Р. указал мне, что (говоря психоаналитически) это не столько "я",

сколько "я", которое, по его мнению, было "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я",

"я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я", "я".идентификации с агрессором«, а скорее об

идентификации с общей структурой 282

Авторитет Освенцима, идентификация, которую доктор Т. наполовину

поддерживал в послевоенные годы, наполовину наоборот. Однако в Освенциме

благодаря этой адаптации он получил прямой доступ к обращению исцеления и

убийства вспять, кульминацией чего стал отбор. Хирургические эксперименты и

»оскорбление чести« : Владислав Деринг Второй из трех польских врачей, Владислав

Деринг, проводил жестокие операции над еврейскими заключенными, о чем стало

известно широкой публике в результате судебного разбирательства по делу о

оскорблении чести в лондонском суде в 1964 году.1 Деринг, принадлежавший к

польскому подполью, прибыл в Освенцим очень рано (15 августа 1940 г.) и

подвергся жестокому обращению со стороны гестапо. Сначала он выполнял тяжелую

физическую работу, затем стал санитаром, в конечном итоге старшим врачом

хирургического отделения и »изначально имел хорошую репутацию« 2 среди

заключенных: »Он использовал свое положение . . . и его контакты с врачами СС,

чтобы помочь многим соотечественникам.« Его большое профессиональное

мастерство было признано как заключенными, так и врачами СС. В этом контексте

важно одно раннее событие: немецкий врач приказал Дерингу сделать укол с

фенолом. Согласно версии, которую он рассказал на более позднем судебном

процессе, он отказался от инъекции после того, как понял, какое вещество было

использовано. Однако впоследствии заключенный врач показал, что Деринг

действительно сделал шприц по приказу доктора Энтресса, но не знал, что он

делает. И когда заключенный умер почти сразу после этого, »он был в ужасе и

заявил, что больше никогда не будет вводить шприцы« 3. Какая бы версия ни была

верной (я склоняюсь к последней), Деринг, без сомнения, был как бы ошеломлен и

потрясен этим переживанием, которое, тем не менее, могло послужить для того,

чтобы заставить его переступить порог. порог позволить преступить к мерзости. В

1943 году Виртс сделал его - что было беспрецедентно - старшим в лагере в лазарете

для заключенных; таким образом, с этого момента он был не только старшим

врачом, но и ведущим капо. За это время Хорст Шуман (с помощью Виртса) привлек

его к хирургической работе в экспериментах по стерилизации 283

один. Деринг удалил яичники и яички примерно у двухсот еврейских

заключенных после того, как эти органы подверглись воздействию рентгеновских

лучей, и потому, что патологически было необходимо определить, оказало ли это

облучение желаемый эффект. »Деринг изо всех сил помогал в экспериментах на

людях, да, он установил рекорды скорости в операциях и зашел так далеко, что

отказался от стерилизации инструментов между отдельными процедурами«, -

пишет Герман Лангбейн. Другие заключенные-врачи видели растущую жестокость

Деринга. Доктор Джейкоб Р. сообщил, как однажды во время совместного посещения

Деринг посмотрел на пациента, которого оперировал, и сказал »великая

стерилизация«, что является преднамеренным двойным смыслом, поскольку в

медицине этот термин относится к открытию стерильных методов предотвращения

инфекций. У Деринга также был еще один пакетик табака, извлеченный из

оторванной им мошонки еврейского заключенного, и иногда он показывал его

повсюду.4 Говоря о своем антисемитизме, Р. сообщил, что во время того же визита

Деринг сказал ему: »Вы знаете, то, что происходит с евреями, не очень эстетично, но

это единственный выход, единственное решение«. Широко распространено мнение,

что он передавал информацию в Политический отдел. Он использовал свое влияние,

чтобы отправить еврейских заключенных, которых он не любил, — по крайней мере,

одного врача и медсестру, среди прочих, — в газовую камеру без даже намека на

формальность отбора. Деринг был вознагражден за свои усилия: в 1944 году он был

»освобожден и поступил на службу в клинику Клауберга в Кенигсхютте«. (Клауберг

был вторым врачом СС, участвовавшим в экспериментах по стерилизации, наряду с

Шуманом.) Доктор Ванда Дж. видела, как Деринг выходил из лагеря с двумя

чемоданами, и он выглядел хорошо. »В любом случае он был своего рода немцем,

фольксдойче«, - подумала она. * После войны Деринг сначала уехал в Польшу, а затем

сбежал, когда узнал от друзей из Освенцима, что его считают военным

преступником.слышал только от другого врача-заключенного, который был

освобожден из Освенцима как поляк. По-видимому, чтобы иметь право на

увольнение, нужно было выдать себя за этнического немца.284

брехер стремился уехать за границу »и скрывался в английских колониях в

Африке, где он так зарекомендовал себя как врач, что получил высокую оценку«.

Позже он вернулся в Лондон.5 С появлением романа американского еврея Леона

Уриса " Исход" в 1959 году его спокойной жизни внезапно пришел конец. Урис

упомянул экспериментальный блок Освенцима, блок 10, где нацистские врачи

»использовали женщин в качестве подопытных кроликов и стерилизовали доктора

Шумана с помощью кастрации и рентгеновских лучей, а Клауберг удалил яичники, а

доктор Деринг [так в оригинале!] провел 17000 хирургических > экспериментов <

без анестезии« 6. Чтобы предстать перед своей второй женой (говорят, его первой

После того, как она узнала о его действиях в Освенциме, он подал на автора и

издателя в суд за оскорбление чести. Был организован необычный судебный

процесс, на котором были представлены нацистские эксперименты по стерилизации

и роль Деринг в этом трех ведущих бывших заключенных-женщин-врачей, две из

которых были еврейками, а также двух выживших жертв этих экспериментов,

каждая из которых была доставлена в Лондон в качестве свидетельницы. Женщины

врачи были важны для процесса не только как свидетельницы обвинения, но и как

те, кто связывался с жертвами и доставлял их в Лондон, а также как те, кто

обеспечивал получение хирургических отчетов из Государственного музея

Освенцима. В них, благодаря пристрастию Немцев к аккуратно хранимым записям

(по словам одной из женщин-врачей), указано »количество девушек ... которых он

[Деринг] оперировал . , , [что] он с ними делал . , , и количество парней - все это было

в книге«. Два бывших польских врача-заключенного дали показания в пользу

Деринга, а другой - против него. Но компрометирующие показания трех женщин

врачей и, более того, жертв его хирургических вмешательств были

сокрушительными и решающими: »Деринг был морально осужден. Правда, ему был

присужден ущерб за поруганную честь, потому что количество операций Деринга,

проведенных жертвам попыток стерилизации, приведенное в книге Уриса, намного

превышало доказуемое * ; но присяжные сочли, что одного пенни было достаточно «.

Вскоре после суда он заболел и умер.7 * Число, указанное в романе, значительно

превышает доказуемое * ; но жюри сочло, что одного пенни было достаточно."

Вскоре после суда он заболел и умер. * 7 * Число, указанное в романе из 17000, по

видимому, происходит от 285

Физическое насилие и »зло ради зла«: Зенон Зенктеллер Зенон Зенктеллер

был польским врачом-заключенным, чье физическое насилие над подчиненными

ему врачами-евреями-заключенными было печально известным. Единственный из

группы коллаборационистов, он был привлечен к ответственности после войны,

осужден и попал в тюрьму. Александр О., еврейский врач-заключенный, которому

пришлось работать под руководством Зенктеллера, заявил, что »никогда не было

никакой коллегиальности«, что он »был врагом, врагом от рождения«, а затем

высказал свое мнение с соответствующим юмором висельника: »Некоторые . . .

любят насекомых. Я люблю кактусы. Ему нравилось наносить удары. Доктор З. жил -

я буду использовать немецкое выражение - как Бог во Франции, но он мочился

каждый час. Мы [группа врачей, занятых тяжелым физическим трудом] стояли на

коленях или сидели, потому что больше не могли стоять, полуголодные и слабые,

какими мы были. .., Он выходил и мочился на бревенчатую стену, в основном с левой

стороны. .., Он мочился на улице, потому что каждый раз, когда он выходил, мы

работали, сидя или стоя на коленях, и получали пинки в спину. Выходя и входя, он

раздавал пинки. Только те, кто был немного дальше, не получили ударов, потому что

он не сделал ни одного лишнего шага. Он сделал всего два-три шага, чтобы пнуть.

Остальные получали только комплименты типа »Мудак!, чертова свинья !< Я

никогда не видел, чтобы Зенктеллер ходил пописать, не пнув те, которые только что

были в пределах его досягаемости.« Суждение этого еврейского врача было очень

ясным (Зенктеллер »был единственным [заключенным] врачом, который бил,

оскорблял без причины . , , единственный врач, который устранял, преследовал,

творил зло ради зла«), и его гнев был настолько велик, что он серьезно задумался,

Убив Зенктеллера, с которым он познакомился в больнице вскоре после

освобождения. (»Уверяю вас, это был просто страх, при этом врач-заключенный,

который слышал, как Деринг хвастался, что он провел так много операций в

Освенциме, но большинство из них не проводились в качестве экспериментов по

стерилизации. Таким образом, мы можем предположить, что это чрезвычайно

ложное число было основано как на хвастовстве Деринга, так и на том факте, что в

таком месте, как Освенцим, любое количество гнусных действий, убийств или

криминальных хирургических вмешательств286 просто казалось правдоподобным.

быть застигнутым врасплох и преданным, что помешало мне задушить

его.«) Зенктеллер, - продолжал он, » был прирожденным слугой врачей СС«. Хотя он

был »достаточно могущественен, чтобы решать вопросы жизни и смерти каждого

заключенного, даже с ведущими врачами-заключенными«, он был »стопроцентно

покорен врачам СС". « История Зенктеллера во многом похожа на историю Адама Т. и

Владислава Деринга: смесь польского национализма и антисемитизма, от раннего

тревожного переживания и почти полного упадка духа и психики после жестокого

обращения, от адаптации через раболепное поведение по отношению к нацистской

иерархии и убийственное поведение по отношению к заключенным, а также от

развития ряда структурно и более психологически эффективные механизмы для

обеспечения личной власти и всемогущества. Однако Зенктеллер отличается от двух

других коллаборационистов своим обширным применением физического насилия и

общим садистским поведением. Позже я поясню, что такой садизм связан с чувством

всемогущества и связан с собственной внутренней борьбой со смертью и увечьями.

Но как бы мы ни пытались интерпретировать эти психологические и социальные

события, мы должны увидеть степень, в которой Освенцим позволил им слиться

воедино и неизбежно превратиться в самосуд, превративший, по крайней мере,

некоторых заключенных-врачей в активистов медикализированных убийств.

Еврейский медицинский работник: Максимилиан Самуэль Единственным еврейским

врачом, которого я знаю, которого можно здесь включить, был Максимилиан

Самуэль, »выдающийся профессор гинекологии из Кельна«.8 Он был награжден

Железным крестом во время Первой мировой войны и, как утверждается,

»участвовал в движении против французских оккупационных сил в Кельне«.

Предположительно по этим причинам он прибыл в Освенцим с инструкциями

относиться к нему с уважением. И хотя ему было уже шестьдесят два года, его не

выбрали в газовую камеру.287

Сначала он работал в Буне, где, по крайней мере, один заключенный-врач

помнил, что Самуэль хорошо заботился о нем во время болезни. Однако вскоре после

этого его перевели в блок 10, где его профессиональный гинекологический опыт

был использован для экспериментов на женщинах. Одной из его основных задач

было удаление шейки матки у ряда женщин, участвовавших в »исследовательском

проекте« Эдуарда Вирта, который включал обследование шейки матки на предмет

ранних признаков канцерогенных изменений. Некоторые заключенные считали, что

он был немного более внимателен к операциям, чем нацистские врачи, удаляя из

шейки матки меньше, чем те, но большинство врачей-заключенных были больше

впечатлены его необычайным »рвением« к тесному сотрудничеству с нацистами.

Кроме того, он осудил коллегу-женщину, которая отказалась продолжать помогать в

его операциях. Кроме того, предполагалось, что »Самуил также имел контакт с

Политическим отделом«. Из людей, с которыми я разговаривал и которые знали

Самуила, только одна женщина знала, что можно сказать о нем что-то хорошее. Она

подверглась процедуре стерилизации в блоке 10 и вспомнила, что он был »добр к

нам«, дружелюбно разговаривал с еврейскими жертвами и старался избавить их от

боли, насколько это было возможно. Но, возможно, ей так хотелось увидеть

еврейского врача. Потому что большинство других бывших заключенных, с

которыми я разговаривал, помнили Сэмюэля высокомерным, жалким или и тем, и

другим. Они также увидели, что он был сломленным человеком. Его жена была

убита по прибытии в Освенцим, его девятнадцатилетнюю дочь отправили на работу,

и считалось, что действия Сэмюэля были частью его отчаянных усилий по спасению

жизни дочери. Он дошел до того, что написал письмо Гиммлеру из лагеря,

сославшись на его заслуги в Первой мировой войне и умоляя сохранить ей жизнь.

(Ответственный за блокнотирование прочитал письмо, »поскольку все

заключенные, которые хотели переписываться, должны были открыто сдавать свою

почту в писательском кабинете«.) Затем, внезапно, Самуэль был убит посреди

работы. Предположения моих собеседников о причинах этого сильно различались.

Некоторые считали, что экзема, которую он получил 288

что, по мнению других, было результатом его крайнего напряжения и

беспокойства), по причине; по его словам, он стал слишком болен и больше не

приносил пользы или »вызывал отвращение« своей внешностью в СС. Другие

упоминали его сварливость и конфликты с Клаубергом; третьи полагали, что он стал

лишним с приходом Ванды Дж., Молодой еврейской врачихи, которая заняла Блок

10. Однако в основном все считали, что он видел и сделал слишком много, а затем

достиг статуса »носителя тайны«. »Должно быть, он слишком много видел или

разговаривал с кем-то, кого ему было бы лучше оставить«, - сказал врач

заключенный. С заметной личной болью Герман Лангбейн описал еще один фактор:

»Однажды местный врач спросил меня, что я думаю о Самуэле. Раньше доктор Виртс

время от времени спрашивал меня о моем суждении о функционерах больничных

зданий, не объясняя причины своего вопроса. Впоследствии каждый раз

оказывалось, что он хотел узнать мое мнение, потому что он присматривал за этим

человеком для выполнения руководящей функции. Поскольку после всего, что я

знал о Самуиле, у меня были опасения по поводу того, чтобы помочь ему занять

влиятельное положение, я ответил сдержанно. Виртс возразил, что он тоже не

самого лучшего мнения о Сэмюэле, и продиктовал что-то еще. Вскоре после этого

доктор Самуэль был доставлен в Биркенау местным врачом Фридрихом Онтлем с

косы. Писчебумажному отделению было дано указание выдать его свидетельство о

смерти. Должен ли я был по-другому ответить участковому врачу? Если я обдумаю

это трезво, то приду к выводу, что я не мог отреагировать иначе. Тем не менее, мои

мысли постоянно возвращаются к этому вопросу; и к тому, несу ли я нежелательное

соучастие в смерти этого человека«9 Самуил был из тех заключенных, которых в

Освенциме »нередко [можно было] встретить, особенно среди пожилых людей:

заключенных, которые, несмотря на большой интеллект и жизненный опыт,

несмотря на знания об Освенциме, машины уничтожения отказывались принимать

реальность к сведению и питали безумную надежду, что смогут добиться для себя

исключения «.10 Как мы знаем, это исключение было связано с выживанием его

дочери. Но также большое значение имело чувство Сэмюэля, что он немец и, как

таковой, является соотечественником нацистов и коллегой врачей СС - личность,

289

на которую он ссылался в Освенциме, пытаясь спасти жизнь своей дочери, а

также себя. Если есть что-то еще, что нужно сказать сотрудникам, то лучше всего

сделать это словами Яна В. Хорошо продуманные ответы этого польского врача,

когда я спросил его мнение о действиях Деринга и Самуэля, дают представление о

сложности моральной правды Освенцима и его собственной человечности: »Трудно

судить о поведении заключенных. Трудно обвинить евреев из зондеркоманды в том,

что они помогали убивать своих людей, запихивая их в газовые камеры. Это

произошло под давлением, которое лишило ее воли. Но были случаи, когда человек

переходил черту того, чего мы могли от него ожидать — когда он делал больше, чем

было абсолютно необходимо, - когда он выполнял свои функции с садистским

удовольствием или делал определенные вещи еще до того, как получил приказ

сделать это, и таким образом убивал нациста предварительный захват. Эти вещи мы

можем назвать преступлениями . , , Возможно, дело врача обстоит немного иначе,

потому что врачи придерживаются своей профессиональной этики, и они люди с

академическим образованием. . . Возможно, дело врача обстоит немного иначе,

потому что врачи связаны своей профессиональной этикой, и они люди с

академическим образованием. Однако дела Деринга и Сэмюэля обстоят иначе . . .

Деринг занимал определенное положение в лагере . . . От Деринга можно было

ожидать умения перехитрить себя в проведении определенных операций. . . Самуил

был евреем, то есть на 100 процентов приговорен к смерти в лагере. Так что он имел

право продлевать свою жизнь - неделя за неделей, месяц за месяцем« 290.

14. Убийство с помощью шприца: применение фенола »Но вместо того,

чтобы делать это по медицинским показаниям, они делали это, чтобы убить ... Это

было почти как медицинская церемония ... Они так стремились к правильному

медицинскому лечению, но с целью убийство. Это было шокирующе.« Заключенный

врач Самым медицинским из всех методов убийства в Освенциме, который

использовался практически с самого начала, был фенольный шприц. Пациента

помещали в процедурный кабинет, где ему давали лекарство через врача или (в

большинстве случаев) его помощника, который был одет в белый халат и держал в

руках шприц для инъекции. На лагерном жаргоне этот процесс назывался

»кончил«.1 Существует связь между инъекциями фенола начальной стадии и

прямым медицинским убийством в рамках программы эвтаназии. Доктор Фридрих

Энтресс, который организовал инъекции в Освенциме, в 1947 году сообщил, что

получил приказ, который он назвал »Приказ об эвтаназии« от доктора Энно

Леллинга из Берлина. В этом приказе говорилось, что неизлечимо больные люди,

неизлечимо больные туберкулезом и те, кто был постоянно недееспособен,

подлежали умерщвлению. Позже в приказ были включены и те заключенные,

выздоровление которых не ожидалось в течение четырех недель. Вероятно, этот

приказ был отдан летом или поздней осенью 1941 года, когда нацисты искали

надежные методы убийства. К весне 1942 года по приказу Энтресса не менее двухсот

заключенных были убиты фенолом. 2 * * Энтресс считал, что первый приказ был

отдан в мае 1942 года, однако Лангбейн убежден, что он ошибся в дате, поскольку

убийства фенолом были совершены уже осенью 1941 года. Доктор Ян В. сказал мне,

что » в 1942 году в любой день от двадцати до тридцати, а то и больше, на были

убиты таким образом«. Большинство жертв были евреями, но другие заключенные

также были убиты фенолом.291

Это было примерно в то время, когда программа 14f 13 распространяла

эвтаназию на лагеря. Фенол был средством, позволяющим проводить убийства

»дома«, там, где проводился отбор, вместо того, чтобы отправлять жертв в те

центры убийств, которые были созданы в основном для умственно отсталых

пациентов в Германии и Австрии.. .. [ необходима цитата ] Фенол был средством, с

помощью которого можно было проводить убийства "дома", там, где проводился

отбор, вместо того, чтобы отправлять жертв в те центры убийств, которые были

созданы в основном для умственно отсталых пациентов в Германия и Австрия. И,

как и в случае с первоначальным проектом эвтаназии, убийство тяжелобольных

превратилось в убийство любого, чья смерть казалась желательной. На практике это

выглядело так, что »арийским« заключенным вводили фенол только в том случае,

если они были полностью истощены (конечно, были и исключения), в то время как

для еврейских заключенных, напротив, было достаточно их простого присутствия в

лазарете. Таким образом, инъекции фенола предвосхитили все развитие газовых

камер и продолжали использоваться даже позже, когда газификация нескольких из

них казалась неэкономичной. Пример: два голландских еврея, которым вводили

кровь больных пятнистой лихорадкой, чтобы выяснить, как долго сохраняется риск

заражения, были убиты фенолом.3 И доктор Владислав Фейкель сообщил о приказе

Менгеле »сделать укол« двум молодым цыганам, предположительно потому, что они

были близнецами, вскрытие которых его заинтересовало.4 Тем не менее, убийства в

Освенциме происходили довольно гибким способом: даже если небольшое

количество людей предназначалось для инъекций фенола, »они попадали в газовую

камеру, если случайно в одно и то же время был собран транспорт«. С января 1943

года все чаще детей убивали фенолом. Весной того же года было убито 120

мальчиков в возрасте от тринадцати до семнадцати лет из польского города

Замосць — детей, родители которых, как говорят, были расстреляны. * Дети

произвели большое впечатление на заключенных, которые дали им »лучшее, что у

них было«, даже организовали »воздушный шар« где-то еще - пока детям не

приказали * Есть разногласия по поводу точного количества. Доктор Станислав

Клодзинский, например, говорит о двух разных событиях: 39 мальчиках, которые 23

февраля и 80 убитых 1 марта — возможно, причина в разных числах. Кроме того,

некоторые из них могли быть еврейскими детьми, которые скрывались.292

в туалете раздевались крики: »Зачем вы меня убиваете?«, За которыми

следовали »глухие звуки« падающих тел.5 Фенольные шприцы стали стандартным

средством лечения тайных политических убийств, жертвами которых либо уже

были узники Освенцима, либо были доставлены туда специально для того, чтобы

быть убитыми таким образом. Доктор Янв. рассказывал: »Политический отдел мог

отдать приказ о казни заключенных [обеих упомянутых выше категорий] в

тюремном лазарете, и ответственность за выполнение этих приказов лежала на

врачах СС.« Процедура инъекции Выбор вещества и техника инъекции получили

особое развитие в Освенциме. Было проведено много экспериментов с другими

веществами: с бензином, бензином, перекисью водорода, Эвипаном, цианидами и

воздухом - все это вводилось внутривенно. Патолог доктор Миклош Ниишли (см. стр.

410 и далее) считает, что при вскрытии четырех пар близнецов, убитых Менгеле,

был обнаружен хлороформ, который, как он предполагает, был введен в сердце.6

Первоначально фенол также вводили внутривенно, что придавало идеальную

медицинскую ауру всей процедуре. Марек П., польский заключенный-нееврей,

описал, как смертельные инъекции делались в том же помещении лазарета, где он

обычно помогал во время операций: »На этот раз шприцы были готовы на столе.

Фенол был в бутылке. Там лежала вата - все, что нужно для укола. Там был спирт,

как и положено для инъекций, и резиновая трубка для перевязки. Был только один

стол . , , и правую руку [жертвы] положили на своего рода столик [чтобы рука

оставалась неподвижной], как это обычно бывает при внутривенных шприцах, рука

была перевязана резиновой трубкой, чтобы вена вышла наружу - и все это обычным

способом . , , Менгеле [пострадавший] был помещен на что-то вроде столика, [чтобы

рука оставалась неподвижной], как это обычно бывает при внутривенных шприцах,

рука была перевязана резиновой трубкой, чтобы вена вышла наружу - и все это

обычным способом . , , Менгеле [пострадавший [ во время этого убийства] втирал

спирт в область под локтевым сгибом, которую он предназначил для инъекции, и

вводил фенол. .., Он делал это так, как будто выполнял совершенно обычную

хирургическую процедуру« 293.

Вскоре после этого техника была изменена, и фенол был введен прямо в

сердце. Некоторые очевидцы видели причину этого в том, что иногда было трудно

найти вены, но настоящая причина, вероятно, заключалась в большей

эффективности нового метода. При внутривенной инъекции пациенты могли

прожить еще несколько минут, иногда даже до часа или дольше. »Если они убивали с

помощью внутривенных инъекций, это занимало много времени, - предположил

доктор П., - поэтому они изобрели более быстрый метод«. (Согласно некоторым

свидетельствам, многим заключенным-женщинам продолжали вводить инъекции в

вену после того, как им сказали, что им »сделают прививку«.) Затем в качестве места

действия была выбрана »Комната 1«, которая таким образом приобрела дурную

славу. Позже, как сказал мне один польский врач-заключенный, было выбрано

безобидное на вид помещение, используемое Институтом гигиены в качестве

лаборатории (»не специальное помещение, в котором заключенные, которым

должны были сделать инъекцию, должны были бы вызвать недоверие«).

разработанный »концентрированный водный раствор фенола« оказался

»недорогим, простым в применении и полностью надежным при введении в камеру

сердца«; инъекция объемом от десяти до пятнадцати миллилитров привела к

смерти в течение пятнадцати секунд. Раствор фенола находился в емкости,

напоминающей термос, и тот, кто должен был делать уколы, наливал немного

раствора в небольшой сосуд, из которого затем доставал шприцы. Один прикреплял

большие шприцы с длинными канюлями, и экзекуция проводилась путем »вгонки

длинной иглы в пятое межреберье«.7 Во время Франкфуртского процесса в

Освенциме доктор Клодзински вспоминал эту сцену: »Иногда было еще утро, иногда

уже полдень, когда отобранных отправляли в блок 20. Одетые в рубашку, одеяло и

деревянные панталоны, их провели через боковую дверь в блок 20. Тех, кто больше

не мог ходить, уносили на носилках. Они вышли в коридор«. Затем поступил приказ

о блокировке блока, и наступила мертвая тишина: »Все пациенты в блоке знали, что

происходит«. Хотя Клодзински отметил, что »большинство отобранных не знали,

294

чего она ожидала«*, многие, должно быть, хотя бы о чем-то догадывались.

Впоследствии ЦУР открыла комнату № 1, »комнату, которая в остальном оставалась

запертой, с окнами, выкрашенными в белый цвет. Слева от двери стоял небольшой

столик, на нем лежал набор рекордных шприцев и длинных игл, рядом с ним -

флакон с желтовато-розовой жидкостью - фенолом. Кроме того, в комнате стояли

два стула, а на стене висел крючок с резиновым фартуком« 9. Теперь двое еврейских

заключенных, выполнявших функции помощников, вносили жертву в комнату

(иногда по двое одновременно) и сажали ее или его на стул, причем чаще всего так,

чтобы правая рука была обращена к Глаза жертвы были закрыты, левая рука

вытянута вбок. Иногда правую руку также клали на шею, а левую - под лопатку, а

некоторым пострадавшим завязывали глаза полотенцем. Грудь жертвы должна

была быть выпячена таким образом, чтобы область сердца была открыта для

смертельной инъекции, и чтобы он или она не могли видеть, что происходит. (Было

также такое положение, при котором правая рука была зажата у рта жертвы, а не над

глазами, чтобы заглушить собственные крики.) Инъецирующий — чаще всего ЦУР

Йозеф Клер - »наполнил [фенолом из >термоса.три за одну минуту . . . И они не стали

ждать, пока плачевный человек действительно умрет. В агонии его схватили под

мышки и бросили в кучу трупов в комнате напротив. А потом последовал

следующий * Потому что »фенол . , , был секретом больница«, люди рисковали

своими жизнями, говоря об этом. Заключенные, работавшие в лазарете, понимали,

что правда причинила бы проклятым еще большую боль, и поэтому стремились

создать иллюзию »восприятия инъекции как совершенно нормального

медицинского и административного процесса«; к этому добавлялась общая

психологическая потребность »внушать мысль о том, что жизнь подходит к концу".

пришел, не желая принимать.« И за эту ложь можно было держаться, потому что »все

[до Освенцима] приравнивали понятия больницы, врача, медсестры, шприца и

лечения к борьбе за жизнь, а не к убийству« 8 295.

занимает свое место на табурете. Также была задействована значительная

механизация. . . . За полтора-два часа удалось убить около пятидесяти человек.

Таким образом, в среднем для убийства задержанного было достаточно двух минут

и 22 секунд.« И, наконец, как отметил доктор Клодзириски, ». . . тела убитых фенолом

быстро приобрели розовато-бледный оттенок, под кожей появились небольшие

кровоизлияния, конъюнктива глаз была налита кровью. Трупное окоченение

началось с опозданием на несколько часов« 11 Один из еврейских помощников,

человек по имени Жан Вайс, сообщил, пожалуй, самое невыносимое из всего, что мне

довелось услышать: »Это было 28 сентября 1942 года. Я не знаю, сколько был в

очереди мой отец. Дверь открылась, и вошел мой отец с задержанным. Клер

поговорила с моим отцом. Клер сказала ему: > Тебе сделают укол от брюшного

тифа.« Тогда я заплакал, и мне пришлось самому нести отца. Клер спешила. Он

обрызгал сразу двух заключенных, так как хотел попасть на свою кролиководческую

ферму«. На следующий день Клер спросила его, почему он плакал, и он ответил: »Я

бы оставил его в живых«, узнав причину; почему же он (Вайс) ничего не сказал?

Председательствующий на Франкфуртском процессе в Освенциме: »Почему же вы не

сказали? Свидетель: Я боялся, что Клер скажет:«Сядь рядом«."12 Запасы фенола

хранились в аптеке Освенцима и были получены так же, как и все другие лекарства

или медицинские принадлежности, а именно по запросу Берлина. Выживший,

который работал в аптеке, сообщает, что в бланках требований было написано

»Фенол на инъекцию«. Сначала заказывалось относительно небольшое количество

фенола, а затем от двух до пяти килограммов в месяц. Главный фармацевт доктор

Виктор Капезиус объяснил своим подчиненным, что фенол предназначен для

приготовления ушных капель, то есть для приготовления обычного лекарства.

Ложные медицинские доводы, хотя и едва ли убедительные, были психологически

необходимы и поддерживались до конца.296

Убийство фенолом превратило здание больницы в место массового

уничтожения. Оценка Клодзириски о том, что в основном лагере (где проводилось

большинство инъекций фенола) погибло двадцать тысяч человек, особенно

впечатляет, если учесть, что эти убийства произошли за двадцать месяцев с августа

1941 года по апрель 1943 года, то есть примерно за пятьсот дней, поскольку по

воскресеньям и в праздничные дни обычно не делали инъекций стал. Число убийств

в среднем составляло от тридцати до шестидесяти в день, хотя были и дни, когда

было убито двести человек. Врачи как средство, применяющее фенол Для врача,

фенольный шприц был наиболее ярким примером полного обращения исцеления и

убийства вспять. Кроме того, если наименьшее количество инъекций было сделано

самими врачами, именно врачи инициировали эту процедуру в Освенциме, которые

были и остаются ответственными за нее, а иногда и за ее конкретное выполнение.

Одним из первых доктор Франц фон Бодман практиковал фенольные убийства; о

нем Лангбейн пишет, что он проявил значительную »инициативу« в этой форме

убийства. Хотя в Освенциме он пробыл недолго (летом 1942 года он временно был

местным врачом), Бодману удалось ввести фенол внутривенно очень многим

заключенным, что привело к медленной и мучительной смерти.13 Йозеф Менгеле

также вводил фенол по-разному - хотя и не так регулярно, как Бодман, - в типичном

для него сочетании отстраненности и чутья (о чем я расскажу далее на стр. 406). Но

это был врач Фридрих Энтресс, имя которого в основном ассоциируется с

фенольными инъекциями Освенцима. Энтресс была польской этнической немкой,

посещала немецкие школы и принадлежала к прогерманским, а также нацистским

студенческим группам в Познанском университете. Он рано вступил в СС, и его путь

привел его в систему концентрационных лагерей сразу после того, как он закончил

медицинское образование (ему даже не нужно было получать докторскую степень),

сначала в Гросс-Розен 297

а затем, в двадцать семь лет, в декабре 1941 года, в Освенцим. Лангбейн,

возможно, по праву назвал его »самым ярким« представителем того типа, который

проявляет »инициативу к > трудолюбивые задачи

»ему разрешили остаться в лазарете, так как он чувствовал себя здоровым и

мог работать«. Энтресс ответил ему, что он едет в дом отдыха, где ему заменят

стетоскоп, о котором он забыл, садясь в грузовик.16 Энтресс не только считался

особенно »радикальным« в своем отборочном поведении, но и, как утверждается,

участвовал в экспериментах по заражению заключенных пятнистой лихорадкой,

чтобы иметь возможность наблюдать за ее распространением.17 Инъекции фенола

стали одним из важнейших источников медицинской »радикальности« Фридриха

Энтресса. В большинстве случаев он наблюдал за исполнением в безличной

отстраненности. Вначале он сам сделал несколько инъекций; однако общее

впечатление заключалось в том, что, в отличие от Бодмана и, возможно, Менгеле,

Энтресс предпочитал делегировать прямое убийство. Польские врачи-заключенные

довольно точно описали Фридриха Энтресса (его официальное пребывание в

Освенциме [1941-1943] охватывало период, когда еврейским врачам-заключенным

еще не разрешалось работать в лазаретах). Один польский врач назвал его »очень

холодным человеком . , , совершенно без выражения. Я, например, никогда не видел,

чтобы он смеялся . , , Для меня он на самом деле один из самых жестоких врачей,

которых я когда-либо встречал в своей жизни. Ян В. говорил о сильной нацистской

идеологии Энтресса и о его необходимости »полностью отгородиться от польского

влияния«, что, по его словам, было результатом его »особого усердия«, с которым он

лечил врачей-заключенных и других заключенных: »В лагере он лицом к лицу

столкнулся со своими бывшими друзьями - поляками, которые сейчас задержанные

были. Он не помогал им, не говорил с ними по-польски ... он вел себя так, как будто

не знает польского языка. Он даже держался подальше от своих бывших коллег по

колледжу. Он хотел, чтобы с его друзьями было покончено как можно скорее «.

Доктор В. считал, что Энтресс должен был проявить себя »железной личностью«,

чтобы иметь возможность противостоять любым подозрениям в мягкости по

отношению к полякам, и что, если бы он говорил по-польски, »он мог бы показаться

слишком дружелюбным«. Для этого молодого польского заключенного Энтресс был

»верен своей идеологии299

бен«; по отношению к полякам он придерживался позиции, »что они

должны быть либо достаточно сильны, чтобы действовать, либо должны быть

немедленно ликвидированы«, при этом у него не было »никаких психологических

угрызений совести«. Для доктора В. Энтресс был »особенно фанатичным нацистом с

рвением новообращенного«, человеком, убежденным, что национал-социализм был

»единственным путем, и ради этого пути приходилось жертвовать жизнями других

людей«: »Он относился к немцам как к сверхлюдям, к полякам - как к

унтерменшенам, а к евреям - как к недочеловекам как нелюди.«Была ли это его явно

неспортивная внешность, болезненная натура, которая заставляла его быть >

жестче

другим его подразделением. Те, кому больше всего нравилась эта работа,

были также теми, кто »играл в доктора«. Например, польский заключенный по

имени Мечислав Паришчик, который »хвастался, что собственноручно убил 12000

человек«, не только делал уколы, но и любил делать небольшие хирургические

процедуры, несмотря на то, что не имел никакого медицинского образования, »не

возражая, если при разрезании мешочков с гноем ему иногда делали уколы". также

перерезаны сухожилия и сосуды«.18 Другие заключенные не без основания считали

этих людей психопатами из-за их удовольствия убивать. Польский врач

заключенный объяснил, что они получали личную выгоду от того, что делали: у них

была »безопасная« работа, им не приходилось работать так же усердно, как другим,

их лучше кормили и в целом с ними обращались лучше. Инжектор »пользовался

защитой политического отдела . . . лагерного ГЕСТАПО«, и »другие заключенные

боялись этого человека«. Доктор В. рассказал о польском инжекторе, который

отождествлял себя с нацистским антисемитизмом и »хотел, чтобы заключенные

боялись его так же, как они боялись СС-Люди«. Однажды утром этот человек сказал

доктору В.: »Мне приснился интересный сон — сон о том, что после моей смерти я

живу в особом месте, где я правлю и куда меня посылают тысячи людей, которых я

сам могу убить с помощью инъекций фенола. Это был восхитительный сон.« Этот

сон является завершенным изображением видения Освенцима: небесное бессмертие

и абсолютное всемогущество благодаря постоянному, институционально

организованному медикаментозному убийству (во сне были только инъекции

фенола). Были и польские заключенные, испытывавшие угрызения совести:

мужчина отказался сделать инъекцию группе детей и спас больных заключенных от

той же участи, прежде чем его самого все-таки заставили сделать инъекцию. Еще

один человек, которому он тоже сделал инъекцию, продолжал спасать жизни людей,

а также использовал свою силу для устранения опасных доносчиков в качестве

исполнителя фенола.19 Герман Лангбейн рассказывает о докторе Микуласе Корне,

который, »будучи евреем, должен был бояться последствий отказа больше, чем кто

либо 301

>Арийцы<. с ним="" ="" но=""ничего=""не произошло=""

он=""также="="Освенцим="="доктор=" в.=""руда=""

из="=""одного=""польского=""="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="

="="="="="="="="=" врач="который="отверг=""это=""=""

сделать=""шприц="",чтобы="" прошел="" как="=" нацисты="" h="" f="" этот=""

цель="" использовали=""=""они="" по-видимому=""не=""

те="""подвергались=""давлению=""="" ="" ="" ="" отказались="" но=""

предпочли=""=""

люди=""="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="=" выяснить =""

чьи ="психологические ="" или ="" идеологические =""" склонности ="" даже

=""восторженные =""="приспешники ="" сделали.=" я=" я="лагерный врач=""

йозеф="" клер="" в=" бег="" в ="год="" были="фенол-т="" больше="" меньше="" в

какой-то степени="" делегат="" нацистский="" т ="" а ="" рабочий="" аут=""Верхняя

Силезия="" война="" сейчас="" санитар="" и=" решительный=""как="" тянул="" а

=""доктор мантия="" кому="" сказал="кому="" м=""ты ="" болен="".="" тогда=""

пришел="" сто="" .="" имел="=" прозвище=""="" идентифицированный="" только=""

с="" роль врача="" такой="" особенный="" врач.="" иногда=""на="" свой="" кулак=""

выборы="" сообщались="" в=""канун Рождества="=""="был="" дежурный=""

будь=""предотвращен="" имел в виду="" немедленно:="" лагерный врач.=""

относился="" к своей ="" медицинской="" работе="" очень =""серьезно.="у него="у

меня=" потому что="у одного="у

другого="сломалась="игла="=".="лучший=""разместить="" быть="" вокруг=""

шприц="" в ="" сердце="быстрое="" прямое="" вводить=" к ="" гордость="" это="

да="" это=" два-="" до="" три раза=" за =" минуту="" удалось.="" абсолют =""

карикатура =""allm =""врачи Освенцима.="" в=""франкфуртер=""Освенцимский

процесс="" вспоминает="" свидетель="" глова="" смерть="" одного="" советского

=""политкомиссара="" зоммер="">Прибежал на испуганный крик фон Клер я в

кабинет врача. Там я увидел следующую картину: на комиссаре, залитом кровью,

сидели четверо мужчин. Обвиняемый Клер стоял рядом с ним в белом халате со

шприцем, приготовленным к убийству«. Есть и другие похожие описания Клера: »На

нем были высокие ботинки, на нем был белый халат с закатанными 302-мя полями.

Рукава. Иногда у него был резиновый фартук. А другой свидетель сообщает,

что Клер »стояла [там] с закатанными рукавами, в розовом резиновом плаще и

резиновых перчатках. В руке он держал шприц объемом двадцать кубических

сантиметров с длинной прокалывающей иглой«23. Когда рядом не было врача СС,

Клер выглядел как комбинация врача и восточного властелина: »Сначала

заключенный должен был немедленно почистить свой мотоцикл, на котором он

всегда ездил. Затем он сначала прошел в кабинет врача, где заключенный снял с

него ботинки и вымыл ему ноги. В то же время другой заключенный должен был

чистить и полировать ему ногти. Затем он сидел посреди комнаты, курил трубку,

свесив ноги в кадку, и иногда вокруг него танцевали восемь заключенных, которые

исполняли каждое его желание, глядя ему в глаза. Он вел себя совсем как паша. Так,

например, должен был явиться заключенный-портной, чтобы снять с него мерку.

Другому заключенному он продиктовал вот это письмо. В то же время лагерный

старшина лазарета для заключенных должен был явиться и доложить о том, что

происходит в ХКБ. Заключенный аптекарь должен был принести ему лекарства,

которые он брал с собой ... однако все это он делал только в отсутствие лагерного

врача« 24 Таким же удивительным, как и все другие аспекты его поведения, было

его »медицинское« покаяние, которое он совершил осенью 1944 года, когда прибыл

в подлагерь Глейвиц, где он работал в больничной палате, но больше не делал

инъекций. Один чешский заключенный заметил, что »Клер очень изменилась.

Жестокости больше не было, и он в целом вел себя прилично«. Этот заключенный

также подслушал разговор между Клером и его женой, в котором последний, как

сообщается, ответил на ее вопрос, имеет ли он какое-либо отношение к ужасным

событиям в Освенциме: »Я ЦУР, я лечу здесь, а не убиваю, 25 Говорится, что после

визита жены он стал еще более активно работать над улучшением условий

содержания в лагерях. .«25 В нем говорится, что после посещения жены он стал еще

больше работать над улучшением условий содержания в лагерях. Этот чешский

заключенный был очень впечатлен женой и детьми Клера (которым на какое-то

время разрешили жить недалеко от лагеря) и, казалось, даже не мог поверить, что у

такого человека была такая семья.26 Предположительно, Клер убила тысячи

заключенных с помощью инъекций. Так что, как и настоящие врачи, он, без лишних

слов, был на 303-й неделе беременности.

Мог, по крайней мере, время от времени менять роли; он смог пройти путь

от убийцы до целителя, особенно под влиянием своей семьи и жены. Кроме того,

рухнувший фронт, возможно, был причиной его изменения взглядов, то есть страха

мести врага. Но на Франкфуртском процессе в Освенциме Клер проявила скорее

противоположное раскаяние, и в зале суда от целителя, казалось, осталось очень

мало.27 (В главе 20 я рассмотрю эту форму противоречивого поведения в связи с

Освенцимом - даже со стороны нацистских врачей.) Клер была приговорена »к

пожизненному заключению и в общей сложности к пятнадцати годам лишения

свободы«.28 Короче говоря, Клер привезла с собой в Освенцим огромный

психопатический потенциал, который подчеркивался и поощрялся тамошней средой

(как и у некоторых других заключенных, которым регулярно вводили фенол). У

каждого общества есть арсенал клеров, которым оно доверяет свои обязанности по

убийству, и медикализированная форма этого убийства придала его чрезвычайной

смеси чувства всемогущества, параноидального садизма и шизоидной тупости

совершенно особое измерение. (Как выразился один заключенный: »Клер могла

убить несколько сотен человек, как сапожник оторвал от обуви гнилую подошву.«)

Клер нашел в Освенциме мощное занятие; другие эсэсовцы, вернувшиеся из отпуска,

жаловались на то, что их снова отправляют обратно в »логово убийц«, он, казалось,

чувствовал себя как дома в лагере и на своей работе.29 Освенцимский клер был в

значительной степени порождением врачей СС, особенно фон Энтресса: он был их

психологическим приспешником, совершавшим те убийственные действия, которые

они инициировали. Поскольку его руки были такими грязными, врачи СС могли

почти - если только почти — чувствовать, что их руки были чистыми. »Порядочные«

убийцы Герберт Шерпе и Эмиль Хантл были двумя другими SDG, которым делали

инъекции фенола, но заключенные воспринимали их иначе, чем Клер, а именно в

некотором смысле как »порядочных« убийц. Бывший воспитатель заключенных

сказал: »Когда они пришли в блок, 304

вот как они были вежливы. И что было самым важным, они обычно

говорили »доброе утро < и > до свидания ^ когда уходили" каждое утро, когда

приходили в квартал. Для нас, которые были так унижены, это было маленьким

признаком человечности«30. Именно этим людям было поручено убить 120

польских детей Замоска в период с 23 февраля по 1 марта 1943 года. »Я увидел

полностью сломанную руку после акции«, - сообщил один заключенный, а другой

сказал: »Он . , , ругался на войне и рассказывал о своей прошлой жизни«. Хотя этот

срыв произвел впечатление на заключенных, один из них высказал мнение: »Чтобы

отказать в выполнении приказов об убийстве, было Однако рука слишком

труслива«. 31 Шерпе отреагировал еще более прямо, он вышел из комнаты во время

убийства, сказав: »> Я больше не могу

мужчин, особенно когда они (подобно айнзацгруппам) убивали детей.

»Порядочному« фенолеру было труднее, потому что ему приходилось убивать

напрямую, чем »порядочному« нацистскому врачу, чьи обязанности, безусловно,

были столь же велики, но который мог создать дистанцию между собой и трупом. Но

сам факт того, что вообще могли существовать »приличные фенолисты«, то есть

относительно нормальные, благонамеренные люди, убивающие шприцами , многое

говорит о порочности системы Освенцима и о большой готовности ничтожных

людей под ее влиянием превратиться в убийц306.

15. Стремление к экспериментам »У меня нет слов. Я думал, что мы люди. В

конце концов, мы были живыми существами. Как они могли делать такие вещи?«

Выживший в Освенциме Нацистские врачи печально известны своими жестокими

медицинскими экспериментами. И это неудивительно, потому что в этих попытках

были изуродованы и убиты. Как серьезное медицинское преступление, им было

уделено большое внимание на Нюрнбергском процессе над врачами. И все же они

были не более чем небольшой частью тотального, систематического,

медикализированного убийства. Именно этот аспект экспериментов — их связь с

нацистским биомедицинским видением — является для меня приоритетом. В целом,

нацистские медицинские эксперименты делятся на две категории: те, которые

режим призывал и поддерживал для конкретных идеологических и военных целей,

и те, которые проводились специально из предполагаемого научного интереса врача

СС. Например, обширные эксперименты по стерилизации Освенцима, проведенные в

основном врачами СС Карлом Клаубергом и Хорстом Шуманом, были официально

восприняты как прямое применение расовой теории и политики. Эксперименты с

пятнистой лихорадкой (заражение через инъекцию крови инфицированных людей)

и испытания сыворотки (лечение противоядиями после заражения) были частью

программы военных, которые стремились обуздать эпидемии среди

военнослужащих и гражданского персонала на Востоке.* С другой стороны,

исследования шейки матки на предраковой стадии были вызваны научным

интересом местного врача Эдуарда Вирта и его брата Гельмута, гинеколога по

профессии. Однако эти* эксперименты с пятнистой лихорадкой также проводились

в Освенциме, однако они были гораздо более масштабными в других лагерях (таких

как Бухенвальд, например).307

обе категории. (Исследование близнецов Менгеле, о котором я расскажу

подробнее в главе 17, в такой же степени соответствовало его особым научным

интересам, как и господствующей нацистской идеологии.) Здесь мы в основном

остановимся на обширных экспериментах по стерилизации, на которых Освенцим

был более или менее специализирован и которые напрямую связаны с

биомедицинским видением нацистов. Однако мы также поговорим о других формах

испытаний и научных начинаниях, таких как создание музейной коллекции

еврейских черепов в Освенциме. Блок 10 Центром медицинских испытаний был

печально известный Блок 10, который, как полагают, был типичным местом

Освенцима. Блок 10 находился в мужском лагере, но заключенными были в

основном женщины-заключенные. Окна были закрыты и заколочены дощатой

опалубкой, чтобы исключить любую связь с внешним миром. Врач-заключенный,

которая провела там год, рассказала, как с первого вечера у нее осталось

неизгладимое впечатление, что ее поместили в »место ужасов«, в нечто среднее

между адом и сумасшедшим домом. Потому что, если кому-то все же удавалось

выглянуть на улицу, они становились свидетелями казней во дворе блока 11, где

расстреливали заключенных. Врач-заключенная Аделаида Отваль рассказала о

пятистах »подопытных кроликах« женского пола из разных европейских стран, все

еврейки, которых обычно отбирали прямо с транспорта в соответствии с

требованиями экспериментаторов: »Некоторым требовались замужние женщины,

другим - молодые девушки, третьи - смесь того и другого..« Условия в лагере были

лучше, чем в женском лагере, потому что там »подопытные кролики ... умерли бы до

оценки результатов эксперимента«. . . Несмотря на это, женщины страдали от голода

и постоянно мучительного вопроса: »Что вы собираетесь делать со мной сегодня?«

Потому что они усвоили принцип Освенцима, согласно которому все было

разрешено. В то же время они опасались перевода в Биркенау, потому что в 308 г.

там — и они это знали — их смерть была еще более вероятной, тогда как в

Блоке 10, по крайней мере, была надежда, что »они позволят нам жить после«, хотя

мало кто действительно в это верил.1 Блок состоял из нескольких

исследовательских отделов: профессора Клауберга и профессора Шумана (оба

стерилизаторы), доктора Виртса и его брата, а также специального отдела

Института гигиены. Было также неизбежное другое измерение шизофрении

Освенцима, а именно двадцать две проститутки, в основном немки, а также польки и

русские, единственные нееврейские жители блока 10. По приказу Гиммлера СС

открыли публичные дома в Освенциме и других лагерях. Доступные для элитных

заключенных, в основном немцев, проститутки должны были служить стимулом для

работы, одновременно помогая обуздать широко распространенный

гомосексуализм (иногда их направляли к известным гомосексуалистам в »целях

обращения«, с, конечно, предсказуемым результатом).2 Гинеколог доктор Ванда Дж.

рассказала, что проститутки должны были прийти к ней, если у них было

подозрение на венерическое заболевание. Коменданты лагерей часто появлялись в

Блоке 10, подбирая желаемых женщин для своих полевых лагерей. »Это было частью

всего остального«, - подумала Ванда Дж., Когда мы говорили о проститутках.

Стерилизация инъекциями: »Профессор«, Блок 10, также назывался »Блок

Клауберга«. Он был создан для Клауберга, за его усилия и попытки найти дешевый и

эффективный метод массовой стерилизации. Он был самым большим авторитетом в

Блоке 10, »самым важным специалистом по стерилизации«, как назвал его доктор

Дж., и тот, кто получил »дополнительные удобства в оборудовании и пространстве«:

помимо лазаретов, хорошо оборудованный рентгеновский аппарат и четыре

специальные экспериментальные комнаты, одна из которых использовалась как

темная комната для развития Рентгеновские снимки служили. Клауберг был

гражданским лицом, посторонним в Освенциме, который арендовал помещения,

исследовательские объекты и даже врачей для заключенных у СС. Он был сильным

аутсайдером, держался как резерв309

в настоящее время СС имеет звание группенфюрера или генерал

лейтенанта. Гесс и все остальные знали, что Гиммлер был заинтересован в его

работе и отдал приказ, по которому Клауберг прибыл в Освенцим. Он начал свою

работу в Биркенау в декабре 1942 года. Убедившись в том, что его важные

исследования требуют отдельного блока, в апреле 1943 года он вместе со всем своим

исследовательским центром переехал в блок 10 основного лагеря Освенцима. Метод

Клауберга заключался в введении едкого вещества в шейку матки для достижения

непроходимости маточных труб. В качестве подопытных он выбирал замужних

женщин в возрасте от двадцати до сорока лет, предпочтительно тех, у кого уже были

рождены дети. Сначала он ввел контрастное вещество, чтобы затем с помощью

рентгеноскопии определить, не заблокированы ли уже маточные трубы или не

повреждены ли они. Он уже экспериментировал с различными веществами, но не

разглашал точный состав используемого им средства, по-видимому, чтобы не дать

конкурентам никаких подсказок, которые могли бы привести к »медицинскому

открытию«. Даже комендант лагеря Рудольф Хесс, который был очень

заинтересован в этой работе и присутствовал при различных инъекциях, позже

писал: »Клауберг подробно проинформировал меня о проведении процедуры, но

никогда не сообщал мне точный химический состав средства, которое он

использовал..« Между тем, считается, что это был формалин, который иногда

вводили вместе с новокаином.3 * Всего за несколько месяцев было сделано три

инъекции, некоторые женщины позже также сообщили о четырех или пяти

инъекциях. При введении этого вещества фаллопиевы трубы должны были быть

склеены и заблокированы в течение шести недель, что должно было быть

обнаружено с помощью рентгеновских снимков. Сильвия Фридманн, заключенная

медсестра, была нанята Клаубергом для наблюдения за пациентками. Несмотря на

ужас, который пережили эти женщины, как подчеркнула французский врач

заключенный Мари Л., многие боялись спины * По-видимому, формула была

разработана Клаубергом и его помощником доктором Йоханнесом Гебелем, который

был главным химиком Schering.310

в Биркенау было так много удобрений (где »на болоте, в слякоти, на морозе

. . . без воды или чего-либо еще в ожидании смерти«), что они рассматривали Блок 10

как »маленькую находку и возможность выжить«. Сам Клауберг подпитывал это

открытие, заверяя женщин, что он не намерен отправлять их обратно в Биркенау

(что на простом английском означало газовую камеру), а возьмет с собой. в его

частную клинику в Кенигсхютте, всего в нескольких километрах от Освенцима.

Возможно, это действительно могло быть его планом. Позже Хесс сообщил, что по

истечении года Клауберг намеревался объединить этих женщин с отборными

заключенными-мужчинами, чтобы на практике проверить успех своих методов

стерилизации. Однако из-за хода войны этот тест больше не применялся.4 В конце

концов, Клауберг держал под своим контролем большое количество из трехсот

женщин в блоке 10. Эксперименты считались сверхсекретными, и с женщинами, с

которыми так обращались, старались держаться подальше от остальных.

Существуют разные утверждения о судьбе этих женщин. Те, кто отказался, или

другие, кого по тем или иным причинам сочли непригодными, вернулись в Биркенау

и были отравлены газом, а также женщины, которые были особенно истощены.

Большинство подопытных оставались в блоке 10, даже если у многих из них

поднялась температура и развился перитонит. Они постоянно боялись быть

убитыми, потому что слишком много знали. Они опасались стерилизации и

искусственного оплодотворения, потому что Клауберг заявил заключенным и

помощникам, что планирует эксперименты по естественному и искусственному

оплодотворению. Описания женщин, с которыми проводились эксперименты,

позволяют нам лучше понять, на что на самом деле был способен Клауберг: Маргита

Нойманн, чешская еврейка, рассказывает, как ее поместили в темную комнату с

большим рентгеновским аппаратом: »Доктор. Клауберг приказал мне лечь на

гинекологическое кресло. Я мог наблюдать, как Сильвия Фридман готовит шприц с

длинной иглой. Доктор Клауберг сделал мне укол в низ живота. Я чувствовал, что

мой живот вот-вот лопнет от боли. Я начал кричать так, что меня было слышно по

всему кварталу. Доктор Клауберг приказал мне немедленно прекратить кричать,

иначе я бы сразу 311

обратно в концентрационный лагерь в Биркенау . , , После этого

эксперимента у меня было воспаление яичников «. Всякий раз, когда Клауберг

появлялась в палате, она продолжала сообщать, что »женщины были охвачены

страхом и ужасом«, »потому что для них то, что делал доктор Клауберг, было

деяниями убийцы«.5 Говоря о Клауберге, Мари Л. несколько преуменьшила его

мнение: »Я думаю, он был немного не в себе. Для доктора Тадеуша С. он был

доказательством его убеждения, что »величайшие убийцы - величайшие трусы«; он

описал Клауберга как »толстого и несимпатичного . . . маленький, уродливый,

странный, более или менее деформированный человек. Он хотел выглядеть как

прусский офицер и был похож на коммивояжера в генеральской фуражке ... Это было

абсурдно«. Но Клауберг, родившийся в 1898 году, был также признанным

гинекологом и ученым. Он получил степень абилитации в феврале 1933 года, был

назначен доцентом в августе 1937 года и адъюнкт-профессором в ноябре 1939 года.

До января 1940 года он работал в университетской женской клинике в Кенигсберге.

»Его исследования [женских половых гормонов] сделали его известным в

профессиональных кругах как авторитет в этой области«. Гормональные препараты

Прогинон и Пролутон, которые он разработал для лечения бесплодия, все еще

используются сегодня, как и »тест Клауберга«, метод определения прогестина. (»В

письме от 15 июня 1935 года Клауберг указывал, что с помощью Прогинона он

может не только разрушать и поддерживать беременность, но и вызывать ее.«) 6 Но

его личное и идеологическое развитие шло известным курсом: старший сын

ремесленника, который позже занялся торговлей оружием, Клауберг был призван на

службу в 1916 году, пережил войну во Франции и провел последнюю часть войны в

качестве британского военнопленного. в 1933 году он вступил в партию и стал

заядлым нацистом, которому он был награжден золотым партийным значком за

особые заслуги, и, учитывая его личные и профессиональные амбиции, к 1940 году

он получил звание группенфюрера СС (генерал-лейтенанта) запаса.7 В том же году

встреча с Гиммлером, организованная его коллегой-офицером, положила начало

отношениям, которые продлились до 312 лет.

на основе злокачественного смешения биомедицинской и политико

расовой идеологий - при этом инициатива постоянно переходила от человека

медицины к лидеру СС, и этот процесс достиг кульминации в »блоке Клауберга« в

Освенциме. На этой встрече Клауберг рассказал рейхсфюреру СС о своих планах

»создания исследовательского института репродуктивной биологии«, который

будет заниматься причинами и лечением бесплодия, а также разработкой

безоперационного метода стерилизации. »Согласно заявлениям Гесса, Гиммлер

познакомился с Клаубергом в результате его успешного лечения бесплодия. По его

словам, в ходе беседы о лечении бесплодной жены одного из высших руководителей

СС Гиммлер поднял вопрос о том, нельзя ли добиться и противоположного успеха,

поскольку он был заинтересован в быстродействующем, безопасном и пригодном

для массового применения методе стерилизации«.8 В результате этой беседы (кто

бы в какой последовательности что бы ни делал кому, возможно, сказал) Клауберг

сосредоточил свои силы на явной цели исследования эффективного метода

массовой стерилизации. При поддержке Гиммлера он начал проводить

эксперименты на животных; год спустя рейхсфюрер СС процитировал его в

разговоре и предложил ему провести эксперименты по стерилизации в

концентрационном лагере Равенсбрюк. С помощью Гравица, который теперь также

был старшим врачом СС, занимавшимся этим делом, Клаубергу удалось убедить

Гиммлера в том, что Освенцим более практичен из-за его близости к Кенигсхютте,

где у Клауберга уже были клинические помещения. 30 сентября 11 мая 1942 года,

через три дня после их второй встречи, Клауберг написал Гиммлеру замечательное

письмо, в котором немецкий врач выражает свою абсолютную решимость активно

вносить свой вклад в достижение смертельной цели нацистского биомедицинского

видения. Хитроумно Клауберг поклонился в этом не только служебным

полномочиям Гиммлера, но и его »научным« интересам, написав ему, что ему

сообщили: ». . . что тот, кто в сегодняшней Германия проявляет особый интерес к

подобным вещам и может мне помочь, вы, уважаемый господин Рейхсфюрер,

будьте«. Когда он вернулся со своей запланированной работы на 313-м этаже,

Говоря о »позитивной демографической политике«, Клауберг

добросовестно ссылался на сельское хозяйство, которое было так дорого Гиммлеру

(»Что касается вопроса о позитивной демографической политике, то возможная или

наиболее вероятная важность землепользования для репродуктивной способности

женщин требует разъяснений.«), чтобы, наконец, перейти к сути - вопросу о

»негативной демографической политике«, к которой он предложил (доказав

возможность безоперационной стерилизации в экспериментах на животных), »... что

теперь от экспериментов на животных ... необходимо перейти к первым испытаниям

на людях«. В письме продолжалось это сочетание лести, искусной научной окраски,

предложений относительно крупных исследовательских проектов (лаборатория

экспериментов на животных, экспериментальный центр »Проблемы плодородия и

управления почвами« и т. Д.), Подчеркивая: »Штаб-квартира, из которой исходят все

идеи, поднимали проблемы, руководили их реализацией и в конечном итоге были

реализованы на практике ". будет, [есть и останется] клиника. Все это привело к

плану ». . . оценить метод безоперационной (бескровной) стерилизации женщин,

достойных репродуктивной функции, а затем, после окончательного

испытательного срока, использовать этот метод на постоянной основе«. По его

словам, Освенцим был идеальным местом для этого, и он даже предложил назвать

все это »Научно-исследовательским институтом репродуктивной биологии РФСС«.

Все письмо является свидетельством идеала врача-исследователя и его

коррумпированности в рамках нацистского биомедицинского видения.9 После

некоторых переговоров с адъютантами Гиммлера, другими врачами СС и еще одного

визита к самому рейхсфюреру план Клауберга по работе в Освенциме был одобрен в

письме, в котором Гиммлер уведомлял (через своего помощника Рудольфа Брандта),

что »рейхсфюрер СС по-прежнему [будет] придавать этому значение, узнав от них,

какое время, например, подходит для стерилизации 1000 еврейских женщин«, внес

еще несколько методических предложений и, наконец, высказался за »практическую

попытку таким образом«, »чтобы одну еврейку запирали вместе с евреем на

определенное время, а затем смотрели, какой в этом будет успех«..10 Несмотря на

это, энтузиазм Гиммлера по поводу проекта Клауберга по-прежнему вызывал другой

автор медицинских писем, доктор Адольф 314

Покорны, чешского народного немца и военного врача в отставке высокого

ранга. В октябре 1941 года Покорны написал Гиммлеру письмо, которое также

можно рассматривать как основополагающий документ идеологической коррупции

целителя. Покорны написал свое письмо как вклад в идею о том, что «врага нужно не

только победить, но и уничтожить«; по его словам, он должен был доложить

Гиммлеру о недавних работах в области »медикаментозной стерилизации«, согласно

которым сок определенного растения (содержащего Caladium seguinum)

обеспечивает »длительную стерильность« в как у самцов, так и у самок животных.

Покорны выступал за »немедленное покушение на людей ( преступников'. )«, а

также за обширное выращивание растения и абсолютную секретность. Он загорелся

видением обладания новым, мощным оружием: »Одна только мысль о том, что 3

миллиона большевиков, находящихся в настоящее время в немецком плену, могут

быть стерилизованы, чтобы они были доступны в качестве рабочих, но лишены

возможности размножаться, открывает самые широкие перспективы« 11 *. Средство

оказалось совершенно неприменимым для стерилизации людей, но Гиммлер ясно

дал понять, что для него такие экспериментальные исследования имеют

первостепенное значение. Но, несмотря на помощь высшего руководства, несмотря

на восторженное сотрудничество Хесса и необходимую поддержку со стороны

Виртса, Клауберг испытывал свои трудности в Освенциме. У него возникли личные

конфликты со многими другими врачами, и доставка его радиологического

оборудования была отложена. Однако наиболее проблематичными оказались его

собственные противоречия в отношении методов стерилизации. Его эффективность

была обусловлена личными амбициями и давлением Гиммлера с целью внести свой

революционный вклад в нацистский расовый проект - и * Это письмо принесло

Покорному место на скамье подсудимых в Нюрнберге. В свою защиту он заявил, что

Caladium seguinum явно совершенно непригоден для стерилизации человека и что

он написал Гиммлеру только для того, чтобы отвлечь его от более эффективных

методов. Суд пришел к выводу, что, несмотря на его вопиющие предложения, этого

письма было недостаточно для вынесения обвинительного приговора, и поэтому

обвиняемый должен быть оправдан, хотя и не на основании, а вопреки

представленной защите.12 315

хотя быстро выполнять всегда перебор. 7 июня 1943 года Клауберг написал

Гиммлеру, пытаясь оправдать свои медленные успехи, ссылаясь на »отдельные

трудности, связанные со временем«, такие как ожидание рентгеновского аппарата,

только для того, чтобы затем продолжить с большой двуличностью: его метод был

»почти полностью разработан«, но все еще требовал некоторых »уточнений«, но ». . .

она уже сегодня может найти применение в нашей обычной евгенической

стерилизации . . .«. »Что касается вопроса, который вы, рейхсфюрер, задали мне

почти год назад, а именно, за какое время, скажем, можно было бы таким образом

стерилизовать 1000 женщин«, - сказал он, - то теперь, по его словам, он может найти

ответ. Хотя некоторые препятствия все еще существуют, »если проводимые мной

исследования будут продолжаться так же, как и раньше, - и нет никаких оснований

предполагать, что они этого не сделают, - то не так уж далек тот момент, когда я

смогу сказать [это]. Наконец, затем он пришел к решающему ограничительному

заявлению, а именно, что »несколько сотен - если не 1000 — могут быть

[стерилизованы] за один день [врачом, прошедшим соответствующую подготовку, в

надлежащим образом оборудованном месте, возможно, с 10 вспомогательным

персоналом (численность вспомогательного персонала, соответствующая

желаемому ускорению), скорее всего, могут быть [стерилизованы] несколькими

сотнями - если не 1000 - за один день« (подчеркивания Клауберга).13 Важность

этого письма заключается в том, что связь политических нацистских идеологий с

биомедицинскими и их применение в области медицины, очевидно, натолкнулись

на противоречия и ошибки - можно даже говорить о неизбежном провале. Такие

противоречия, а также общая нестабильность Клауберга или его »комплексы«

дорого обошлись. Виртс, как мне сказали, говорил о Клауберге как о человеке,

который »полностью опередил собак . . .«, и »что он стал сильно пьющим и

совершенно беспринципным человеком по характеру«. Для другого бывшего врача

СС Освенцима Клауберг был »одним из самых отвратительных парней, которых я

когда-либо видел«. * Доктор Йоханнес Гебель, помощник Клауберга в Освенциме, и

он добавил: ». . .о котором утверждали, что он сам был евреем [конечно, это был не

он] ... Так что он определенно выглядел примерно так же. За то, что он с таким

смущением смотрел на то, как стираются его следы« 316.

предоставил ему материал для инъекций. Хотя сам он не был врачом, он

также часто выполнял их сам.14 Количество женщин, стерилизованных таким

образом двумя мужчинами, оценивалось в семьсот человек.15 Медсестра Сильвия

Фридманн сообщила, что, когда одна из женщин умирала, Клауберг »не проявлял

никакого интереса, никакой реакции, как будто это его вообще не касалось«. Таких

смертей было немало.16 Когда русские приблизились к Кенигсбютте, Клауберг

бежал в Равенсбрюк и организовал переселение туда некоторых из своих жертв

исследователей; несмотря на царивший там огромный хаос, он продолжил свои

эксперименты по стерилизации. А когда три месяца спустя подошли союзники, он

снова сбежал, на этот раз в Шлезвиг-Фиольштейн, где намеревался присоединиться

к последней группе лояльных лидеров СС вокруг Гиммлера - единственного врача

Освенцима, который пытался это сделать. Но Гиммлер был арестован и покончил с

собой; и Клауберг тоже попал в русский плен 8 июня 1945 года. Через три года там

состоялся суд, он был признан виновным в военных преступлениях и приговорен к

двадцати пяти годам заключения. В 1955 году он вернулся в Германия с другими

военнопленными. Он был не только лишен угрызений совести, но и вел себя очень

дерзко и странно: в своей визитной карточке он называл себя членом различных

нацистских медицинских организаций, в том числе »Города матерей«, главой

которого он был в рамках своей деятельности по »позитивной расовой гигиене«, и

искал в газете объявление под своим именем после секретаря. В интервью прессе он

похвастался своей работой в Кенигсхютте и Освенциме и заявил, что

усовершенствовал абсолютно новый метод стерилизации, который в наши дни был

бы очень полезен в определенных случаях.17 Под давлением организаций

выживших и других лиц Клауберг был арестован в ноябре 1955 года. Но

медицинская комиссия долго не решалась выступить против него. Группа бывших

врачей-заключенных Освенцима выступила с впечатляющим заявлением, в котором

говорилось, что действия Клауберга полностью противоречили долгу каждого

врача, и в котором горько сетовали на то, что врачи, поступившие на службу в

Нацию317

, были способны сегодня, в свою очередь, заниматься профессией, которую

они запятнали таким скандальным образом.18 В конце концов Клауберг был

исключен из медицинской ассоциации и получил запрет на работу. 9 августа 1957

года он неожиданно скончался в заключении, а 13 августа »Франкфуртер Рундшау«

написала о его смерти: »Итак, теперь уже не будет суда над этим научным величием

нацистского рейха. Это прискорбно, потому что судебное разбирательство не только

пролило бы больше света на сами процессы, но и могло бы прояснить деятельность

сотрудников Клауберга. Однако кое-где этот Мортимер умер в расположении духа;

прокурору было очень трудно найти свидетелей-экспертов, которые были готовы

дать свои заключения в недвусмысленных выражениях. Поэтому некоторые,

возможно, вздохнули с облегчением, прочитав сообщение о смерти вивисектора. Но

то, что прокурору было так трудно найти даже известных свидетелей-экспертов, и

что есть подозрение, что многие приветствуют то, что процесс не состоялся, к

сожалению, также позволяет сделать нерадостные выводы. Клауберг был символом,

одним из символов Третьего рейха. Надо надеяться, что врачей, которые опасались

называть его методы такими, какими они были, не следует рассматривать как

живые символы послевоенной эпохи«19. Было бы слишком легко приписать

преступное медицинское поведение Клауберга его внешнему виду (росту и толщине

154 см) и возникающим в результате »комплексам. Если его также, без сомнения,

можно рассматривать как классический случай того, что Альфред Адлер назвал

поиском крайней формы компенсаторного поведения при чувстве физической

неполноценности20, то я бы подчеркнул его тесные отношения с нацистской

идеологией (которые возникли в результате его более или менее типичной карьеры,

связанной с переживаниями нацистского режима). После начала Первой мировой

войны) и его необычайных амбиций в рамках этой системы. Один из его бывших

учеников рассказал, что Клауберг, »ужасный гном, полный комплексов«, тем не

менее был добр к своим ученикам, »для нас он был кумиром в то время«, проводил с

ними выходные, и он сказал: »Мне он очень понравился, когда я был студентом. в

Кенигсберге.« Даже с его психическими отклонениями318

таким образом, ген мог бы найти для Клауберга образ жизни при другом

режиме, который представлял бы собой маневренное сочетание власти,

высокомерия и коррупции. Или, говоря иначе, точно так же, как всегда будут

существовать Клеры для прямого убийства, так и Клауберги всегда будут доступны

для совершения идеологических и профессиональных преступлений и убийств.

Нацистские учреждения обеспечивали идеальный климат и лучшую питательную

среду для компенсаторного величия и психопатических наклонностей Клауберга.

Кроме того, Освенцим нуждался в своем исследовательском таланте, который был

радикально испорчен на службе »негативной расовой гигиены« биомедицинского

видения. Рентгенологическая и хирургическая кастрация: биомедицинский меценат

и политический врач В отличие от Клауберга, Хорст Шуман был не известным

специалистом, а надежным »старым нацистским доктором« (он вступил в партию и

СА в 1930 году), доступным для безрассудных медицинских начинаний. В качестве

директора центра убийств в Графенеке Шуман был ведущей фигурой в программе

»эвтаназия«. После закрытия Графенека он занял пост Зонненштейна, а затем,

наконец, стал членом медицинских комиссий, инспектировавших лагеря, в рамках

проекта 14fl3. В этом качестве он прибыл в Освенцим 28 августа 1941 года и принял

участие в отборе 575 заключенных, которые затем были убиты в центре убийств

Зонненштайн (см. стр. 170). Его квалификация для участия в программе

рентгенологической кастрации Освенцима носила скорее политический, чем

медицинский характер. В этом случае Гиммлер сыграл еще большую роль в

постановке экспериментов вместе с Виктором Браком из рейхсканцелярии, который

принимал активное участие как в программе »эвтаназии«, так и в создании лагерей

смерти. Еще весной 1941 года Брэк и Гиммлер разослали друг другу служебные

записки об их общем видении массовой стерилизации с помощью рентгеновских

лучей. Позже Брэк утверждал, что это была идея Гиммлера, а также Гейдриха,

применить этот метод к евреям и be319

Однако в то же время он признал, что слова Гиммлера произвели на него

большое впечатление. Во всяком случае, Брэк разделял это представление и даже

мечтал о стерилизации на конвейере, за прилавком, где ничего не подозревающая

жертва должна была заполнить формы в течение двух-трех минут: »Офицер,

сидящий за прилавком, может управлять оборудованием, причем таким образом,

чтобы он управлял прилавком, с помощью которого одновременно можно было бы

заполнить обе формы ". трубки (так как да, облучение должно производиться с

обеих сторон) должны быть приведены в действие. Таким образом, на установке с 2

трубками, соответственно, можно было бы стерилизовать примерно 150-200

человек в день, а с 20 установками - уже 3000-4000 в день. , , Стоимость такой

установки я могу оценить только примерно в 20000-30000 ринггитов за 2 системы

труб «21 Эта идея соответствовала не только биомедицинскому видению, но и

конкретным характеристикам в мире мыслей Генриха Гиммлера. Один из врачей

утверждал, пишет Иоахим Фест, что Гиммлер хотел доказать, »что он был не

убийцей, а пропагандистом науки«.22 Но он продвигал в том смысле, что он активно

помогал определять и влиять на научные цели и методы под своим патронажем. В

нацистском движении он был по преимуществу псевдоученым-медиком,

индивидуальным и идеологическим олицетворением противоположности

исцеления и убийства". Он изучал фандрайзинг, совмещал природу * Видение

Гиммлера изображало различные вариации абсурда и лженауки. Например, он (как и

Гитлер и Геринг) верил в такие мистико-расовые идеи, как те, что »арийцы

произошли не от обезьяны [как] все остальное человечество, а . , , сходя [с] небес < на

Землю], как подобает богам. Но до своего земного рождения они были сохранены

как живые микробы в »вечном льду космоса«. В 1937 году он даже основал отдел

»Метеорологии« в своей исследовательской ассоциации »Аненербе« (см. стр. 329 f.),

Чтобы »подтвердить правильность теории мирового льда [австрийского инженера

Ханнса Хербигера, 1860-1931] ».доказать««, хотя официально в нем говорилось, что

»новое подразделение было просто призвано заложить основу для»долгосрочного

прогнозирования погоды ««. Ревностный сторонник естествознания и натуропатии,

а также яростный критик традиционной медицинской профессии с ее

»христианскими« предубеждениями, Гиммлер мог рассматривать эксперименты над

людьми в концентрационных лагерях как освобождение от таких оков во имя

смелого научного прогресса23, 320.

мистицизм с определенной биомеханикой и считал себя своего рода

медицинским провидцем. Он связал расовое видение Розенберга с крестьянским

мистицизмом Уолтера Дарре. Говорят, что именно Дарре »подтолкнул Гиммлера

переключить свое внимание с выращивания трав и кур на людей«.24 * Жена

Гиммлера Маргарет, медсестра, как говорят, пробудила у него интерес к гомеопатии,

месмеризму и травничеству. Как показывает Иоахим Фест, речь Гиммлера носила

биомедицинский характер: »»Люди-джентльмены * противостояли»трудовым

народам *, < шла речь о расовых экспериментальных полях>, о требованияп к

выведению нового типа людей * или »плантации германской крови *: поистине,

видения птицевода из Вальдтрудинга!« 25 Подчиненные, такие как Брэк и врачи

такие, как Клауберг, предлагали проекты, которые, как они знали, соответствовали

идеям и политике Гиммлера. Страсть Брэка к стерилизации, возможно, также была

связана с его собственным опытом пациента, получавшего облучение и

консультировавшегося с медицинскими светилами, потому что он беспокоился о

последствиях этого лечения, особенно для его гениталий. Кроме того, Брэк был

сыном гинеколога и заядлым студентом-медиком с очень личными медицинскими

амбициями. В июне 1942 года, в разгар немецкого вторжения в Россию, Брэк

выступил с конкретными программными предложениями. Он созвал консультации

со своим начальником и соответствующим руководителем польской территории,

где было сосредоточено большинство евреев, и говорил о необходимости

проведения »всей акции против евреев«, но подсчитал, что от двух до трех

миллионов из десяти миллионов европейских евреев были трудоспособными и,

таким образом, »были сохранены". Однако это возможно только в том случае, если

вы одновременно сделаете их неспособными к размножению «. Методы

стерилизации, обычно применяемые при наследственных заболеваниях, были

слишком трудоемкими и дорогостоящими ».Однако рентгеновская кастрация - это

не только относительно бил* Дарре, рейхсфюрер крестьян и рейхский министр

продовольствия, был идеологом »крови и почвы«, который прославлял немецких

крестьян как движущую силу истории321.

lig, но может быть выполнено в кратчайшие сроки для многих тысяч«. И он

сообщил: »... что мои доверенные лица завершили необходимые для этой цели

испытания« / Он сам »абсолютно заинтересован в том, чтобы стерилизация

рентгеновскими лучами была опробована, по крайней мере, один раз в серии

экспериментов в одном лагере«.27 Шуман был выбран для выполнения этой задачи,

и к концу В 1942 году он работал над »рентгеновской кастрацией« в блоке 30 в

Биркенау. Шуман не занимал аналогичного положения Клауберга в Освенциме, но,

возможно, его эксперименты были еще более зловещими. Доктор Тадеуш С. сравнил

их и высказал мнение, что Шуман »получил от кого-то приказ . . . проводить

эксперименты . . . не изначально. Клауберг был единственным, у кого были

собственные идеи . . . Шуман был вдохновлен . . . идеологами «. Доктор Мари Л. даже

высказала мнение, что »подход Шумана продемонстрировал его абсолютное

незнание гинекологической анатомии«. Внешне Шуман был полной

противоположностью Клауберга: высокий, широкоплечий, элегантный в форме

Люфтваффе, одни находили его »красивым«, другие - »жестоким«, а доктор Л. считал

его »представителем нового немецкого расового идеала«. Некоторые заключенные

называли его »корректным«, однако секретарь одного из заключенных добавил, что

он был »холоден« и »не проявлял никакого человеческого отношения к

заключенным«.28 Все эти описания создают образ спокойной, ничем не выдающейся

версии высокомерного нациста, который невозмутимо и без колебаний выполняет

свою задачу. Свои эксперименты он проводил жестоко и безжалостно. Он работал в

блоке 30, лазарете для женщин-заключенных в Биркенау, в большой комнате с

двумя рентгеновскими аппаратами и маленькой камерой с окном для него самого,

которая, конечно же, была изолирована от излучения свинцовыми пластинами. * На

своей защите в Нюрнберге Брэк утверждал, что он говорил об этих несуществующих

попытках, потому что он хотел манипулировать Гиммлером, чтобы тот рассмотрел

альтернативу окончательному решению и приостановил весь процесс.26 В

нынешнем виде Брэк, безусловно, манипулировал Гиммлером, но в том смысле, что

проект стерилизации / стерилизации продвигался в полную силу. Однако эта

крупица истины, возможно, позволила ему выдвинуть это ложное утверждение с

почти убедительной убедительностью322.

Подопытных — относительно здоровых молодых мужчин и женщин в

возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, отобранных накануне в лагерях, -

выстраивали в очередь в зале ожидания и вводили одного за другим, часто

совершенно не представляя, что с ними должно было произойти. Женщин

прижимали к животу и спине между двумя пластинами, мужчинам также

приходилось класть пенис и мошонку на одну пластину. Сам Шуман включил

аппараты, которые издавали громкий жужжащий звук. Каждое »лечение« длилось,

по словам доктора Станислава Клодзириски, »несколько минут«, а врач

заключенный доктор Алина Брюда говорит о »пяти-восьми минутах«. По словам

Мари Л., многие женщины получили от него »значительные ожоги«, которые часто

воспалялись и заживали очень медленно. У других очень быстро проявились

симптомы перитонита с сильной болью, лихорадкой и рвотой. Вскоре после

получения дозы облучения женщинам удаляли яичники, обычно с помощью двух

операций. В основном Деринг выполнял эти операции (см. стр. 283 и далее),

используя горизонтальный разрез над лобком, а не (перпендикулярный) разрез

брюшной полости, при котором риск заражения был бы ниже. Яичники были

отправлены в лаборатории, чтобы определить, смогли ли рентгеновские лучи

разрушить ткань.29 Доктор Л. писал: »Были случаи смерти, были осложнения,

многое усугублялось туберкулезом легких, потому что, в конце концов,

предварительных обследований не проводилось. Был плеврит и долгое, бесконечное

нагноение.« Кроме того, операция проводилась »все быстрее и быстрее«, так что в

конце концов Деринг выполнил десять операций за два часа.30 Доктору Ванде Дж.

было поручено ухаживать за молодыми гречанками (»Греческие дети, им было от

шестнадцати до восемнадцати . , , [в любом случае, все еще] скелеты«), которых

оперировали одну за другой: девочки кричали и плакали (»Они называли меня

мамой, они думали я бы спас ее, но я не мог«) все время, во время грубой анестезии

спинного мозга и грубой десятиминутной операции; затем жалкую, жалкую

маленькую жертву вынесли на носилках, а следующую внесли. Доктор Дж. указал,

что Деринг повредил »культю«, где яичник был отделен, а не в 323 г.

хирургически предписанный защитный брюшной перепончатый клапан,

что способствовало частым кровотечениям и серьезным инфекциям: »Вы пролежали

в постели девять месяцев, я все это время лечил раны — зловоние, я даже не могу

вам сказать. Их было в большой комнате — всего восемь, двое умерли«. К этому

времени Шуман уже потерял к ним интерес (о стерилизации / кастрации больше

ничего не удалось выяснить), однако доктор Дж. однако прилагал все усилия, чтобы

держать их более или менее скрытыми, »потому что, когда Шуман если бы он знал,

что они живы ... в блоке 10, он бы немедленно убил их«. Их называли »девочками

Шумана«. Беседы, которые я провел с некоторыми из жертв этих испытаний

тридцать пять лет спустя, показали, насколько глубоко ощущались эти травмы и

жестокое обращение. Гречанка-еврейка рассказала о своем ужасе, когда увидела в

зеркале, как »хлынула кровь, когда они разрезали мне живот«; а затем, после двух

операций, »гной из инфицированной раны, как из ямы, высокая температура . , ,

пневмония. Мое тело опухло, и если я сжимал руку, это оставляло пятна [отек]. Они

дали мне лекарство. Я был [как] парализован . , , я не мог двигаться. Все мое тело

было полностью опухшим.« И далее: »Мы знали, что мы подобны дереву без плодов .

, , Испытания разрушили наши органы . , , Мы вместе плакали над этим«; и: »Они

забрали нас, потому что у них не было кроликов.« Эксперименты Шумана с

мужчинами проходили аналогично, доктор Майкл З. записал это в письменной

форме: сначала прошел слух, что »евреев стерилизовали рентгеновскими лучами«

штабным врачом Люфтваффе; затем Шуман посетил мужское отделение и приказал

подготовить сорок заключенных, для которых была составлена картотека с

данными, полученными от медицинских работников. Затем жертвы вернулись с

признаками ожогов мошонки (»По их описаниям мы узнали рентгеновский

аппарат«); позже они сообщили, что у них была собрана сперма (путем жестокой

обработки простаты с помощью куска дерева, вставленного ректально); в ходе

операции была удалена одна или 324 сперматозоида.

удаляли оба яичка, иногда проводилась вторая операция по удалению

оставшегося яичка (проводившаяся с »поразительной жестокостью« и без

достаточного обезболивания: »Крики пациентов было ужасно слышать«);

хирургические последствия были »катастрофическими«: кровотечение, сепсис,

потеря мышечного тонуса в ранах, так что »многие . . . быстро умирали, морально и

физически ослабленные«, других отправляли на работу, »что затем давало им

отдых«. Но »их смерть не имела большого значения, поскольку они выполняли свою

функцию подопытных кроликов«. Доктор Эрих Г. рассказал о своем психическом

расстройстве, когда жертвы подопытных животных спрашивали его, могут ли они

стать отцом, вступить в сексуальные отношения с женщиной, но также признал, что

в то время вопрос о выживании оставался открытым. более важным было то, что его

искалечили или даже кастрировали, и преобладал страх, что жертвы покушения

будут убиты: »Невозможно было представить, что они позволят выжить тем, кто

сможет свидетельствовать после войны.« Одна из пострадавших рассказала мне о

ходе процедуры: от облучения (»Мой орган, с яичками, на машине . . . звук двигателя

. . . около пяти-восьми минут«, после чего ему »стало плохо«) до сбора спермы

(»Пришел доктор Деринг с каким-то шлепком я воткнул его мне в задний проход . , ,

Несколько капель вышли из моего прыща «) до подготовки к операции (»Я

сказал:>Почему вы меня оперируете? Я . , , не болен. < [И Деринг] ответил: >Если я не

заберу твое яичко, они заберут мое.

ген лицевых и глазных мышц, что, в свою очередь, привело к отправке в газ

ряда мужчин.32 В дополнение к еврейским жертвам, эксперименты по стерилизации

с помощью облучения были проведены на группе молодых, здоровых поляков.

Предположительно, им дали очень большую дозу, потому что, как сообщил один из

бывших санитаров отделения, »их половые органы постепенно сгнили«, а мужчины

»ползали по полу от боли.« Мази ни к чему не привели, и после долгих мучений Тило

отдал распоряжение о газовой камере.33 Доктор Клодзириски пишет, что из 200

мужчин, подвергшихся кастрации с помощью облучения, у 180 из них было

дополнительно удалено еще одно яичко, причем 90 из этих операций были

проведены за один день, 16 декабря 1942 года. Точных статистических данных нет,

но общая оценка предполагает, что в общей сложности около 1000 заключенных

мужского и женского пола были стерилизованы с помощью облучения, и примерно

200 из них также перенесли еще одну операцию по удалению яичек или яичников.

Настоящие цифры взяты из сохранившихся точных записей Освенцима об этих

экспериментах.34 * Как и Клауберг, Шуман продолжил свои эксперименты в

Равенсбрюке, где его жертвами стали тринадцатилетние цыганские девочки. После

войны он жил в Германия непризнанным — несмотря на то, что в Нюрнберге его

признали военным преступником — до тех пор, пока его заявление на получение

лицензии на охоту не привело к его выдаче. Он в спешке сбежал из страны, много

путешествовал и в конце концов оказался в Судане в качестве начальника больницы

в Хартуме. Там он, по-видимому, был чем-то вроде доброго самаритянина в течение

семи лет, работая днем и ночью, леча африканцев и проводя исследования сонной

болезни. Посетившему его журналисту он сказал, что у него есть »спокойствие и

спокойствие, необходимые для морального равновесия человека * В деле против

Деринга были названы следующие цифры: »Был список из 130 пронумерованных

[пробных] серий, все датированные периодом с 5 марта 1943 года по 10 ноября 1943;

имя и номер заключенного; и латинское название операции, например, кастрация,

стерилизация, ампутация яичка, ■ . , ампутация яичек, ампутация утриевого яичка . ,

, овариэктомия син и овариэктомия декс « 35 326.

душевное равновесие найдено«.36 Однако на фотографии, которая

появилась вместе с этим сообщением в газете, бывший узник Освенцима узнал его.

Шуман бежал в Гану, где в конце концов был передан властям Германии в ноябре

1966 года (после смерти Кваме Нкрумы, который какое-то время защищал его на

посту премьер-министра). К этому времени Шуман уже был ослаблен хронической

малярией и другими заболеваниями. Он был заключен в тюрьму на несколько лет,

его причастность к »эвтаназическим« убийствам считалась доказанной. Из-за

болезни сердца и общего плохого состояния здоровья он был освобожден из

тюрьмы, так и не подвергшись судебному разбирательству по поводу своих

экспериментов по стерилизации.37 Шуман умер во Франкфурте в 1983 году. По

некоторым данным, он выразил сожаление, даже раскаяние; и он признался в

причастности к »эвтаназии« в Графенеке и экспериментам в Освенциме, заявив: »То,

что мы сделали, было ужасно« 38. Однако в другие моменты, в зале суда и в других

местах, он проявлял не раскаивался, не защищал и не отрицал свои действия. Трудно

предположить, чтобы он когда-либо морально противостоял своему прошлому, но,

возможно, его работа в Африке - даже если ее основным мотивом, возможно, было

бегство от правосудия - служила в отчасти психологическом смысле формой

покаяния. Из-за его интенсивного участия в процессе медицинских убийств в

Освенциме и из-за его необычайно жестоких экспериментов Шуман очень важен для

нас - но в равной степени тем, кем он был, то есть совершенно обычным, глубоко

нацистским человеком и врачом. Антропологические исследования: Музейные

экспонаты Блок 10 сыграл важную роль в своего рода »антропологическом

исследовании«, принадлежащем к самому абсурдному из того, что породило

нацистское биомедицинское видение. Доктор Мари Л. рассказывает нам о начале

таких исследований в Освенциме: »Появился новый главный герой расовых теорий

[на Блоке 10]. Он выбирал свой материал, изображая обнаженных женщин всех

возрастов . , , перед ним 327

выставили напоказ: он хотел провести антропологические измерения ... Ему

до бесконечности измеряли все части тела . . . Им сказали, что им необычайно

повезло, что их выбрали, что они покинут Освенцим и попадут в отличный лагерь,

где-нибудь в Германия . , , где с ними будут хорошо обращаться и они будут

счастливы «. Доктор Л. насмотрелся на Освенцим достаточно, чтобы подозревать

ужасную правду (»Я сразу сказал себе . . . >Они идут в музей *«), но она и другие не

стали комментировать, потому что им »не хватало смелости«, и, кроме того, они

считали, что было бы добрее промолчать. Более того, ее догадка тоже не была

достоверной. Этих женщин отправили в концлагерь Нацвейлер недалеко от

Страсбурга. Хотя Нацвейлер и не предназначался для лагеря смерти, у него все же

была собственная газовая камера с обычными поддельными душевыми кабинами, а

также еще одно приспособление: одноразовое зеркало, которое позволяло

посторонним наблюдать за теми, кто находился в газовой камере. Это зеркало было

установлено, потому что сама газовая камера была построена как часть

необходимого исследовательского центра. Одиннадцатиклассник сообщил, что

женщин из Освенцима (по другим данным, их было тридцать девять) спешно

обследовали, чтобы успокоить, и после последующего отравления газом тела

немедленно доставили в анатомическую больницу Страсбургского университета.

Французский заключенный, который должен был помогать руководителю проекта,

гауптштурмфюреру СС доктору Августу Хирту, сообщил, что »подготовка была

начата немедленно«; они были »еще теплыми, глаза . . . широко открытые,

сияющие«. Были еще две поставки с мужчинами, у всех из которых отсутствовало

левое яичко, которые были отправлены в анатомическую лабораторию Хирта.39

Хирт, профессор анатомии, по указанию Гиммлера предоставил цианиды для

открытия газовой камеры в Нацвейлере с заключенными Освенцима. В служебной

записке Гиммлеру он первоначально лоббировал сохранение черепов заключенных

»еврейско-большевистских комиссаров«: »В еврейско-большевистских комиссарах,

олицетворяющих отвратительное, но характерное недочеловечество, у нас есть

возможность приобрести материальный научный документ, обеспечив безопасность

их черепов.« 328

В примечании к делу рекомендовалось, чтобы »молодой врач вермахта«

сначала сфотографировал, а также провел исследования и измерения еще живой

жертвы; он должен был следить за тем, чтобы в случае убийства череп не был

поврежден, должен был препарировать его и отправить в лабораторию, где череп и

мозг затем будут проверены, среди прочего, на »расовую классификацию«. и

»патологические особенности формирования черепа« должны быть изучены.

Поскольку они предполагали в членах этой группы великое зло сразу в двух

отношениях (еврей и большевик) и ожидали анатомических особенностей черепа

или мозга, здесь смешение биомедицинско-расовых и политических идеологий

нацистов дошло до абсолютной крайности, которая определила действия.40 Но, по

видимому, были и трудности, и достаточные »еврейско-большевистских

комиссаров«, а также проблемы с отсечением голов, так что было решено

использовать целые скелеты, а не только черепа, и собирать образцы там, где можно

было выполнить такую задачу, а именно в Освенциме. В нем говорилось, что

жертвами этой акции стали 115 человек, все евреи (79 мужчин и 30 женщин), за

исключением 2 поляков и 4 выходцев из Внутренней Азии. О сравнительно высоком

приоритете проекта свидетельствует тот факт, что в нем участвовал Эйхман41.Это

предприятие, странное даже для нацистских стандартов, было создано по

инициативе исследовательского объединения »Аненербе«, которое Гиммлер

основал в 1935 году для проведения научных доказательств превосходства

нордической расы. »Наследие предков« привнесло в науку мистические концепции

(»единство души и тела, духа и крови«) и смешало миссию гестапо по контролю над

интеллектуальной жизнью Германии с дальновидными идеями Гиммлера.

Исследовательский клуб, например, поддерживал археологические проекты,

немецкую расовую осведомленность и медицинские эксперименты в

концентрационных лагерях. По указанию Гиммлера »Аненербе« даже продвигало

исследовательскую программу с использованием еврейских математиков для

работы над теоретическими проблемами ракетостроения. Лагерные эксперименты,

проводимые ассоциацией, также включали печально известные эксперименты

доктора Зигмунда Рашера с высотным давлением в Дахау, в ходе которых он

бессмысленно убивал жертв покушений, и еще более убийственную работу доктора

Дин-Шулера в 329

Бухенвальд с вакцинами от пятнистой лихорадки, в результате чего

погибло 600 человек.42 Что примечательно в музейном проекте, так это слияние

расового видения Гиммлера с очень конкретной псевдонаучной антропологией и

медициной - неизбежный результат биологического и политического нацистского

менталитета. Институт гигиены: убежище и порча Возможно, самые любопытные, а

также самые безобидные эксперименты также проводились в Блоке 10, в отделении,

отведенном для Института гигиены, хотя институту было трудно избежать

преступлений в Освенциме. Доктор Эрнст Б., которого я часто приглашал на

мероприятия в Освенциме, озадачил врачей-заключенных своими попытками

связать воспаление зубов с ревматическими и другими симптомами, производя

вакцинные препараты из этих очагов инфекции, чтобы затем проверить

чувствительность к такой вакцинации на живом объекте. У доктора Майкла З.

создалось впечатление, что доктор Б. пропустил линию (»[Он] запускал новый

проект почти каждый день«), обвиняя его в том, что он вырывал людям зубы ради

эксперимента. Другой заключенный врач придерживался аналогичного мнения о

том, что доктор Б. проводил эти эксперименты »для своего развлечения«. Доктор

Ванда Дж., напротив, которая могла наблюдать за испытаниями вблизи из-за своего

положения в блоке 10, назвала то, что делал доктор Б., непоследовательной

»глупостью«. Что касается другого аспекта его экспериментов, нанесения

определенных веществ на кожу, доктор Дж., сказал, что было бы легко заменить это

вещество простой водой. Еще более важным, по его словам, было то, что для этих

попыток она смогла »выбрать« девушек и, таким образом, уберечь их от Клауберга.

Чтобы избавить их от беспокойства, она сама втирала это вещество (чаще всего

просто воду) в кожу, »чтобы показать девочкам, что это ничего не значит«. Доктор Б.

объяснил, что это было его собственным намерением и намерением его начальства

путем создания этих экспериментов привлечь определенных женщин (в основном

жен и родственники заключенных-мужчин, 330

линге, работавших в Институте гигиены), чтобы спасти его от отделения

Клауберга. Блок 10 был в основном владением Клауберга, и, чтобы и дальше

сохранять там рабочее пространство, Институт гигиены должен был доказать ему,

что были предприняты »серьезные попытки«. С этой целью доктор Б. вызвал

сильное воспаление на бедре этих женщин с помощью инъекций. Он сделал все

возможное, чтобы объяснить им, что это была безобидная необходимость, потому

что «... эти испытания, конечно, вызвали тогда в лагере всеобщее мнение . , , что я

провожу там опасные для жизни эксперименты«. Он подтвердил, что испытания

были проведены с вакцинами от стоматологических инфекций (от других людей),

чтобы дождаться положительных реакций и, если таковые были, провести скрининг

зубов в ожидании очагов инфекции. Доктор Б. утверждал, что позже женщин

вывезли контрабандой из квартала, используя метод, который они использовали,

чтобы предотвратить заражение. объявить себя мертвым, одновременно подкупив

капо борделя, чтобы он выпустил женщин вместе с проститутками, живущими в

блоке 10, когда они каждый день ходили на работу в другие блоки. Свидетельские

показания некоторых из этих женщин, а также некоторых заключенных врачей и

женщин-врачей подтвердили показания последнего на суде над доктором Б. И все же

во время нашего разговора Эрнст Б. был достаточно откровенен, чтобы описать свои

многочисленные мотивы, побудившие его предпринять эти попытки. Было

удовлетворение от того, что отдельные люди вышли из отдела Клауберга. »Не

потребовалось много усилий, чтобы дать толчок тому, от чего Клауберг [которого он

и его босс терпеть не могли] отмахнулись, это был факт.« Там была помощь одной

женщине, «... родственнице заключенного, с которым я был очень хорошим другом«.

Кроме того, он выяснил, что среди жертв покушения Клауберга были »врачи и

женщины, которые сами по себе были высококвалифицированными

специалистами«. Во всем этом помогло открытие, что через бордель »было совсем не

так сложно, как казалось, вывести их из лагеря«. Но, кроме того, мотивы доктора Б.

были схожи с мотивами других, проводивших эксперименты: »Эти попытки тоже

заинтересовали бы меня, не так ли. Это было не неинтересно; вы могли бы сделать

их очень плохими в других условиях . , , пока у вас нет людей друг с другом, не так ли

«. Другими словами, тоже 331

он был заинтригован возможностями для экспериментов, открывшимися в

Освенциме — признание, подтвержденное его работой с объектами исследования

мужчинами, которым фон Клауберг не угрожал никакой опасностью. В главе 16 мы

более подробно рассмотрим доктора Б. Но теперь мы уже можем сказать, что

стремление нацистских врачей Освенцима и других лагерей к экспериментам было

мощным и разносторонним. А атмосфера человеческой экспериментальной станции

была настолько проникновенной, что ее частично или полностью притворные

выражения можно было, по крайней мере, иногда использовать для спасения людей.

Дальнейшие противоречия Небольшой объект Института гигиены в блоке 10

вызвал еще больше противоречий. Ее обычно считали своего рода убежищем -

никаких отборов, комфортных условий труда и конкретных медицинских

обязанностей в бактериологической и гематологической областях. Частично на этот

объект также была перенесена в целом лучшая атмосфера главного института в

Райско, местечке на окраине Освенцима. Доктор Мари Л. назвала »очень

компетентный персонал, еврейских мужчин и женщин, которые там работали«,

»очень большим подспорьем для нас«, потому что они »были готовы в любое время,

тайно сдавать необходимые анализы« — под этим она подразумевала обычно

негативные отзывы, которые помогали пациентам. В санитарном отделении блока

10 был большой приступ родов, были проведены многочисленные анализы крови,

мочи и кала, были взяты посевы слюны и мазки из горла. Но и здесь были плохие

эксперименты. Начальник Института гигиены Бруно Вебер '5' определил группы

крови у заключенных и ввел некоторым кровь других групп крови, чтобы * Герман

Лангбейн пишет: »У меня сложилось впечатление, что, хотя Веберу были противны

события в Освенциме, он все же предпочел пребывание в лагере смерти службе на

передовой. Он постоянно стремился подчеркнуть важность своего института, для

расширения которого он вкладывал всю свою энергию« 43 332.

проверить клеточную агглютинацию. Еще хуже, чем результаты этих

испытаний, были последствия взятия крови, будь то для этого эксперимента или

других экспериментов, или в качестве переливания крови для немецкого персонала.

Мало того, что заключенные часто были уже очень слабы, кровь брали жестоким и

даже убийственным способом, прокалывая сонную артерию, в результате чего

заключенные истекали кровью. Доктор Михаэль З. рассказывал об одном унтер

офицере СС, »художнике по профессии, который давал каждому пациенту по 700, 800

и до 1000 фунтов стерлингов. см3 крови«, при этом он, как врач, »очень сильно

сомневался, что какой-либо пациент сможет выдержать такую кровопотерю«.

Доктор Б. объяснил, и, по-видимому, правдиво, что эта кровь была необходима для

производства сыворотки для различных групп крови. И хотя он, казалось, защищал

своего босса, он в то же время признал, что Вебер сказал эсэсовцам: »Вы, ребята,

сейчас пойдете в лагерь и заберете несколько толстых капо, и вы их заберете«. В

результате эсэсовцы »конечно, не просто забрали себе капо, но [пролили] кровь там,

где они могли ее достать, потому что у них было меньше работы«. Кроме того,

вскоре врачи-заключенные обнаружили, что санитарный институт использует в

качестве питательной среды для своих культур мышечный материал человека, а не

животных. Доктор Мари Л. рассказала, как она и другие слышали выстрелы

расстрельных команд (»приглушенные выстрелы ... которые мы все слишком

хорошо знали«) через щели в дощатой опалубке. в Блоке 10 выглянули на улицу и

увидели, как уносят тела четырех женщин. Наконец, примерно через полчаса »тела

снова вернули, но они были изувечены . , , были вырезаны большие куски«. Доктор

Л. смог подтвердить то, что заключенные, работающие в лаборатории, уже

подозревали, заметив »в питательной среде куски мяса с безволосой кожей. И

отсюда простой вывод: »Поскольку СС украли мясо, предназначенное для

питательной среды, главному врачу Института гигиены было очень просто

использовать вместо него человеческое мясо«. Доктор Михаэль З. сообщил, что тот

самый унтер-офицер СС, который столь жестоким образом брал у заключенных

большое количество крови, Сопровождал доктора Вебера на казни и в 333 г.

»выращивали человеческое мясо по ящикам, чтобы подготовить

питательную среду для посевов«. Таким образом, в Освенциме мясо людей было

более расходуемым, чем ценное мясо животных; его использование могло быть

приемлемой, даже »разумной« формой выражения »медицинской науки« Освенцима.

Оказалось, что доктор Вебер был вовлечен в другие роковые эксперименты, которые

вращались вокруг того, что доктор Б. назвал »промыванием мозгов химическими

веществами«. Гестапо, как он сообщил, не было удовлетворено результатами их

пыток в лагере, целью которых было выжать информацию о товарищах по подполью

в основном из польских заключенных «.... А потом все время повторялось: почему бы

нам не сделать это, как русские, они же сделали это в своих показательных

процессах ...?« Поскольку предполагалось, что признание вины на этих судебных

процессах было получено с помощью наркотиков, гестапо поручило Веберу провести

расследование по этому делу. »И вот тут он подыграл«, - сказал доктор Б. Вместе с

Роде и Капезиусом, главным фармацевтом СС, Вебер пробовал различные

барбитураты и производные морфина. Однажды они вкололи вещество, похожее на

кофе, четырем заключенным. Двое из них умерли в ту же ночь, остальные

предположительно умерли позже. Когда Роде сообщили об этих смертях, он, как

сообщается, сказал, что у них »была забавная смерть« - мнение, которое вполне мог

бы высказать врач СС в то время и в его окрестностях.44 * Реакция доктора Б., когда

он услышал об этих испытаниях своего босса, многое говорит нам об атмосфере

концлагеря Освенцим. Его привязанность к Веберу и уважение к нему изменились ». ,

,совсем нет. Послушайте, с точки зрения Освенцима * *, что же это за два-три

человека, которые все равно были в руках гестапо, которые в любом случае были

мертвы «. У доктора Б. было »психологическое объяснение« поведению своего босса:

его замечание о подобных попытках, из которых о которых шла речь в Нюрнберге и

других местах, могли быть сделаны с мескалином. Во время наших бесед он

неоднократно использовал эту формулировку и в других контекстах.334

честолюбие и высокий интеллект Кенсвера вызвали бы у этого человека,

тяжело больного почками (он умер вскоре после войны), чувство: »Я все еще должен

сделать сейчас«. Доктор Б. добавил, что Вебер тесно сотрудничал с Мруговски,

руководителем и главным врачом Центрального гигиенического института Ваффен

СС в Берлине — идеологическое и медицинское сотрудничество, влияние которого,

по-видимому, было больше, чем это »психологическое объяснение«. Потому что

Мруговский был ключевой фигурой в планировании и проведении разрушительных

медицинских экспериментов во многих концентрационных лагерях. Итак,

получается, что одним из самых »безобидных« учреждений Освенцима было место,

где планировались не только убийственные медицинские эксперименты, но и

технология массовых убийств в лагерях смерти. И даже в Освенциме небольшая

лаборатория Института гигиены в блоке 10 была местом, где часто происходили

убийства фенолом (см. Главу 14). Институт гигиены Блока 10 - особенно конкретный

пример сочетания исцеления и убийства. То же самое и с относительно

безобидными, но опасными экспериментами Вирта на блоке 10 (см. Главу 15).

Необычно конструктивная договоренность между врачами-заключенными и

врачами СС смогла спасти множество жизней, даже если злобные идеи Штаб

квартиры (Гиммлера, Мруговского и Гравица) объединились с идеями великих

врачей Освенцима (Вирта и Вебера) в проведении смертельных экспериментов и

поддержке проекта убийства. Освенцим как экспериментальная станция в

Освенциме, вся энергия была направлена в основном на убийство людей, но

открытость практически для любых форм манипулирования людьми привела к

широкому спектру дополнительных экспериментов. Местный врач Эдуард Виртс

был пионером и гарантом большинства этих экспериментов, особенно тех, к

которым проявляли интерес высшие инстанции Берлина.335

Примером здесь должны служить продолжающиеся испытания

гауптштурмфюрера доктора Хельмута Веттера, ключевой фигуры в

фармакологической »серии экспериментов« в Освенциме и других местах. Он много

лет работал клерком в Bayer Group W II в I. G. Фарбен в Леверкузене, Германия, и

сохранил эту связь. В Освенциме и Маутхаузене (и, возможно, в других лагерях) у

него были различные серии экспериментов, в том числе с сульфаниламидами и

другими активными веществами, состав которых точно не известен. * Веттер в

основном путешествовал между Освенцимом и Маутхаузеном, чтобы изучить

влияние »рутенола« и »Секретного знака 3582« на самые разные виды наркотиков, в

том числе на сульфаниламиды и другие активные ингредиенты, состав которых

точно не известен. * Веттер в основном путешествовал туда и обратно между

Освенцимом и Маутхаузеном, чтобы изучить влияние "рутенола" и "Секретного

знака 3582" на самые разные Однако из 150-250 пациентов, которым он вводил эти

лекарства в инфекционных залах Освенцима, примерно 50 страдали пятнистой

лихорадкой. У врачей-заключенных сложилось впечатление, что активные

ингредиенты не имели никакого терапевтического эффекта, и некоторые пациенты,

по-видимому, умирали особенно быстро после их приема. Веттеру не понравились

эти негативные выводы, и он настаивал на том, что в других лагерях результаты

были лучше.45 Веттер привлек к своим исследованиям других врачей СС, в том

числе Эдуарда Виртса. Он не только стал »официальным заместителем« Веттера в

Освенциме, как назвал его один наблюдатель, но и позже сам организовал серию

экспериментов с пятнистой лихорадкой, в результате которых погибли четверо

еврейских заключенных, которых заразили пятнистой лихорадкой из-за отсутствия

острых случаев. Здесь, по-видимому, речь шла о продолжении работы Веттера.

Веттер представляет тип нацистского научного сотрудника, на которого

стандартное для отрасли тщеславие оказало смертельное воздействие. В Освенциме

он нашел испытательный полигон, где травмы или даже смерть его подопытных не

вызывали у него такой же заботы, как и тщательная оценка терапевтической

эффективности. * Эти активные ингредиенты включали »Секретный знак 3582«,

добавку нитрозной кислоты, V 1012 и рутенол (комбинированная добавка 3582 и

синильной кислоты) 336.

»Живой свежий материал« и притупленная отстраненность: Иоганн Кремер

То же самое можно сказать и о докторе Иоганне Поле Кремере, который хотел

реализовать свои великие карьерные цели в Освенциме. Ему было пятьдесят девять

лет, когда он прибыл туда в августе 1942 года, что делало его членом более старшего

поколения, чем большинство других лагерных врачей. Доцент анатомии

Мюнстерского университета с 1935 года, он был единственным университетским

профессором, служившим лагерным врачом в Освенциме.46 Долгое время Кремера

интересовало голодание, и он отбирал для своих целей полностью ослабленных

заключенных, обреченных на смерть, которых он позже описал как »подходящих

образцов« говорил. После »помещения пациента на стол для вскрытия«, где был

собран анамнез веса и потери веса, санитар СС ввел фенол в сердце пациента: »Я

стоял недалеко от стола для вскрытия и держал контейнеры, в которые поступали

сегменты, которые были вырезаны сразу после наступления смерти ... сегменты из

печени, селезенки и поджелудочной железы«.47 Иногда Кремер осматривал или

фотографировал этих пациентов перед их убийством. Таким образом, мы можем

сказать, что в своих собственных научных целях он максимально использовал

практические возможности Фабрики смерти. Доктор Ян В. сообщил, что всякий раз,

когда Кремер обнаруживал заключенного с необычной формой черепа или кого

либо, кто по какой-либо причине его интересовал, он заказывал фотографии этого

заключенного и вводил ему фенол для своей коллекции. »живые свежие образцы

печени и других органов«. Для Кремера, по его мнению, заключенные были

»кроличьей колонией«. Доктор Кремер стал известен и печально известен благодаря

своему дневнику, который позже был обнаружен и опубликован и содержал записи

следующего содержания: »4 сентября 1942 года сегодня в полдень на специальной

акции из F. K. L. [Женский концентрационный лагерь] (»Музельмены«), самый

ужасный из ужасов. 6 сентября 1942 г. Сегодня воскресенье отличный обед:

помидоры 337

суп, 1/2 курицы с картофелем и красной капустой (20 г жирной), сладкое и

восхитительное ванильное мороженое. 10 октября 1942 г. Взят свежий живой

материал из печени, селезенки и поджелудочной железы и зафиксирован. 11

октября 1942 г. Сегодня воскресенье, на обед было жаркое из кролика, очень толстая

булава — с пельменями [так в оригинале] и красной капустой за 1,25 ринггита«48.

Еще одна тема дневника - впечатление Кремера о том, что он стал жертвой

»ортодоксальной науки«, которая отвергла две его любимые теории. Одна из этих

теорий была основана на его утверждении о том, что он продемонстрировал

наследуемость травмирующих приобретенных увечий, мысль, которая тогда, как и

сейчас, противоречила всем научным представлениям и нарушала нацистскую

доктрину чистой наследственности. Ректор его университета уже сделал ему

выговор за публикацию эссе под названием »Об одном примечательном случае,

касающемся вопроса о наследовании травматических увечий«. Его вторая теория

предполагала, что лейкоциты и другие фагоциты на самом деле были тканевыми

клетками, которые подверглись »регрессии«. Здесь его исследования в Освенциме

были для него особенно полезны, поскольку его »свежий живой материал« (взятый

непосредственно перед смертью) позволял ему изучать дегенеративные явления, не

приписывая их посмертным изменениям.49 Хотя Кремер был доцентом, у него

никогда не было кафедры; и 26 декабря 1943 года он признался в своем дневнике:

»Поэтому я ношусь с мыслью о создании небольшой лаборатории после войны, даже

на свои собственные средства. , , Потому что я привез материал из Освенцима, это

обязательно должно быть обработано.« Освенцим должен был стать базой для его

научного прорыва и мести ученым. Это представление в сочетании с его общей

нацификацией, болезненными амбициями и ограниченными способностями

привело к уровню притупленности и отстраненности, что было необычно даже для

врачей Освенцима. Кремер был заключен в тюрьму на десять лет в Польше, затем

снова предстал перед судом в Мюнстере, где его снова приговорили к десяти годам,

которые были признаны уже отбытыми. Он умер в 1965 году. 50 338

Экспериментальный блок для мужчин Часть блока 28 больницы для

заключенных обычного лагеря была оборудована для проведения экспериментов на

мужчинах. Эмиль Кашуб, студент-медик продвинутого курса, получил помощь от

Виртса, который отвел его в блок и подробно рассказал о том, что ему нужно для его

экспериментов. »Кашуб вызывал флегмону с помощью инъекций под кожу и

втираний, - вспоминает Фейкиэль, - выделяя гной, гной и неизвестные химические

вещества, - у подопытных, которые он неоднократно фотографировал и вскрывал.

Жидкость, взятая из раны, была отправлена во Вроцлав. Фейкиэль считает, что с

помощью этих ран следует выяснить, каким образом репатрианты из вермахта

могли заразиться болезнями«51 Заключенный, работавший санитаром в этом блоке,

определил некоторые из используемых материалов как »нефтяные вещества«,

которые можно было как вводить, так и втирать в кожу, в результате образовались

обширные воспаления и абсцессы, из которых вытекала черноватая жидкость,

пахнущая »нефтью«. Еще одна серия экспериментов была проведена с применением

свинцово-уксусной кислоты, которая наносилась на различные части тела, вызывая

ожоги и обесцвечивание различной степени. Образцы из обеих серий экспериментов

были отправлены в различные лаборатории, а обширные фотоматериалы были

приложены к файлам. Упомянутый тюремный санитар говорил о большом »черном

шкафу«, принадлежавшем фотографическому оборудованию, в котором подопытные

должны были долгое время оставаться совершенно вертикальными и

неподвижными, что причиняло им дальнейшие мучения, они стонали от боли и

были близки к коллапсу: »Мне часто приходилось приводить к их кроватям

безжизненных«52 В в другой серии экспериментов заключенных заставляли

проглотить порошок, действие которого изучалось на печень: тошнота, потеря

аппетита, желтуха и изменение цвета мочи. Считалось, что эти испытания

проводились по просьбе Гиммлера, потому что болезнь печени создавала проблемы

в армии. Таким образом, эксперименты на блоке 28 в основном отражают

официальный интерес к военным проблемам, тем не менее, 339

опять же, индивидуальное »научное любопытство«, безусловно, сыграло

здесь свою роль. В Освенциме была относительно хорошая техническая лаборатория

(что касается фотографирования), в которой молодой врач мог почувствовать

воодушевление служить делу и сделать себе медицинское имя с помощью

экспериментов. Наконец, была проведена серия хирургических показов в разных

частях лагеря. Есть сообщение о появлении трех »хорошо известных немецких

профессоров« в блоке 41 в Биркенау, которые проводили вивисекции, обнажая

мышцы ног, на которые затем"наносили различные средства".53 В другом отчете

рассказывается о студентах-медиках, проводивших хирургические эксперименты в

больничной палате для женщин-заключенных: внезапно »появилось много молодых

врачей в белых халатах (позже идентифицированных как студенты-медики). , ,

[которые] ходили по палатам, осматривали нас сверху донизу, а затем, давая

указания врачам-заключенным, назначали женщин ". . . [которые] ходили по

палатам, осматривали нас сверху донизу, а затем по указанию врачей-заключенных

назначали женщин их, надели на них анестезирующие маски, отвезли в

хирургические отделения, откуда они вернулись через несколько часов, только

чтобы проснуться в своих кроватях. каждый с разными ранами «. Из этого женщины

сделали вывод, что »каждому из студентов была сделана пробная операция по

специальности: горло, глаза, желудок или гинекология«, причем последняя

операция была сделана на упомянутой свидетельнице; только намного позже она

поняла, что ей удалили матку и яичники.54 * Мы знаем, что врачи СС стремились

расширить свой хирургический опыт с помощью операций, иногда под наблюдением

опытных еврейских или польских врачей-заключенных, иногда без них, и часто на

заключенных, которым такое хирургическое вмешательство вообще не требовалось.

Врачи СС брали больничные листы или у заключенных при обращении, чтобы

систематически ранжировать их в соответствии с конкретными заболеваниями или

историями болезни, дающими потенциально хирургическую картину - желчь,

аппендикс, камни в почках * Вполне возможно, что в атмосфере Освенцима, где

каждый эксперимент считался возможным, такие описания могли содержать

неточности или Искажения, но весьма вероятно, что нечто близкое к этому имело

место.340

и т. Д. — И отправили их в лазарет для отчетности. »Если немецкий врач в

настоящее время занимался операциями на желчном пузыре, заключенные

попадали на операционный стол с соответствующими жалобами« 55 Здесь Освенцим

снова становится медицинской карикатурой: врачи жаждут хирургического опыта. В

отсутствие этических запретов можно было получить именно ту оперативную

практику, которую хотелось, и делать это в точно подходящих »случаях«, именно в

то время, когда это было необходимо. Если кто-то испытывал угрызения совести по

Гиппократу, обычно можно было успокоиться на том, что все эти мерзавцы так или

иначе обречены на смерть, и, следовательно, им совсем не было жаль их. Если

оставить в стороне этику и некоторые другие неудобства, то вряд ли можно было бы

когда-либо найти лучшие условия труда. Заключенные врачи и исследования Было

неизбежно, что врачи-заключенные будут вовлечены в экспериментальный мир

лагеря. »Я не думаю, что был хоть один врач СС, который проводил эксперименты в

той или иной форме без помощи заключенных, добровольно или нет«, - сказал мне

бывший французский врач-заключенный Фредерик Э. Обычно это сотрудничество

заключалось в лечении жертв, »потому что после этих попыток они заболевали

были«, но она также могла быть »исследованием« или самостоятельным

проведением испытаний. В первом случае были важные различия в

профессиональном отношении заключенного врача к своей работе. Доктор Лотти М.,

например, сослалась на польского антрополога Терезу В., которая проводила

измерения в исследовании близнецов Менгеле. Хотя доктор М. и другие были

высокого мнения об этой женщине, были заключенные, которые отвергали ее,

потому что Менгеле относился к ней лучше (собственная комната, достаточное

питание, особый уход, когда она болела), а также потому, что она »выполняла

правильную работу«: то есть делала правильные измерения в В соответствии с

вашими собственными профессиональными требованиями. Напротив, доктор М.

рассказала о своей личной реакции на распоряжение Кинга, конкретному

пациенту.341

сдавать анализ крови каждые два часа в течение двадцати четырех часов

для определения оседания крови. Поскольку доктор М. не хотел вставать каждые

два часа ночью и »не интересовался его работой«, она взяла желаемое количество

крови за один раз и разделила ее на двенадцать контейнеров, которые вручила ему

на следующий день: »Мне было все равно, что это не [настоящий] было . . . просто

саботаж «. То, что у Терезы В. »не было такого отношения«, предполагает моральную

целостность, которая не является беспроблемной. Подобно этому польскому

антропологу, заключенные, скорее всего, пытались быть точными в тех случаях,

когда их регулярная работа с врачом СС (который был вполне способен отследить

ложные показания) касалась вещей. которые казались относительно безобидными,

как измерения, сделанные Терезой В. В то же время она утверждала, что не знала

ничего из того, что было известно многим другим. было ясно, что именно Менгеле

иногда убивал одного или обоих близнецов, чтобы получить научную информацию

на основании результатов вскрытия (ср. стр. 409-416). Ее последующее нежелание

давать показания против Менгеле было связано не только с тем, что он спас ей

жизнь - что было бы достаточной причиной, - но и с ее собственной потребностью

дистанцироваться и притупить »научный« проект, частью которого она была.

Способы сопротивления Я сообщал о ситуациях, когда врачи-заключенные под

давлением участвовали в явно вредных экспериментах, которые ни в коем случае

нельзя было назвать законной исследовательской работой (см. Главу 12).

некоторые, такие как доктор Самуэль и доктор Деринг, поддались этому давлению;

другие заключенные-врачи сопротивлялись ему, часто косвенно, всегда очень

осторожно. Доктор Вандадж. Людовик XIV сослался на свой статус в Виртсе, который

уважал ее и нуждался в ней в Блоке 10, чтобы ее не привлекали к сотрудничеству с

Шуманом и Клаубергом. Ссылаясь на Шумана, она сказала мне: »Не то чтобы я была

героиней, [но] я [не принадлежала] ему«, что позволило ей ложно утверждать, что

она »не хирург« (при этом Шуман, по-видимому, знал, что она лжет). У Клауберга,

как и у Шумана, получилось 342

это доктор Дж. ограничить их деятельность фактическим уходом за

жертвами экспериментов. В случае с Виртсом она не могла действовать так прямо,

ей приходилось вести себя почти расплывчато, и когда он предложил ей (как и

Самуэлю) удалить шейку матки у женщин, у которых подозревали предраковую

стадию рака, она уклонилась, сославшись на то, что ее первоочередной задачей

является организация больничного блока. Французская женщина-врач, строгая

протестантка, стала известна своим прямым сопротивлением таким нацистским

приказам. Доктор Лотти М. вспоминала доктора Мари Л., которая разделяла общее

мнение, что, по-видимому, никто из них не выживет в Освенциме: »Итак,

единственное, что нам оставалось . . . что у нас осталось . . . что мы вели себя как

люди в течение оставшегося короткого времени.« Когда доктор Виртс потребовал от

нее сделать кульдоскопическое исследование шейки матки, доктор Л. сначала

сделал это. Однако, когда она обнаружила, что исследования были совершенно

неточными и могли привести к потенциально опасным последствиям (удалению

шейки матки), она нанесла себе затяжную рану на ноге, которая, как она утверждала,

не позволяла проводить эту исследовательскую работу. Тем не менее, она ни на

мгновение не испытывала страха и поэтому особенно боялась отказаться во второй

раз, поэтому во время экспериментальной операции (удаление яичника), которую

доктор Самуэль провел для Шумана, она перенесла наркоз. Однако после этого она

окончательно отказалась от участия в еще большем количестве операций. Когда

доктор Виртс рассказал им об этом, у них завязался разговор, который с тех пор

приобрел легендарное звучание. Она заявила, что такие действия противоречили ее

»пониманию того, что такое быть врачом«. Тогда он спросил их: »Неужели вы не

понимаете, что эти люди отличаются от вас?< И я сказал ему, что есть люди,

отличные от меня, начиная с него!« Сопротивление Мари Л. экспериментам было

необычайно стойким; опираясь на свои убеждения, она была скорее готова умереть,

чем отказаться от своих этических убеждений. Ее возможности выражать эти

убеждения, безусловно, были больше, чем у еврейского врача, но, тем не менее, ее

смелость не менее впечатляюща. Важной частью этого уравнения была готовность и

Виртса, и Менгеле уступить, а не наказать или убить. С конца 1942 г. врачи СС

содержались, врачи-заключенные 343

чтобы оставаться живым и работоспособным. В любом случае, они

предпочитали использовать для своей грязной работы тех, кто был более

податливым. Тем не менее, Мари Л. тоже боролась со страхом, и даже она не смогла

избежать кратковременного погружения в эксперименты, прежде чем ей удалось,

наконец, избавиться от него. Реальные исследования Случалось, что заключенные

врачи разрабатывали настоящую исследовательскую программу, например,

электрошоковую терапию польского невролога. Фредерик Э., врач-заключенный,

который знал ситуацию, сказал мне, что этот человек был признанным неврологом

до войны и был мотивирован отчасти тем, »что немецким врачам нравилось видеть,

как в их лагере происходят необычные события, которые приносили им личный

престиж«, и они были »очень довольны [этим]".], когда врач-заключенный создал

что-то научно интересное«, которое могло быть опубликовано под именем врача СС.

Это было особенно верно в отношении Ганса Вильгельма Кенига, который с

энтузиазмом воспринял этот план и не только организовал перевод »шизоидных«

заключенных-мужчин в блок для электрошоковой терапии, но и предпринял

необычный шаг, вызвав также заключенных-женщин из Биркенау, расположенного

в семи или восьми километрах от него. Кениг проявлял большой интерес к работе и

регулярно посещал сеансы шоковой терапии. Доктор Э., который также

присутствовал на некоторых из них, говорил о действительно терапевтическом

процессе и о том, что человеческие жизни также были спасены: »Эти [заключенные]

с нервными заболеваниями никогда не отбирались Кенигом, потому что он считал

себя ответственным за интересовало влияние электротерапии«. Кроме того,

пациенты с диагнозом шизоид »попали под защиту Фишера . . . и Кинга . . . и,

соответственно, с ними обращались . . . лучше« - им либо разрешалось оставаться в

лазарете, либо, в случае, если им приходилось возвращаться в лагерь, им не нужно

было выполнять тяжелую работу. Но никакие исследования или терапия никогда не

могли отбросить тень Освенцима. Заключенный, который работал в лазарете в

Биркенау, позже показал, что »доктор. Король электро344

шоковые испытания с женщинами«. И он добавил: «Эти женщины позже

рассказали о своем лечении. Я думаю, что доктор Кениг проводил их два раза в

неделю, а позже женщин травили газом«. Другими словами, лечение электрическим

током можно было рассматривать как прелюдию к газовой камере, и на основании

таких свидетельских показаний, а также дальнейших расследований

Международный комитет Красного Креста в Женеве (совместно с Международной

поисковой службой в Арользене) включили эти »испытания электрошокового

лечения« в список »псевдомедицинских испытаний«, за которые пострадавшие

могут потребовать компенсации.56 Фредерик Э. был глубоко обеспокоен этим

решением. По его мнению, она возникла только из-за слухов, которые возникли из

за »сильного шока«, потому что считалось, что »происходит что-то ужасное«. Он

начал переписку с Международным Красным Крестом, настаивая на том, что проект

был действительно терапевтическим, и прося изменить обозначение

»псевдомедицинские испытания«. Ему ответили, что электрические удары иногда

применялись к людям, не страдающим психическими заболеваниями, и все это

происходило »в строжайшей тайне«. Доктор Э. отказался от своего протеста только

после того, как ему сказали, что термин »псевдомедицинские эксперименты«

означает, что бывшие заключенные могут получить компенсационную выплату в

качестве части компенсации, которые федеральное правительство Германии

выплатило польскому правительству. В своем последнем письме доктор Э. объяснил,

что он не хочет, чтобы кто-либо оспаривал такой платеж, но продолжал настаивать

на том, что это обозначение является »ошибкой« и не должно использоваться в

будущих публикациях, и в любом случае защищал свою честность, как и честность

своих коллег. Тем не менее, весь эпизод еще раз показывает, как лагерь Освенцим в

некотором смысле подчинял все медицинские усилия своей неумолимой

разрушительной силе. Медицинские доказательства Были и другие

исследовательские проекты, хотя и в незначительном масштабе, которые

заключенные проводили в одиночку, чтобы выяснить, что345

тем, каким махинациям они подвергались — в некотором смысле, в

качестве медицинских доказательств. Фредерик Э. и его коллега-заключенный с

высокой профессиональной квалификацией исследовали кровь 26 заключенных из

Моновица, разделенных на пять групп: от новичков в относительно хорошей форме

до заключенных на поздней стадии истощения и заражения отеками. Эти два врача

опубликовали в 1947 году тщательно составленный отчет, »единственный отчет, в

котором заключенные опубликовали результаты своей собственной

исследовательской работы среди немцев«, как мне с гордостью сказал доктор Э.57

Он и его друг говорили о физиологических последствиях лишений Освенцима:

»Видите ли, был 1944 год, и мы понимали, что немцы проиграют войну, и мы хотели

знать, что нам дадут поесть«. Кениг, разрешение которого им было нужно, они

сказали, они изучали »потерю веса у заключенных с медицинской точки зрения«, а

не признавали, что проверяли питание. Предположительно, Кениг разрешил их

предоставить, потому что он предполагал, что результаты будут опубликованы »под

его именем в немецкой специальной литературе«: »Было бы вполне возможно

скрыть, что данные поступали из Освенцима ... Всегда найдутся худеющие люди,

которым плохо«. Незадолго до эвакуации лагеря доктор Э. составил отчет в двух

экземплярах, так что у него и его коллеги был по одному экземпляру. Его

собственное было потеряно при обыске, коллеге удалось спасти его копию, и

возникла мысль о возобновлении исследований с врачом из Института гигиены в

Бухенвальде. Если и этого не произошло, то статус, который Э. приобрел только

благодаря разговорам с врачом СС, предположительно помешал его переводу в

другой лагерь и, таким образом, »возможно, спас мне жизнь«. В самом отчете на

сухом техническом языке приводятся описания »кахектического состояния без

отеков«, »легкого истощения . , , незначительный отек« или »выраженный отек с

белковой дистрофией«. Но за этими сухими словами стоит страстное послание

выжившего, который свидетельствует и придает значение опыту Освенцима,

раскрывая одно из его ужасных медицинских измерений. Если эти 346

Врачи-заключенные также могли иногда спрашивать, не превращают ли

они своих сокамерников в »подопытных кроликов« (особенно с учетом того, что их

работа должна была быть санкционирована врачом СС), поэтому они могли

рассматривать свои обследования в первую очередь как вклад в то, чтобы донести

до мира правду об Освенциме. Приграничные лагеря Освенцима выполняли еще

одну функцию для исследований: лагерь был почти неисчерпаемым источником

жертв, которые почти повсеместно становились объектами исследований. Помимо

заключенных, предназначенных для коллекции черепов профессора Хирта в

Страсбурге, есть еще много примеров: восемь заключенных были отправлены в

Заксенхаузен для экспериментов с заразным гепатитом, их возможная смерть была

заранее принята; отправка двадцати еврейских детей в возрасте от пяти до

двенадцати лет в Нойенгамме, недалеко от Гамбурга, стала печально известной., где

им, среди прочего, вводили ядовитую туберкулезную сыворотку, пока, наконец, их

не увезли из Нойенгамме и тайно не убили непосредственно перед прибытием

союзников.58 Освенцим был не только фабрикой смерти, получающей лекарства, но

и поставщиком »сырья« для всех смертельных медицинских испытаний. Врачи

заключенные часто и с поразительной точностью рассказывали о том, как

нацистские экспериментаторы отрицали их человеческое существо и человеческое

существо других заключенных. Один из них отметил, что »человек [был] самым

дешевым подопытным животным . , , дешевле, чем крыса«. Другой заявил, что

эксперименты »не имели [под собой] научной основы и . . . что их главный интерес

для проводящих заключался в том, чтобы дать Берлину иллюзию важной и

непрерывной работы в своих подробных отчетах, чтобы эти отважные >

исследователи могли < получить прибыльный отдых вдали от фронта«. Мы знаем,

что нацистские врачи частично оправдывали свои эксперименты своей

убежденностью в том, что евреи в любом случае прокляты. Даже если заключенные

врачи не разделяли этого мнения, на их чувства повлиял и смертный приговор

евреям. Доктор Джейкоб Р. вспоминал свое ощущение, что »эксперименты 347

было явно меньше смысла, чем весь тот ад, который я там видел«. Эти

эксперименты представляют собой, среди прочего, снятие медицинских

ограничений. Нормальное медицинское поведение основано на сохранении жизни, а

не на убийстве или нанесении увечий пациентам во имя возвышения жизни своей

группы или народа. Как это ни парадоксально, биомедицинское видение

социального исцеления напрямую способствовало тому, что медицина

использовалась с целью убийства или причинения вреда. Отсюда серия

экспериментов в Освенциме и других местах, которые включали искусственно

нанесенные ожоги, питье морской воды и его последствия, испытания различных

форм введения яда внутрь, пулей или стрелой, очень обширные эксперименты с

искусственно созданной пятнистой лихорадкой, а также гепатит или малярия,

эксперименты с переохлаждением и эксперименты с горчичным газом для изучения

ран, которые он вызвал, Попытки восстановить повреждения костей, мышц и

нервных тяжей, а также костные трансплантаты, с целью которых здоровым

женщинам удаляли кости, мышцы и нервные тяжи. Независимо от того,

способствовали ли они непосредственно культурному геноциду (например,

стерилизации) или были ли они работой немецких врачей, сыгравших ведущую роль

в биологической и генетической очистке, все эти эксперименты были частью

биомедицинского видения. В экспериментах по стерилизации, конечно,

идеологический источник и идеологическая цель были очевидны. Однако все

остальные эксперименты также отражают нацистское представление о

»недостойной жизни«, существах, которые, будучи не людьми, а находящимися под

ними, могли быть изучены, изменены, подвергнуты манипуляциям, искалечены или

убиты - на службе и на благо нордической расы и, в конечном итоге, для обновления

человечества. Люди экспериментировали без ограничений, чтобы получить

»лучшую кровь« и, в свою очередь, »вывести чистый тип нордического германца на

протяжении поколений«59. И поскольку эта задача так и не выполнена, нужно

продолжать экспериментировать. Освенцим становится не только чудовищным, но

и бесконечным экспериментом348.

16. »Человек в форме СС«: Эрнст Б. »Его первое появление в лаборатории

Блока 10 . , , был для нас огромным сюрпризом. Он не пришел в лабораторию

рослым, как другие эсэсовцы, он пришел без собаки [Вебер всегда носил с собой

волкодава], запер за собой двери [чтобы другие эсэсовцы не могли наблюдать за

ним], сказал >Добрый день< и представился . , , передал моему коллеге и пожимаю

вам руку . . . Мы совсем не привыкли, чтобы кто-то из лагерной администрации

относился к нам как к равным.« Выживший в Освенциме До встречи с ним я много

слышал о Эрнсте Б. и много читал о нем - и только хорошее, что вызывает удивление

у нацистского врача. Бывшие врачи-заключенные в документах и разговорах всегда

описывали доктора Б. как совершенно необычного нацистского врача: человека,

который обращался с заключенными (и особенно с врачами-заключенными) как с

людьми и спас многим из них жизни, человека, который отказался проводить отбор

в Освенциме, которого врачи-заключенные считали таким было подсчитано, что их

показания привели к оправданию этого »человеческого существа в форме СС« после

войны. Мне не нужно было искать его, как большинству других врачей СС; скорее,

нас познакомил немецкий судья, который дал показания под присягой в ходе

процесса об экстрадиции Йозефа Менгеле фон Б. Доктор Б. был даже рад

возможности встретиться со мной и подробно обсудить свой опыт со мной. Я

встретил ухоженного мужчину лет шестидесяти, невысокого и худощавого, который

был довольно дружелюбен и казался симпатичным. На самом деле он был настолько

любезен, что мне стало немного не по себе, и я молча напомнил себе, что, какими бы

ни были его достоинства, он был одним из них: нацистским врачом в Освенциме.349

Когда в 1939 году разразилась война, Эрнст Б. был молодым врачом

практиком, всего на несколько лет окончившим университет. В течение следующего

года он все больше и больше испытывал желание, вероятно, также в ответ на

общенациональный энтузиазм после первых побед, стать волонтером. Еще будучи

молодым человеком, он чувствовал, что »я должен принять в этом участие«, но это

было нелегко, потому что медицинское планирование войны хотело, чтобы он был

там, где он был. В то время он случайно встретил на улице сокурсника, и тот сказал

ему: ». . . Гейдрих - мой хороший друг, и я уже делаю это для тебя«. Доктор Б. сказал,

что в то время он не делал разницы между Ваффен-СС, в которое он должен был

поступить., и армии, за исключением, может быть, того, что он смотрел на Ваффен

СС »как на благородный клуб«. Спустя несколько месяцев поступил приказ о

призыве на базовую подготовку с последующей специальной подготовкой к

офицерскому званию. Для него это была просто программа ориентации врачей в

Ваффен-СС; однако он признал, что обсуждалась идеология и что СС хотели, чтобы

их рассматривали как элитные силы. Благодаря своим бактериологическим знаниям

он был направлен в один из институтов гигиены: »Это было нормальное военно

медицинское командование, совершенно нормальное«. После того, как его

мировоззренческие взгляды были выявлены в различных беседах, его перевели в

секцию концентрационных лагерей Института гигиены. У него сложилось

впечатление, что тот, кто попал туда, был »человеком, [который] особенно уверен в

идеологии«. Вероятно, свою роль сыграло и положение его однокурсника как друга

Гейдриха: когда он, чтобы получить приказ о приеме на работу, был представлен

профессору Мруговски, начальнику всех гигиенических институтов СС, прием был

соответствующим: ». . . я был совсем маленьким человеком, так что он меня сразу

также снова принят как посвященный . . . Because of my referendation [так в

оригинале!]. Мруговский оказал ему высокую честь, отправив его в Освенцим, и

почти бодрым тоном сказал: »Ты приедешь в Освенцим, и ты найдешь там старый

друг . , ,« [так в оригинале!]. Эрнст Б. слышал о Дахау, ». . . и, может быть, еще о

Северной Германии раз или два, но я ничего не знал ни о размерах, ни об

истреблении евреев«. Во всяком случае, он был в курсе того, что привело его в

Освенцим по прибытии летом 350 г.

1943 год был ожидаемым, совершенно неподготовленным. Его

относительная безвольность также очевидна из того факта, что он позволил своей

жене сопровождать его (которая навещала его на его предыдущем, не очень

отдаленном месте службы). Когда их возили по лагерю на открытом автомобиле,

они были в ужасе: »Повсюду были видны голодающие люди, работающие . . . очень,

очень много . . . и повсюду охрана, а потом вдалеке большой забор . . . очень плохо«

[так в оригинале!]. Их отвели в кабинет Бруно Вебера, »хорошего друга«, которого

Мруговски обещал ему, человека, которого доктор Б. узнал и оценил как своего

начальника в первом гигиеническом институте, в котором он проходил службу.

После того, как оба Б. выразили свой ужас по поводу увиденного (при этом его жена

прямо сказала: »Нет, так что здесь нет ничего [для нас]!«), Вебер отвел его в сторону,

сказал, чтобы он отправил жену домой, и спросил, как, черт возьми, она у него

вообще появилась может привести сюда. Оставшись наедине с Вебером, доктор Б.

снова выразил желание покинуть лагерь, но в замешательстве был рад, что »Вебер

стал моим другом«. Вебер призвал его остаться и выполнить его приказ, дав ему

понять, что, если он будет настаивать на том, чтобы отвернуться от Освенцима, его

ждет смутное »осложнение« для СС и неопределенное будущее для него самого.

После этого Вебер »почти с иронией« изложил правду Освенцима своему коллеге Б.,

сославшись на официальный термин »окончательное решение еврейского вопроса«:

»И он [Вебер] сказал: >Если вы . , , если вы хотите посмотреть, как это происходит,

тогда посмотрите в окно, там вы увидите два больших Дымоходы . , , нормальная

производительность этих аппаратов [составляет] тысячу человек в двадцать четыре

часа« затем Вебер добавил то, что доктор Б. назвал »самым важным для нас« -

заявление о том, что Институт гигиены независим от лагеря и его медицинской

иерархии, и: »Мы можем извлечь выгоду из этого Держите вещь подальше.« Их

начальником был Мруговский в Берлине, только ему они были подотчетны, и

Мруговский поощрял привлечение в лаборатории способных врачей-заключенных,

результаты работы которых затем могли быть опубликованы под его именем. Эта

классификация и ее важная роль в борьбе с пятнистой лихорадкой помогли группе

достичь своего предпочтительного 351-го места

Поза. Вебер подчеркнул, что положение института станет еще более

прочным, »если вы будете придерживаться меня«. Б. был немедленно убежден и

остался. »Это большая разница, - сказал доктор Б., - будет ли вам об этом рассказано

и увидите ли вы дым, или вы вступите в непосредственный контакт с

оборудованием«. Для него здесь было два важных урока. Первым было внезапное

визуальное впечатление в первые дни пребывания в лагере, впечатление, о котором

он до сих пор точно не знает, что с ним делать сегодня. Он прошел мимо жалкой

группы заключенных из полевого командования, которые только что вернулись с

работы, связанные по шесть человек в ряд, в унизительно быстром темпе, все

оборванные и в одежде заключенных: ». . . и вдруг, я не знаю, было ли это на самом

деле . . . или воображение . . . видел ли я своего школьного друга . . . Во всяком случае,

сразу на следующий день я сказал Веберу, . . . >я знаю имя, это Саймон Коэн<. когда="

j ="" одноклассник="" выключен="" хороший человек="" семья="" война=""

Саймон="" Коэн="" начало="" который=" три="" года=" один="" хороший="" друг=""

из=""б="" был="" в="" одно="" время=""антисемитизм="" в="" Германия="" уже=""

широко="" распространен="" был.="у="" мальчиков ="" не было ="" у обоих ="" не

было ="" интереса ="" к ="" школьной работе ="" и ="" они =" совершали ="

совместные ="" длительные ="" велосипедные прогулки.="" после="" одного="" эй

джей=""пребывания за границей="" нашел ="" доктора="" его="" нет="" еще:=""

еще="" потому что=""я="" пришел.="" он="" доктор="" его="" не="" больше:=""

больше="" потому что=""я="" пришел.="" он="" сам="" всегда="" раз="" снова=""

спросил=" что="" ему="" стало="" на="" запрос="" объясните="" вебер="" это ="" один

="" гро=" число="" Коэн="" g="" h="" в любом случае="" имена="" но="" числа=""в

списке="" быть="" простым="" unm="" быть=" w="" ден="" человек

=""найти.=""настоял=""который=""человек=""добрый=""мудрый=""кафкианский=""з

ловещий="" появился:=""пошел=""к="сс-человек=""дес="геб

=""дем="=""дем="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="="""

исчезнуть ="" видеть.="" подал="" его="" вопрос="" мы="" один="" капо="" далее="" в

свою очередь="" другой="" спросил="" или="" меньше="" тот="" тот же="" сделал=""

до ="" b ="" aufgel =""имел.="" му="" видеть="" все="" странно ="" v ="" неуместно="" м

="" гэф=""офицер СС="" наркомания="" вам="" f ="" немедленно=""/>

имеет в виду, что вы хотите избавиться от него, потому что вы замышляете

с ним что-то плохое«. Тем не менее, в течение нескольких дней он был одержим

идеей найти Коэна, »установить человеческий контакт«. Он не смог его найти, но

ему удалось установить желаемый контакт с другим евреем. Бывший

одиннадцатиклассник Майкл З., работавший в Институте гигиены, рассказал мне,

как он был обескуражен, когда доктор Б. ворвался в лабораторию в поисках »друга

еврея. Он говорил довольно громко . . .: »Вы знаете Коэна ?< »Пожалуйста, будь

спокоен

дискомфорт Рэш и его чувство вины были вызваны тем, что он внезапно

оказался частью механизма Освенцима. Эти образы и представления (»Это же не то,

что ты стоишь там . , , как ты можешь быть одним из них? В конце концов, ты не тот,

кто есть на самом деле!«) демонстрируют его стремление не поддаваться полностью

»освенцимскому менталитету«, который все больше и больше охватывал его. В то же

время они описывают его переход от обычного человека к врачу в Освенциме. Его

вторым уроком было знакомство с тем, как работают врачи СС, с »системой

лечения«, как он это называл: »Врачи СС . , , контролировали работу врачей

заключенных. И это заключалось в том, чтобы ... работать экономно, то есть ... от

кого можно было ожидать, что он перестанет быть полностью трудоспособным,

[того] отбирают. . . . это было для меня ужасным шоком, когда я увидел эту

процедуру. Теперь их можно было видеть почти каждый день, проходя через лагерь.

Вы видели группы, которые были отсортированы, ожидавшие отъезда грузовика«.

Доктор Б. дал мне понять, что эти два изображения (Саймон Коэн, исчезающий в

пасти Фабрики смерти, и группы заключенных, с которыми происходит то же самое

из-за отбора его коллегами) являются частью тщательного психологического

анализа. Изменения были. Это изменение в течение первого, переходного периода,

отражено в аналогия Б. с бойни (где после первоначального нежелания, а затем двух

недель привыкания »стейк на вкус такой же вкус, как и раньше« [стр. 230]). Для него,

как и для всех остальных, алкоголь стал центральным элементом в развитии

черствости. Пьянствовал в офицерском клубе, он регулярно ходил туда с Вебером,

который знакомил его с другими офицерами, »и в основном с врачами, с которыми

мне приходилось работать«. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, доктор

Б. смог выразить свои сомнения по поводу Освенцима, его собутыльники ответили

оправданием и смирением (см. стр. 229). Сами сомнения »были преувеличены

романтикой« — вы мечтали о побеге, не искали более глубоких моральных аспектов.

»Если бы у меня было какое-то количество алкоголя, то я не мог думать ни о чем,

кроме > как мне выбраться отсюда? Как я могу осознать, что я могу приехать в

Швейцарию с женой и [двумя] детьми ...?

выпили еще больше, чтобы на следующий день . . . Чем более трезвым ты

становился, тем больше ты чувствовал, что [такие сны] на самом деле совершенно

невозможны [] «. Его сильное желание перестать быть »аутсайдером«, а скорее как

можно скорее стать »инсайдером« Освенцима способствовало процессу

психологической адаптации. Это желание должно было быть реализовано путем

»гармоничного« общения с другими офицерами и рядовыми СС, а также с важными

заключенными. Для доктора Б. большинство врачей СС были личным

разочарованием (учитывая их семейные и интеллектуальные возможности, он

ожидал, что они станут элитой). Только двое из них приобрели для него особое

значение: Вебер, о котором уже шла речь, и Йозеф Менгеле, которого доктор Б.

спонтанно назвал »самым порядочным коллегой, который у меня когда-либо был« и

о котором еще будет разговор. Кроме того, на него произвел впечатление еще один

офицер СС, который, по его словам, справедливо руководил сельскохозяйственным

сектором в Освенциме, а также спасал жизни. Б. привел его в качестве примера того,

как в Освенциме можно было работать конструктивно и »не так, как другие/' Чтобы

работать с врачами-заключенными«.Став инсайдером«, он прилагал

систематические усилия для »установления контактов, знакомства с людьми и

преодоления барьеров«. Этот метод считался в Освенциме, как уже упоминалось в

эпиграфе к этой главе, не чем иным, как сенсационным. За несколько недель он

завоевал доверие своей группы заключенных, почувствовал, что его принимают

коллеги из СС, постепенно освоился в лагере и начал чувствовать себя в некоторой

степени комфортно. Ситуация резко изменилась, когда примерно через полгода от

Вирта поступил запрос о том, чтобы Б. сделал выбор. Виртс не мог отдать ему

прямого приказа об этом (»Я * оберштурмбаннфюрер СС доктор Иоахим Цезарь был

агрономом. По словам Б., Цезарь входил в ближайшее окружение Гиммлера, но был

отправлен в Освенцим из-за разногласий по поводу методов СС, »чтобы наказать его

... по иронии судьбы«. Тем не менее, он был там главой всех сельскохозяйственных

ведомств, и, по словам Лангбейна, Гиммлер придавал этому большое значение.1 355

не был его подчиненным.«), но как участковый врач оказывал на него

некоторое давление. Это было летом 1944 года, когда прибыли огромные

транспорты с венгерскими евреями, и сравнительно небольшое количество

лагерных врачей больше не могли справляться с отбором. У Б. создалось

впечатление, что комендант лагеря хотел, чтобы отбор производили и его

собственные офицеры СС, но Виртс настаивал на медицинском характере этой

задачи и придерживался гигиенического подхода.Это был единственный лагерный

институт, в котором, хотя он и не находился в его ведении, все же были врачи как в

единственном лагерном учреждении. С Вебером Вирт добился успеха. Но с Б., к

которому он обращался снова и снова, он ничего не добился: Б. заявил, что у него

слишком много работы, к тому же это не имеет ничего общего с возложенной на

него задачей, и, более того, он считает себя - психологически - совершенно

неспособным выполнять такие вещи. »А потом, конечно, я тоже сказал ему:"Я там

смотрел". И я просто терпел это полчаса, у меня была рвота< — и так далее . . . Тогда

он сказал: >Это дает о себе знать, это есть у всех, И: >Это не имеет значения. Не веди

себя так, я тоже не мог, у меня тоже есть дети.

мотте, обязанности которого в Освенциме были разделены: одну половину

своего времени он должен был проводить в Институте гигиены, а другую - в

качестве лагерного врача - и проводить отбор вместо Эрнста Б.. Мотте, чьи

обязанности в Освенциме были разделены: одну половину своего времени он

должен был проводить в Институте гигиены, а другую - в качестве лагерного врача.

К середине двадцатых годов, ярый сторонник СС и выходец из семьи с лучшими

связями в высших нацистских кругах, Дельмотт только что закончил юнкерское

училище, записался на фронт, а затем согласился на Освенцим, потому что ему

обещали, что он сможет там написать докторскую диссертацию. . После первого же

отбора, на который его взяли, ему стало плохо, он напился и ушел в свою комнату.

Однако необычным было то, что он не покинул его на следующее утро. Вебер

разыскал его и обнаружил, что »он был как бы в кататоническом состоянии,

полностью заблокирован«, как сообщает Эрнст Б., который позже услышал об этом.

Сначала Вебер опасался серьезной болезни, но затем высказал мнение, что молодой

человек просто слишком много пил. Когда Дельмотт, наконец, пришел в себя,

совершенно разбитый, было слышно, как он сказал, что хочет »не на бойню«, а на

фронт и что как врач »его работа - помогать людям, а не убивать«. »Мы вообще не

высказывали этого аргумента, потому что это было совершенно бессмысленно«, -

сказал доктор Б. Действительно, ни один другой врач Освенцима, с которым я

разговаривал в ходе этого расследования, не высказывал эту истину так ясно и так

часто. Б. перечислил замечания Дельмотта »его непредвзятость, его юношеская

неопытность, его полная несерьезность в этом отношении«. По его словам, он был

медиком »с большим размахом и с большими идеалами«, [выросшим] в »кадетской

школе, то есть в школе СС«. Он был полон решимости »не предавать« свои идеалы СС

и сказал (правда, только в пьяном виде): »Я бы никогда не пошел в СС, если бы знал,

что существует такая вещь, как Освенцим«. Другими словами, причиной

сопротивления Дельмотта отбору был его идеализм СС. Когда Дельмотт узнал, что

его отправили в Освенцим для отбора вместо Эрнста Б., он очень расстроился: »Как

ты это делаешь? Если вы не выберете, то и я не выберу«. Б. »не очень хорошо себя

чувствовал« по поводу всего этого: »Я, конечно, не сказал ему, 357

что я был с Мруговским«. Затем Дельмотт с негодованием ушел от Вебера и

Б., потому что ни один из них не поддержал его. Вероятно, были бы способы помочь

ему, как признал и Б. То, что на них не наступили, - это »то, что я, к своему стыду,

должен сказать«. Дельмотт обратился к новому коменданту Артуру Либехеншелю

(временному преемнику Рудольфа Гесса, который принес ему »терапевтическое

понимание«: »Он сказал, > Я это хорошо понимаю, сначала нужно смириться.Я также

придерживаюсь мнения, что отравление газом евреев — это неправильно, но я

присоединяюсь к этому, потому что у меня есть Я человек СС, и потому что . . . тогда я

должен продолжать в том же духе. < . . . И тогда пришел его главный аргумент:

>Оглянись вокруг - они все умирают, когда болеют; а те, кто не отбирается,

заболевают. Более гуманно отбирать их.« Точка зрения Менгеле, представляющая

собой смесь патриотических, националистических, расовых и биомедицинских

аргументов, достигла кульминации в убеждении, что в эти военные времена

необходимо сделать все возможное для достижения великой цели - »победы

германской расы«. Итак, Менгеле сослался на тот же идеализм, который был

причиной первоначального отказа Дельмотте, и в течение четырнадцати дней он

достиг этого: Дельмотт выбрал. Затем Вебер, »хороший психолог«, прибегнул к

крайне необычным средствам, чтобы иметь возможность забрать жену Дельмотта в

Освенцим. По словам доктора Б., она была столь же необычайно красива, сколь и

аморальна, »ни сердцем, ни душой, ни вообще ничем«, ее единственным заметным

интересом были две огромные »собаки Бисмарка« [так в оригинале!], Которых она

родила в 358 г. до н.Э., "ни сердцем, ни душой, ни вообще ничем", и единственным

заметным интересом для нее были две огромные "собаки Бисмарка" [так в

оригинале!], Которых она родила в 358 г.

в институте гигиены держала и постоянно гладила. Говорят, что из-за ее

сексуальной доступности он стал »значительно спокойнее« (доктор Б.). В качестве

третьей меры Дельмотту был предоставлен (для исследований и работы над его

диссертацией) в качестве наставника известный пожилой еврейский врач

заключенный, ученый и профессор, признанный в широких кругах, который, по

словам Б., стал для Дельмотта отцом. Эти двое стали очень близки, и Б. утверждал,

что профессор даже посоветовал Дельмотту пройти отбор, потому что »его каким-то

образом очень сильно накажут, если он откажется«. Б. предположил, »что профессор

сделал большую часть того, что помог Дельмотту выбраться из его [трудностей] . . .

скажем так, мотивировать [его].« Из—за своих собственных психологических

потребностей Б., возможно, переоценил роль профессора в вопросе отбора — я бы

придал большее значение влиянию Менгеле и всего лагеря Освенцим в целом, -

однако я видел письма профессора, подтверждающие его близость к Дельмотту.

Затем Дельмотт провел селекцию без дальнейших инцидентов до осени 1944 года,

когда отбор больше не проводился. После эвакуации лагеря Б. еще раз ненадолго

встретился с ним в Дахау - после этого »я его больше не видел«. Делмотт попытался

сбежать домой, но вскоре был схвачен; когда американцы собирались его

арестовать, он застрелился. Доктор Б. высказал мнение, что Делмотт покончил с

собой, потому что этим отбором он нарушил свои собственные медицинские

принципы, потому что от американцев в любом случае можно было ожидать

смертной казни, и потому что он покончил с собой и он хотел избавить свою семью

от боли и унижения, связанных с осуждением и казнью. Но то, что действительно

могло происходить в голове Дельмотта, все еще вызывало беспокойство у Эрнста Б.,

это оставалось для него »ключевой проблемой . , , который я бы очень хотел

преследовать«. Его дальнейшие расспросы не увенчались успехом. И с необычным

душевным подъемом он добавил: »Я также надеялся, что смогу как-то ему помочь.

Потому что я испытывал угрызения совести . , , потому что он должен был сделать

то, чего мне удалось [избежать]. Возможно, я мог бы быть искренним с ним, но в той

ситуации - мне было очень трудно« 359.

Предыстория Кем был этот выдающийся врач Освенцима? Не очень

выдающийся человек, о чем свидетельствует взгляд в его прошлое, но человек с

определенными чертами характера и способностями, которые определяли его

поведение в Освенциме. Эрнст Б. происходил из профессорской семьи, его отец

считался выдающимся ученым в своей области, человеком, с которым Эрнст Б. »не

имел личных контактов«. Тем не менее Б. »очень уважал« его за то, что он мог »так

жить в одном деле«, и за то, что он был цельным человеком, хорошо понимающим

причуды мать Б. была »очень уравновешенной противоположностью« - теплой и

очень близкой к нему, стойкой в своих убеждениях и поддерживающей

националистические традиции своей семьи, в которой было два известных врача. В

его ранних детских воспоминаниях можно найти идеи слияния с ландшафтом, в

котором он вырос, крайней изоляции от других людей и страха перед дикими

животными, граничащего с ужасом, отчасти подпитываемого историями о джунглях,

которые рассказывали ему родители. Он связывал страх и изоляцию с Первой

мировой войной — постоянно усложняющимися условиями жизни и унижением его

семьи из-за французской оккупации после капитуляции Германии (в то время он

был маленьким мальчиком). И все же произошло одно связанное с войной событие,

которое стало настоящей семейной трагедией: смерть его дяди, который был

тяжело ранен, работая военным врачом. Его дядя был »очень идеальным врачом«, к

тому же художественно одаренным, человеком, который умер, не дожив до тридцати

лет, но уже опубликовал »стандартную медицинскую работу, добившуюся очень

большого научного успеха«. Центральной темой в жизни Эрнста Б. как подростка и

молодого человека был его постоянно упоминаемый поиск »контакта« с другими

людьми, которого он на самом деле не находил ни со своими младшими братьями и

сестрами, ни с другими детьми. Он искал его через »религиозное общение«, в

чувствах, связанных с Рождеством, в службах, »полных гармонии и мира«, и в

убеждении, что у человека должна быть религия — ощущения, которые выходят за

рамки постпротестантии360

видеть атеизм его отца и фундаментальные религиозные уступки его

матери выходили за рамки этого, хотя последняя была настроена враждебно как к

протестантам, так и к католикам. Еще будучи школьником, его привлекали

утопические мысли Томаса Мора и даже коммунистические идеи двадцатых годов:

на короткое время ему открылись »великие связи между первобытным

христианством и коммунизмом«. Однако позже он попал под влияние своей матери

и ее яростного националистического сопротивления таким идеям. Она была активна

в правых »национальных и военных группах« - в младогерманском ордене и в

»Вандервогельде« - и была "очень, очень эмоционально немкой". Он ходил с ней на

политические собрания, которые его не особо интересовали. »Но пить после этого

было очень хорошо«. Выпивка стала очень важной для Эрнста Б. примерно в

возрасте пятнадцати лет: »Так что это было очень рано по сравнению с другими . , ,

не обычный на самом деле. Он пил, чтобы »найти контакт« в то время, когда его

жизнь, казалось, состояла только из неудач. »Я был очень, очень плохим учеником. A

very lazy pupil [sic!].« Дома он был эмоционально далек от своего отца ». . . а моя мать,

с другой стороны, снова была слишком сильной. . .« В то же время »в [музыкальном]

доме царила атмосфера, которая была намного выше средней ... Это был

действительно очень высокий уровень в доме«. Напротив, Эрнст Б. чувствовал себя

неадекватно. «А с мальчиками я мог только пить, у меня не было других . , ," Об этом

периоде своей жизни он сказал: »Это были просто очень примитивные трудности в

общении. Я не мог найти контакта с человеком, если бы не выпил несколько

бокалов.« И когда его первая любовь не хотела, чтобы он знал о нем, он чувствовал

себя »дерьмово«. Должно было произойти еще одно поражение, прежде чем его

жизнь пошла другим путем. Молодой Эрнст, интересовавшийся искусством и

живописью, считал, что, обучаясь за границей, он сможет »стать чем-то«, а не просто

всегда оставаться никем. Он уехал за границу на год и чувствовал, что добился

определенного прогресса, но все еще чувствовал себя изолированным и начал очень

сильно пить в поисках контакта с другими.361

Когда он вернулся домой, ». . . тогда я совершенно ясно увидел, что должен

стать врачом«. Его мать уже питала это желание, когда он был »младенцем«, что еще

более усилилось после смерти дяди. Его отец сократически спросил его, думает ли

он, что сможет стать »одним из первых десяти [художников]« в Германия (поскольку

в противном случае он был бы неспособен прокормить себя). Для Эрнста Б. это было

»озарением«, внезапно »мне все стало ясно«. Он получил диплом средней школы,

повесил живопись на гвоздь и начал изучать медицину. Его отец »боялся, что я снова

начну пить«, соответственно, ежемесячные изменения были небольшими, и Эрнст Б.

нуждался в деньгах. Он слышал о работе, требующей наставничества иностранных

студентов и требующей от кандидатов продемонстрировать свои знания театра и

оперы. Б. не имел ни малейшего представления об опере и попался на »уловку«

чтения в библиотеке текущих обзоров всех основных оперных постановок, так что

на собеседовании при приеме на работу он сказал мог: »Да, но спектакль в Гамбурге

тогда провалился полностью, потому что мнение режиссера было таким и так далее« - и, таким образом, создавалось впечатление, что он многое понимает в одной вещи,

о которой на самом деле он знал очень мало. Это занятие помогло ему решить его

старую проблему с контактами: большинство обучаемых были американцами. »Так

что они также были заинтересованы только в том, чтобы наладить контакты. с

питьем пива. Да, и я тоже отвечал за это. Его учеба шла успешно, и его жизнь

постепенно приходила в равновесие: »Когда я вернулся домой, я смог сказать своему

отцу:" Да, мне не нужна твоя смена ". И я смог показать ему хороший экзамен.« Весь

этот опыт дал ему »уверенность в моей жизни« и ощущение, »что, в конце концов, я

вполне могу быть пригодным для жизни«. Он продолжал демонстрировать эту

способность, вступив в нацистский студенческий союз очень рано (в то время, когда

к нему принадлежало всего около 20 процентов студентов), потому что он видел, что

в противном случае он больше не будет уверен в своей должности. Однако он

держал эту информацию в секрете от своей матери, ярой противницы нацистов.

Потому что его семья изначально считала нацистов дурной репутацией и

неприятным элементом общества. Это отношение изменило 362

в середине тридцатых годов, благодаря »поразительному« экономическому

успеху режима и »энтузиазму молодежи«. Отец Б. подошел к признанию Гитлера в

несколько извилистой, даже неохотной, но не нехарактерной для немцев манере:

»Мой отец чем-то восхищался им, потому что он говорил, как возможно ли, чтобы

такой примитивный человек мог получить такое влияние. Может быть, он вовсе не

такой уж примитивный, он просто притворяется«. Собственное развитие Эрнста Б.

шло аналогичным образом: »Именно тогда консервативные прусские военные, не

правда ли, особенно молодые, также начали становиться явно национал

социалистами. . . И я подумал . . . . если это так, что, следовательно, они тоже там, то

за этим стоит нечто большее«. Но в то же время неожиданным и расчетливым

образом его должны были связать с нацистами гораздо более прочные узы. Когда Б.

закончил медицинское образование в тридцатые годы, у него сложилось

впечатление, что важно принадлежать к официальной организации. Не желая

вступать ни в какое военизированное объединение, он вступил в »научное рабочее

сообщество«. Он сразу же присоединился к группе, перед которой стояла задача

найти отечественный немецкий продукт (а не иностранный), который можно было

бы использовать в качестве питательной среды в бактериологии. »И вот тут у меня

возникла хорошая идея«, - сказал Б., который, возможно, смог приобрести продукт

благодаря своему знанию природы и внезапно обнаружил, что у него »есть

лаборатория, две ассистентки и приз«. Теперь он был »выдающимся ученым

высокого уровня«, человеком, которого »можно было поддержать с политической

точки зрения, хотя у меня не было политической темы«. Он сразу же оказался в

положении не только для получения инструкций, но и для предоставления научных

советов. Б. публично получил еще одну награду, но это создало для него проблему:

его будущая жена считала его »главным нацистом« и какое-то время не хотела его

видеть. Он успешно сдал экзамен и был горд тем, что его диссертация о его

открытии местной питательной среды для бактериологических культур была очень

краткой: »Да, это было прекрасное дело. Мои... я верю 20 строчкам, не более«. Этот

»опыт« (как он резюмировал все события), безусловно, повлиял на его решение

присоединиться к партии 363

присоединиться: »И вот я вошел в это. Не только потому, что мне

практически пришлось [устроиться на должность помощника врача в клинике] . , ,

Но я даже сделал это с позитивным настроем ... Для меня это не было принуждением,

это не было для меня большим принуждением«. Фактически, он получил очень

желанную должность ординатора в клинике своего университета, продолжал

дополнительно заниматься бактериологией и даже был награжден стипендией на

двухлетнее пребывание за границей в 1939 году, но это было сорвано началом

войны. В последующие два года его медицинской деятельности он стал замечать и

менее положительные стороны режима: »Тогда стало очевидно, что ... на

руководящие должности повсюду назначались политические деятели«; и даже

репутация и влияние его отца не защищали его от политического шпионажа со

стороны ассистентов, которых использовали нацисты. Доктор Б. не считал себя

нацистским идеологом, но, как и многие немцы того времени, »положительно

относился к экономическим успехам и возможности реформ«. он чувствовал себя

неловко при мысли о том, что его могут принять за политического оппортуниста, и

для него было особенно важно убедить свою мать и будущую жену в том, что его

профессиональный успех был основан не на этом. Когда разразилась война, это

беспокойство также привело к некоторому чувству стыда, которое иногда

усугублялось брошенными замечаниями других людей о том, что такого молодого

человека, как он, не было с солдатами, сражавшимися за свое отечество. Помощники

врачей-заключенных После того, как его кризис отбора был преодолен, доктор Б.

больше не испытывал серьезных трудностей в Освенциме. Он установил

удивительные дружеские отношения с врачами-заключенными, около сотни из

которых работали в Институте гигиены. Хотя положение их было довольно

благоприятным по стандартам Освенцима еще до его прибытия, Б. сделал для них

больше, чем кто-либо другой. Если они заболевали, он обеспечивал их лекарствами и

уходом, а также навещал их лично. Он помогал им, их женам и знакомым в других

разделах.364

сообщать лен из лагеря или тайно встречаться с ними. Он информировал их

о событиях и планах в Освенциме, тем самым внося свой вклад в их выживание. И он

спасал жизни самым непосредственным образом, защищая заключенных-врачей от

отбора или вытаскивая их и удерживая в газовой камере, если они уже были

отобраны, а также своими добровольными экспериментами, о которых мы говорили

в главе 15. Для врачей-заключенных он стал очень особенным человеком,

»возможно, единственным«, как считал доктор Эрих Г., »который сознательно

выступал против этого. . . единственный, кто был добр к врачам«. Другой

заключенный врач счел его »странно неуместным в СС« и был тронут заботой Б. о

нем, когда он тяжело заболел, и даже позже Б. все еще настаивал на том, чтобы он не

работал, а »лежал на солнце и отдыхал«. Третий врач считал Б. »хорошо

образованным исследователем«, четвертый, в свою очередь, считал его »очень

милым человеком«, хотя и не особенно умным: »Мы думали, что он . . . тупой . . .

потому что он был так добр к нам «. Б.с. Порядочность произвела на заключенных

глубокое впечатление как сообщил один врач: »Тот, кто никогда не был в таком

лагере, не имеет ни малейшего представления о том, какое значение такие вещи

имеют для общей морали.« И поскольку для них Эрнст Б. был неуместен в Освенциме

и в СС, они искали объяснения тому, что он, тем не менее, принадлежал к тем и

другим. По словам доктора Тадеуша С., он был направлен туда СС (что примерно

соответствует действительности), и цитированный ранее врач сказал: »Он часто

говорил, что пошел в СС не добровольно, а только по принуждению, и это было

возможно в 1944 году. А третий врач сообщил: »Мне он сказал, что СС считали его не

совсем кошерным [потому что немецкий офицер, родственник его жены, перешел на

сторону союзников], и поэтому поместили в Институт гигиены . , , где она могла

следить за ним.« Я полагаю, что эти неправды (по общему признанию, Б.

добровольно вступил в Ваффен-СС) были вызваны его потребностью добиться

признания среди заключенных-врачей. Возможно, они также преувеличивали,

потому что им просто хотелось верить, что этот врач СС, который относился к ним

гуманно, не был настоящим офицером СС, на самом деле не »одним из них« 365.

Эрнст Б. был склонен романтизировать свою интеграцию в круги

заключенных: »Самое позднее через полгода . . . вероятно, раньше . . . я обсуждал все

личные и любые вопросы совершенно нормально, как с нормальными людьми, с

заключенными. Не было . . . никакой разницы . . . между заключенными и другими.«

Причину своей »извращенной реакции« на то, что он не воспользовался

возможностью быть переведенным из Освенцима, он видит в том, что он был

»интегрирован во все это«. Конечно, врачи-заключенные умоляли его остаться,

говоря: »Это такая чрезвычайная ситуация, что вы не можете ни с чем ее сравнить . . .

вы не можете выбраться . . .« Он задавался вопросом, что правильнее - остаться или

уйти, и решил остаться: »Если ты чувствуешь и понимаешь, что в этом есть какой-то

резон, и тебя уважают, и . . . что ты можешь сделать позитивного . . . Затем, когда я

сравнивал себя с другими обязанностями, которые я мог бы выполнять в противном

случае на войне, . . . я потом снова и снова говорил себе, что, по крайней мере, здесь у

тебя есть что-то, где ты можешь сделать что-то гуманное«. Б. обдумывал

дальнейшие способы и средства помощи заключенным: он давал им пробное мясо из

института и требовал от СС большего количества пробного материала; он помогал

им перегонять испорченное варенье в апельсиновый бренди, который затем

использовался в бригадах СС. можно было обменять на вещи из мясокомбината и

пекарни, все для задержанных. Со временем он обнаружил, что в этих маневрах не

было никакой опасности, »потому что все остальные тоже были в некотором роде

коррумпированы«. Доктору Б. приснился сон, в котором отражались его конфликт и

интеграция - сон настолько опасный, что он приснился ему только тогда, когда

Освенцим остался позади, хотя я создавалось впечатление, что и там он уже мечтал о

чем-то подобном. В этом сне речь шла о молодой еврейской лаборантке

Гигиенического института, которая на основе фотографий сделала очень хорошие

рисунки семей офицеров и рядовых СС. Капрал, который вел небольшой подсобный

бизнес с ее работами, приютил ее в институте. Б., для которого она нарисовала его

жену и детей, был очарован этим »совершенно примитивным природным

талантом«, который обладал способностью делать грубые рисунки 366

для грубых эсэсовцев, а также »очень хорошие« и »со вкусом« для таких

искушенных офицеров СС, как он сам. Она приехала из близлежащих гор, Бескидов, и

когда Б. однажды упомянул ей о запланированной поездке туда, она предостерегла

его от этого, потому что там было слишком много партизан. Да, и теперь я так часто

впоследствии мечтал о ней, что бежал с ней в Бескиды к партизанам ... Так что,

конечно, это не были какие-то . . . какие-то эротические . . . связи ... Есть разные

версии. [Мы, например] в примитивном бескидском доме, а потом приходят

партизаны, и мы идем к ним, и так далее. . . Итак, других подробностей тогда нет. Б.

полагал, что все это ему приснилось, потому что, вернувшись в Германия, он

обнаружил рисунок (которую он, по-видимому, отправил своей жене), которая

значила для него немало (она висела в его кабинете или в супружеской спальне),

пока он, наконец, не забрал ее, потому что ему снилось »слишком много плохих

снов«. Эротизированные отношения с этой молодой заключенной—женщиной в

сочетании с бегством к противникам нацистов наводят на мысль о степени его

интеграции и о его представлении - каким бы тревожным оно ни было — о

преодолении и стирании порока Освенцима. Бывшие заключенные часто усугубляли

и упрощали конфликты Эрнста Б., например, тот врач, который сказал, что Б.

признался, что пил все больше и больше, чтобы ему больше не приходилось так

интенсивно реагировать на то, что происходило вокруг него. Его спросили, верит ли

он, что Гитлер выиграет войну, на что он, как сообщается, ответил: »Если на Земле

есть справедливость, Гитлер должен проиграть войну.« Однако его конфликты не

помешали ему в корне приспособиться к лагерю. Как он сказал мне, как бы

невероятно это ни звучало, он на самом деле не возражал против того, чтобы быть

там. Потому что там его потребность в контакте была удовлетворена: ». . . и вот что

меня всегда больше всего волновало: как только у вас был небольшой контакт с

заключенным, . . . тогда самым важным — даже почти более важным, чем еда, —

было . . . чтобы он поговорил с человеком о своей семье мог. Поймите«. он был367

хаупт даже утверждал, что именно потому, что он был »посторонним«, люди

могли с большей вероятностью поговорить с ним, чем с другими заключенными, о

своих семьях, что, опять же, несколько сомнительно, но также кое-что говорит о

местонахождении доктора Б. в Освенциме. Доказательством этой общей позиции

были теплые и теплые письма, которые он получал после войны от бывших

заключенных. Одна из причин, по которой он смог так хорошо вписаться,

заключалась в его положении в институте, которое не позволяло ему участвовать в

процессе убийства, поэтому он мог сказать: »Вы должны постоянно повторять, что

мы тянем не за тот рычаг . , , Потому что мы всегда говорим об убийстве, не так ли. И

на первом плане, однако, стоит проблема голода, стоит организация лагеря. , , И там

вы могли бы найти, поставить перед собой задачу. И [добился] успеха и там. Он

также говорил о других моментах: »Если вы видели очень много страданий, значит,

вы многое упустили«. Но тогда могло случиться так, что »особый взгляд

заключенного« проникал сквозь [личный защитный] »экран«, и человек начинал

понимать »переживание страдания или отчаяния в такой ситуации«. Но его мечта

вернулась: »Так что самым ужасным для меня за все это время было то, что снова

появился этот взгляд от очень хорошего друга [Саймона Коэна] . , , это была

галлюцинация, не так ли«. Это периодическое самообвинение терялось в его общей

адаптации и, возможно, оправдывалось в этом тоже есть своя особенность. Что для

него значили отношения с заключенными врачами, видно из фразы в рукописном

письме, которое я получил от него — единственном на английском языке, — в

котором говорится о старшем профессоре, который был наставником Делмотта: »Я

обожал [профессора] как отца, и я поверьте, он принял меня как сына«. * Даже если

доктор Б. должен был преувеличивать, эти два молодых врача СС, для которых

еврейский профессор стал отцом и которые, возможно, даже чувствовали своего

рода соперничество между братьями и сестрами, сбивают нас с толку. То, что на это

чувство ответили взаимностью, можно прочитать из писем бывших заключенных

врачей Эрнсту Б., среди которых * »Я почитал [профессора] как отца и, я думаю, был

для него как сын« 368.

также есть и у профессора. Прочитав мне один из них, доктор Б. размышлял

о своем пребывании в Освенциме: »• • • чувствовал ли я себя настолько обязанным

остаться в Освенциме или, соответственно, чувствовал себя вполне комфортно. В

лагере он почувствовал »особое призвание врача«. Это предложение показывает его

очень личное отношение к шизофренической ситуации в Освенциме, ни один другой

нацистский врач не смог бы сделать такого заявления. Семья доктора Б.: »Я никогда

не говорил ей всей правды «. Отношения Б. с женой и маленькими детьми были

центральными в его жизни в Освенциме, но только косвенно и на расстоянии. Одной

из его первых реакций на Освенцим было: ». . . так что я сделал очень много плохого,

и особенно я сделал очень много плохого по отношению к своей жене«. Под этим он

подразумевал, что его решение пойти добровольцем в армию против их воли

привело его в Освенцим. »И я мог только утешить себя тем, что сказал, что не хотел

этого«. После их странного совместного прибытия в лагерь »прошло полгода,

прежде чем я вернулся к своей жене« по служебным причинам и, как мы можем

предположить, также из-за некоторой двойственности, видя их. Об Освенциме он

сказал ей: »Итак, вы видите, я не имею ко всему этому никакого отношения, я просто

нахожусь в этом институте. И: »Я никогда не говорил ей всей правды«. Затем, когда

он стал видеться с ней чаще - он и Вебер следили за тем, чтобы он мог возвращаться

домой на неделю каждые два-три месяца, - у него всегда было »хорошее и плохое

[чувство] . , , Я был остановлен очень рад, что я был там, но я . , , надеялся, что это

кое-что исправило.« Его жена и Освенцим не должны вступать в контакт друг с

другом. Он был внутренне очень против того, чтобы она навещала его там. (»Это

никогда бы не пришло мне в голову.«) В течение первых нескольких дней после его

прибытия, когда она сопровождала его, она задавала вопросы о лагере, и ей

рассказывали обычные сказки (в таком месте, где было так много людей, конечно,

были смерти, 369

вот почему нужен был крематорий, который, однако, не функционировал

должным образом, вот почему он так дымился); и хотя со временем она, безусловно,

многое узнала об истине, он не хотел, чтобы она действительно узнала ее. Каждый

раз, когда он возвращался из отпуска, его мучил »контраст«, и он думал про себя:

»Какое может быть счастье, если ты не в лагере. . .«. Мысль о жене и детях заставила

его захотеть помочь заключенным, по словам доктора Б., еще больше, однако,

»связь« с его родителями и особенно с его отцом. Он сказал, что жил »такой цельной

жизнью«: »Так что у него была бы прекрасная возможность значительно улучшить

свое финансовое положение, если бы он пошел на какие-то простые уступки . . . Так

что он всегда это исправлял . . . Если бы они оба когда-нибудь узнали, что я таким

образом пришел к преступным действиям, это было бы почти невыносимо для нее«.

Было не совсем ясно, причислял ли он себя к тем, кто совершал »преступные

действия«, или же он считал себя кем-то, кто подвергался их воздействию или мог

потенциально совершить их. Однако важно отметить, что его совесть подтолкнула

его поведение к преступлению в тот момент, когда дело дошло до связи с его

родителями. Коллеги по СС Примечательным аспектом адаптации доктора Б.

является то, что его близость к заключенным врачам, казалось, не мешала его

интеграции в круг коллег по СС. В наших разговорах он был склонен оправдывать

ваше поведение и сводить к минимуму различия между вами и собой, несмотря на

кричащие встречные доказательства. Таково было, например, его отношение к

Бруно Веберу, его боссу. Большинство заключенных боялись Вебера, который

казался им холодным и опасным, плохим знатоком параграфов. Однако доктор Б.

утверждал, что у Вебера была »очень плохая пресса« среди заключенных, »потому

что он казался холодным и неприступным, особенно хорошим врачом СС. Де-факто

он оказал практическую помощь большему количеству заключенных, чем я, и помог,

потому что у него было лучшее положение«. в этом утверждении есть доля правды:

успокаивающая атмосфера370

Сфера в Институте гигиены вряд ли была бы возможна без определенной

»клеточной порядочности« Вебера. Но для Б. этого было недостаточно: он

продолжал видеть разницу между своим поведением и поведением Вебера просто в

различном »прикроватном поведении« (ср. стр. 228). »Вебер, - заявил он, -... играл эту

роль строгого человека, строгого врача СС, внешне очень интенсивно», потому что

он был «напуган» и «ни в коем случае не хотел выделяться. , , Главным были его

амбиции, не правда ли, в СС Сделать карьеру.« Всякий раз, когда я указывал на

преступные действия товарищей по СС - например, на выбор Вебера и его участие в

смертельных экспериментах, - Б. не отрицал и не осуждал эти вещи, а просто

относил их к »атмосфере Освенцима« или »менталитету Освенцима«. Я думаю, он

хотел сказать мне, что он ничем не отличался от них, что он тоже был частью этой

»атмосферы« и »менталитета«; что он жил и работал как член этого сообщества и

мыслил в той же степени, что и они. Его преувеличенное стремление к равенству,

безусловно, также было выражением его интеграции в эту группу. Когда он

рассказал мне о вкладе врачей СС в техническую проблему ожогов, я спросил его,

было бы целесообразно и ему помочь в решении такой задачи. Его ответ был

однозначным: ». . . если бы это могло предотвратить гигиеническую катастрофу, я

бы - я могу это сказать с уверенностью - с такой же уверенностью добавил бы туда

свои знания, как и к любой другой проблеме. . . Для меня это тоже было

повседневной рутиной, не так ли.« Снова и снова он, казалось, говорил мне:" Я тоже

был одним из них ". Дружба с Менгеле Насколько он был одним из них, видно из его

отношений с Менгеле, которые подводят нас к сути моральных и психологических

разногласий Эрнста Б. Во время нашего первого интервью, когда мы говорили об

интенсивности его пребывания в Освенциме, доходившей до того, что он не

осознавал возможности уехать, он вдруг спонтанно сказал мне: »У меня был очень

хороший контакт с Менгеле. Вы знаете, кем был Менгеле«. А потом он371

он уточнил: »И я должен сказать, что из всех присутствующих он был самым

порядочным коллегой, который у меня когда-либо был«. В течение двухлетнего

периода и пяти различных бесед доктор Б. ни на дюйм не отступил от этого

удивительного вердикта. Этот предмет его очень интересовал, он всегда очень живо

относился к нему и стремился исправить недоразумения, которые, по его мнению,

распространялись в Освенциме в отношении этого человека и его значения. Менгеле

не был »представителем врача СС«; он был »исключением«; он отличался, как

настаивал доктор Б., от той группы, которая долгое время находилась в лагерях,

своими независимыми убеждениями: »Итак, Менгеле был среди тех, кто в принципе

не соглашался. со всем этим Принцип.« У Менгеле, Вебера и его самого было бы

много общего: Вебер критически относился к истреблению евреев, Менгеле

высказывал ту же критику истребления польской интеллигенции. Это были ». . .

схожие общие взгляды на неправильное развитие концентрационных лагерей«. У

доктора Б. и Менгеле было гораздо больше общего - они были врачами, обоим было

за тридцать, оба происходили из обеспеченных буржуазных семей и, будучи

южными немцами, разделяли традиционную неприязнь к Пруссии. Кроме того,

доктора Б. Менгеле запомнили как »полезного«, »очень товарищеского« и

достойного восхищения своими откровенными высказываниями о »симпатиях и

антипатиях«. Когда я затронул вопрос об экспериментах Менгеле на людях, доктор

Б. встал на защиту своего друга: эксперименты на людях были »относительно

незначительной вещью« в Освенциме. У детей было мало шансов выжить в

Освенциме (эксперименты Менгеле с близнецами в основном проводились на

детях), но Менгеле заботился о том, чтобы их правильно кормили и с ними хорошо

обращались. По его словам, он работал над улучшением питания в больницах для

заключенных и боролся с коррупцией в распределении еды. По его словам, дикие

слухи и фантазии о Менгеле возникли из-за того, что он работал в комнате, в

которую никому другому не разрешалось входить. И когда я спросил Б., изменит ли

он свое мнение, если я представлю ему достаточные доказательства того, что

Менгеле отправил одного из детей или даже пару близнецов в газовую камеру, он

сказал, 372

что он, конечно, не стал бы этого делать: »Потому что в условиях

Освенцима, вы всегда должны это говорить, эксперименты Менгеле не были

жестокостью.« В своем обращении к Менгеле доктор Б. неоднократно подчеркивал

»условия« или »атмосферу« Освенцима. Поскольку у них была возможность »... чтобы

они могли проводить эксперименты так, как они не могут делать в обычном мире«,

Менгеле проводил »чисто научные исследования, которые можно проводить только

в этих экстремальных условиях«. »Так что ему это было неловко - во всяком случае,

он избегал уверять меня в том, что они что-то знают о своей дальнейшей судьбе, а

именно о том, что они тоже были отравлены газом«. Но на самом деле речь шла о

том, что человек, который действовал таким образом в то время, не может быть

осужден с точки зрения сегодняшнего дня: »Вы должны представить, что в среде

Освенцима, где постоянно убивали тысячи людей, ничего подобного не было чем-то

необычным. Вообще ничего такого, что каким-либо образом привлекло бы его

внимание или пришло бы ему в голову, а также не пришло бы в голову всем

остальным. Но, как посторонний, вы не можете этого понять. Доктор Б. отверг

доказательства жестокости Менгеле: «... я не могу поверить, что он был особенно

жесток. Это противоречило бы моему личному впечатлению о нем . . . потому что по

работе у меня был только с ним . . . чисто профессиональный контакт «. Он

ограничился тем, что не знал Менгеле во всех ситуациях: ». . . как он был в лагере ... с

Выборы — я не могу этого сказать«. Но послание Б. было таким: то, что я увидел,

было похвальным и коллегиальным. То, чего я не видел, я тоже не могу

комментировать. Когда люди говорят, что он совершал плохие поступки, они

преувеличивают или фантазируют, и я не могу им поверить. Менгеле, что бы он ни

делал, действовал только в соответствии с принципами Освенцима. Линд никто, кто

сам не испытал Освенцим, не может понять или оценить эти вещи. В своей попытке

восстановить »доброе имя« Менгеле Б. стремился к честности: Менгеле действовал в

соответствии со своими убеждениями, а Менгеле проделал ценную научную работу.

Возможно, произошла некоторая потеря человечности (как признал доктор Б. по

моему настоянию). »Но если кто-то так убежден, 373

что евреи истреблены [принадлежат], что об этом нет никаких дискуссий,

тогда, конечно, можно представить, что этого [ментального] блока не существует. . .

Всегда, как я уже сказал, в условиях Освенцима «. Следовательно, Менгеле не был

лицемером, но проявлял инициативу и определенное чувство ответственности. Д-р

Б. привел пример: »И Менгеле был практически единственным из врачей СС, кто

более интенсивно занимался практикой отравления газом. Это было вызвано тем,

что установки всегда, то есть очень часто, были перегружены, технически работали

неправильно. , , И это делало ситуацию еще более бесчеловечной. И чтобы

действительно отбросить это, вот почему он [занялся этим] из соображений

гуманности — как бы извращенно это ни звучало.« У Менгеле также не было

привычного для Освенцима отношения »это не мое дело «. Напротив. доктор Б.

неоднократно сообщал, что ближе к концу войны, во время эвакуации лагеря, когда

каждый был занят своими проблемами, только Менгеле обладал достаточным

присутствием духа и чувством ответственности, чтобы организовать взрыв газовых

камер. Хотя это была »не его компетенция как лагерного врача или врача СС, [но]

компетенция коменданта«. Менгеле имел в виду: »Они все еще доводят дело до того,

что оставляют весь беспорядок в покое.« Всякий раз, когда он говорил об этом,

доктор Б. превозносил этот поступок, хотя и в разных аспектах: Менгеле »...

рассматривал весь объект уничтожения в первую очередь как позор, как не

соответствующий ссмифу, не соответствующий его религии«; его »вера в

германскую расу« обвиняла его в »разврате« перед он хотел скрыть это от

завоевателей, и он хотел добиться того, »чтобы на СС не оставалось ничего плохого«.

В свою очередь, во время нашего последнего интервью доктор Б. очень убедительно

говорил о »полном хаосе« того времени, когда все были в бегах. »Но Менгеле был

единственным, кто видел: >Да, вы оставили крематории на месте< [и пытались]

взорвать крематории, как могли«. Если (как я смог доказать) Менгеле проявлял

поведение, которое колебалось между вежливостью и жестокостью по отношению к

тем, кто находился в крематориях, то он, возможно, был единственным, кто видел,

как они это делали. < [и пытался] взорвать крематории так хорошо, как это

возможно". Если (как я мог доказать) Менгеле вел себя так, как будто он был между

вежливостью и жестокостью по отношению к Заключенного, или если у него есть

здоровый близнец, которого он мог бы убить.374

Б. вспомнил Рудольфа Гесса, который »... вообще сделал весь Освенцим тем,

чем он является«, но который в то же время »был абсолютно цельным человеком в

личной жизни« (см. С. По этому поводу С. 235). Б., казалось, считал, что кто-то,

проникнутый национал-социалистическими идеями, мог совершать жестокости и

убийства с »абсолютной честностью«. Для доктора Б. Менгеле был свободным духом,

»оптимистичным персонажем«, который действовал в соответствии со своими

убеждениями, даже если они противоречили официальной практике. В качестве

примера он привел выступление Менгеле против уничтожения цыганского лагеря.

Созданный для семей, цыганский лагерь очень быстро превратился в чрезвычайно

грязные и антисанитарные условия, даже для Освенцима; младенцы, дети и

взрослые голодали. Б. настаивал на том, что »в цыганский лагерь было доставлено

столько всего, что все могли бы выжить«, но что там были определенные цыгане

более высокой иерархии, которые забирали большую часть еды себе и, таким

образом, лишали всех остальных, в том числе голодных детей. Руководители

Освенцима были »шокированы« ситуацией, они пришли к выводу, что ее

практически невозможно изменить, и видели единственное решение в том, чтобы

»отравить газом весь лагерь«. По словам Б., Менгеле решительно выступал против

этого, несколько раз ездил в Берлин, чтобы провести Он даже зашел так далеко, что

заявил властям лагеря, что уничтожение цыганского лагеря было »преступлением«.

Эрнст Б. сам был глубоко тронут положением цыган, был потрясен сценами, в

которых, как он описывает, отцы и матери ели и наблюдали, как их дети голодают.

Ситуация »была ужасной, хуже, чем в любом другом лагере«, и составляла »очень

большую проблему«. И »с тех пор, как я выжил в этом цыганском лагере, - добавил

он, - я был самого худшего мнения о цыганах. Если я увижу цыганку, я немедленно

уйду, и я больше не смогу слушать цыганскую музыку«. Возложение вины на жертву

лежит здесь в основе взглядов доктора Б. Однако его устойчивая озабоченность, его

отвращение к цыганам позволяют предположить, что он, тем не менее, в 375 г.

борется с чувством вины; претензия на то, что он называет себя

»выжившим«, также наводит на мысль об этом. Он проявил значительное

сочувствие к трудностям руководства лагеря с цыганским лагерем и к Менгеле,

которым он восхищался за его »открытое противодействие« уничтожению, и в то же

время он считал совершенно нормальным, что последний, как только решение было

принято, принимал активное участие в его проведении. Для доктора Б. Менгеле

оставался важным источником связи с атмосферой Освенцима. Доктор Б. дал

подробное объяснение »идеологии более раннего периода« Менгеле: он говорил об

основных течениях европейской культуры, сформированной такими »германскими«

группами, как древние греки, а также норманны и викинги; затем эта культура была

подорвана христианской моралью еврейского происхождения, кульминацией

которой стала великая историческая угроза германской расе со стороны еврейского

влияния. Затем возникла необходимость вернуться к старым германским мифам,

что привело к созданию Ордена СС как центрального элемента нацистского

движения, одной из важных целей которого было устранение еврейского влияния.

Пока доктор Б. произносил все это, чувствовалась напряженность, даже энтузиазм,

свидетельствующие о том, что его друг снова стал настоящим и что что-то внутри

него, Б., было привлечено к этому сообщению. Mengele, so Dr. B., »didn’t preach. Мы

обсуждали объективно« [так в оригинале!]. * Б. удалось сделать дикие видения

Менгеле скучными, во-первых, потому, что они были не совсем чужды ему самому, а

во-вторых, потому, что он смог понять Менгеле как ученого, как »исследователя

расовых проблем«. Психологическая борьба доктора Б. с то, что изображал Менгеле,

очевидно из его противоречивых описаний взглядов Менгеле на вопрос об

истреблении евреев. Иногда он говорил так, как будто Менгеле выступал против

проекта убийства Освенцима, цитируя его такими словами, как »абсолютная чушь« и

»одна глупость«. Он даже зашел так далеко, что заявил: »Я убежден, что он никогда

бы не пошел в СС, если бы Гитлер заранее громко заявил, что, как только мы

победим, мы уничтожим всех евреев с помощью * »Менгеле не проповедовал, мы

обсуждали объективно« 376.

Отпустите дымоход. Однако позже он высказал мнение, что »Менгеле был

полностью убежден, что уничтожение евреев является предпосылкой для

восстановления мира и [для] Германия«, и что здесь речь идет только о решении

методологических проблем. Эта последняя концепция, безусловно, ближе к истине.

Однако я придерживаюсь мнения, что Менгеле стал своего рода рупором

собственных внутренних противоречий доктора Б. по поводу »еврейской

проблемы«: иногда он говорил обо всем комплексе вопросов об истреблении евреев

так, как будто это тема, над которой все люди доброй воли должны задуматься, хотя

и не обязательно соглашаться по всем пунктам, но должны обсуждать это »открыто

и рационально«. И если он перечислил черты характера, которыми так восхищался

Менгеле (». . . хороший солдат . . . не имел ложных амбиций в СС . . . открыто выступал

против того, что считал неправильным ...«), то это были те качества, которыми Б.

был воспитан, чтобы восхищаться, которые он испытал со своим отцом и, по иронии

судьбы, которые, как он считал, придали ему сил вести себя прилично в Освенциме.

Б. также увидел в Менгеле настоящие лидерские качества. По его словам, в отличие

от Хесса, который был для него »идеальным солдатом« за неукоснительное

выполнение приказов, Менгеле был »лидером войск«, человеком, у которого было

все, что нужно, чтобы стать героем. Интеллектуально опережая свое время,

»Менгеле не только встречался с евреями, но и имел точное представление о том,

как сделать мир лучше. Например, он сказал, что могут быть только политики,

имеющие хорошее биологическое образование . , , «Таким образом, проблема, с

которой исследователи столкнулись »да, только сегодня«. По его словам, у Менгеле

был »абсолютно устоявшийся жизненный принцип, который он исповедовал в

некотором роде — гораздо больше, чем все остальные, кого я знал; были

экстремальные ситуации, в которых он невероятно выставлял себя напоказ.

Практически никто этого не делал, за исключением очень немногих, и среди них был

Менгеле«. Показания Б. в ходе процедуры экстрадиции в отношении Менгеле

многократно повторяют то, о чем я говорил выше: Менгеле был убежден в

необходимости уничтожения евреев; отбор в Освенциме был неизбежным и даже

»гуманным«. И Освенцим, по его словам, в некотором смысле был только началом

реального окончательного решения. Хотя он описал Менгеле как человека,

обладающего убеждением377

когда Гунген рассказал, что не помнит ни одного случая смерти в

экспериментах с близнецами последнего, можно было бы использовать подробные

показания доктора Б. относительно причастности Менгеле к выборам в судебном

порядке против его бывшего друга. Итак, здесь он »гармонизировался« в немецком

суде. Однажды я спросил доктора Б., что он думает о встрече с Менгеле в какой-то

момент, учитывая разные пути, пройденные их жизнями. Его ответ, хотя и

сформулированный осторожно, ясно дал понять, что он был бы рад снова увидеть

своего старого друга и возобновить их отношения на еще более »рациональной«

основе, чем раньше: »И тогда из этого - каким я его знаю - получилось бы

совершенно бесстрастное произношение. Без эмоций. Эмоции, которые остались в

Освенциме«. Эвакуация лагеря и суд над доктором Б. Во время эвакуации лагеря в

январе 1945 года Эрнст Б. пытался спасти »своих« врачей — как в рядах тех, кто

должен был отправиться в поход, так и среди тех, кто остался позади. Один из

врачей-заключенных, покинувших Освенцим с регулярной эвакуацией, сообщил:

»Когда мы проходили мимо лаборатории, эсэсовцы махали нам рукой и желали нам

всего наилучшего. Они, казалось, придерживались странного мнения, что теперь мы

»все были в одной лодке<.« Было решено восстановить Институт гигиены в Дахау, и,

хотя каждый старался »спасти свою шкуру как мог«, доктор Б. старался

организовать лабораторию как можно лучше. Если также говорилось о немецком

»контрнаступлении«, то можно предположить, что Институт гигиены должен был

продемонстрировать оккупационным силам безвредность медицинской

деятельности в нацистских лагерях; в то же время медицинская ситуация »как если

бы« должна была поддерживаться до конца. В условиях очень плохих условий

содержания в Дахау врачи-заключенные, ранее работавшие в Институте гигиены,

были очень рады видеть Эрнста Б. и Вебера и слышать, как они говорят: »Мы хотим,

чтобы вы снова работали на нас.« К этому времени 378 человек подозревали, что

большинство врачей СС знали о предстоящей смене власти и в последнее

время немного больше беспокоились о заключенных. Доктор Б. пошел намного

дальше. С приближением союзников он обсуждал с заключенными возможности

побега из-под контроля нацистов, для чего даже организовал униформу СС. Затем он

пожал им руку, сказал: »Очень любезно > До свидания

кроме того, [показал]«. Профессор рассказал, как Б. спас ему жизнь после

сильного желудочного кровотечения и как »среди заключенных гигиенического

института возник настоящий культ доктора Б., которому не только оказывали

почтение и признание, но и проявляли к нему искреннюю благодарность и любовь«.

Те же чувства выражены и в письмах профессора Эрнсту Б. Спустя годы, после

смерти профессора, у меня был разговор с его дочерью, которая очень много знала

об отношениях своего отца с Эрнстом Б., в том числе о том, что он трижды спасал

свою жизнь. Поэтому для нее доктор Б. приобрел почти мифические черты: он был

не врачом СС, а »спасителем моего отца«, она представляла себе встречу с ним

однажды в Германия и даже предполагала, что после смерти ее отца доктор Б.

каким-то образом занял его место в ее чувствах. Однако один аспект этих

отношений застал ее врасплох: она знала о сердечном обмене письмами между

двумя мужчинами и благодарном письме доктора Б. после его оправдания. Затем ее

отец написал ему еще раз (по ее словам): »Вы спасли мне жизнь - я спас вашу жизнь -

мы в расчете«. После этого они больше не переписывались, и когда она спросила

своего отца, почему он больше не пишет немецкому доктору, он ответил ей: "Вы

спасли мне жизнь - я спас вам жизнь - мы в расчете".: »Ну, мы спасли друг другу

жизни. Это все. О чем еще нам следует поговорить?« Доктор Б. »Освенцимское

признание« Самый интенсивный опыт Эрнста Б. в тюрьме был связан »с комнатой,

полной файлов« из Института гигиены, которые председательствующий судья -

теперь он был в хорошем настроении - представил Б. на рассмотрение. Он бросился к

задаче методического решения таких вопросов, как оценка шансов на выживание

заболевших заключенных на продовольственной базе Освенцима, изучил пищевую

ценность рационов для различных категорий заключенных (в том числе с

различными заболеваниями) и пришел к выводу, что ожидаемая

продолжительность жизни тяжелобольных заключенных составляла не более 14

дней, общая ожидаемая продолжительность жизни обычного заключенного 380

не более трех месяцев. Результаты его расследования были приняты судом,

а также другими учеными, а также опубликованы. »Важно то, - подчеркнул он мне, -

что я месяцами находился в одной комнате с этими файлами. And nothing eise [sic!]. И

именно тогда у меня установился особый контакт с Освенцимом . , , с этой бумагой.«

Раньше, в общественной камере, . . . вы использовали любую возможность, чтобы

избавиться от этого . . . И внезапно вы оказались в центре всего этого на другом

пути. И кто-то был принужден не заниматься этим, кто-то был лишен этого из-за

того, что [был один].« Он сравнил свою ситуацию с ситуацией Рудольфа Хесса, с

которым он делил камеру за несколько дней до смерти последнего от удушья. После

того, как Хесс записал свои »признания«, он, по его словам, был »каким-то

отрешенным человеком«. Доктор Б. тоже почувствовал облегчение и решение,

выполнив свою задачу: работа с файлами Института гигиены, с их колонками цифр о

жизни и смерти, была его »Освенцимским признанием«. Интенсивность этого опыта

отражена в его снах, которые начались тогда и с тех пор повторяются снова и снова:

». . . и если мне приснится какой-нибудь сон, связанный с Освенцимом, то эти

документы все равно придут«. Психологическая работа, которую он проделал с этим

изучением документов, очень приблизила доктора Б. к Чувство вины в отношении

Освенцима *: Это было так, ». . . что я каким-то образом постоянно, вероятно,

подсознательно и во сне, думал о том, как сделать что-нибудь съедобное, полезное

для людей и. . . Видимо, голод во сне всегда занимал меня гораздо больше, чем

другие Вещи, не так ли. У нас дома, что мы жили очень хорошо, а другие,

заключенные, голодали ...« После того, как Б. был оправдан, бывший заключенный,

занимавший теперь высокое положение, запретил себе снова поступить в

медицинскую школу. Но Б. не хотел. Он привлек * Вопреки своему чувству вины

перед Дельмоттом, которое было больше связано с личным выбором и

последствиями, чем с тем, что он был частью Освенцима; также вопреки его чувству

вины перед Саймоном Коэном, которое он испытывал время от времени.381

он предпочел вернуться туда, где у него была практика, потому что этот

»человеческий оазис« значил для него больше. Он хотел избежать »экспериментов«

в медицине, как и в своей жизни. Как и многие бывшие нацистские врачи, он хотел

надежного и спокойного пути - в его случае это означало, что он хотел провести

большую часть своей жизни, обрабатывая и преодолевая Освенцим. Там, где он жил,

люди принимали его, они, очевидно, кое-что знали о его прошлом, но видели в нем

человека, который, хотя и служил у нацистов, был оправдан по обвинению в

преступном поведении. Ход интервью Во время наших пяти интервью, которые

длились в общей сложности около тридцати часов, у доктора Б. выработались

определенные модели поведения по отношению ко мне. Во время нашего первого

разговора, в отличие от других бывших нацистских врачей, он проявил не что иное,

как энтузиазм и дружелюбие. На все, что я его спрашивал, он давал мне множество

ответов, а также очень много рассказывал о себе. Как и другие, он, казалось, был

наиболее доволен своим ранним опытом и очень кратко рассказал о таких вещах,

как преследования евреев, его раннее обучение в СС или некоторые более грязные

подробности его первого пребывания в Освенциме, в своем жизнеописании. Тем не

менее, его описание лагеря во время того первого разговора было примечательно

своей откровенностью, детализацией и передачей психологической атмосферы.

Интервью прошло в в целом дружелюбном тоне, несмотря на некоторую

сдержанность с моей стороны. Мой переводчик впоследствии выразил свое

удивление по поводу того, как два человека, чья жизнь протекала так совершенно

противоположно, смогли так хорошо общаться друг с другом при первой встрече.

Доктор Б. все еще был полон энтузиазма даже после того первого дня и согласился

на вторую встречу на собеседовании всего через несколько дней. После этого он

сказал мне, что его жена выразила обеспокоенность по поводу интервью, потому что

Освенцим напомнил ей о его заключении, и она боялась, что эти разговоры в

конечном итоге могут нанести ему еще больший вред. Она дважды заходила в

комнату во время интервью. В первый раз она нерешительно сказала по-английски:

»Я не 382

против тебя - просто против Освенцима«. * И вскоре после этого, когда

доктору Б. пришлось идти к пациенту, она снова вошла, зажгла свечи в

Рождественском венке (это было третье воскресенье Адвента) и осталась в комнате,

ничего не сказав. У нас с моим переводчиком сложилось впечатление, что она хотела

вовлечь нас в какой-то скромный благочестивый ритуал, вовлечь нас в своего рода

духовное общение. Но, несмотря на красоту сцены, обрамленной снаружи лесным

пейзажем в сумерках, я осознавал, что в тот момент я был совершенно не готов к

переживанию такого общения с ней. Второе было самым длинным и подробным из

пяти интервью. Следует отметить готовность доктора Б. все больше и больше

демонстрировать свою уязвимость и конфликтность: речь шла о Дельмотте и его

»нечистой совести« по отношению к нему, а также о его мечтах с элементами

самообвинения. Третье интервью стало важным поворотным моментом. Все

началось с того, что он похвалил меня за ясность моих тематических исследований в

книге, которую я опубликовал ранее и отправил ему по его просьбе. Но тогда он

имел в виду, что человек всегда склонен реконструировать прошлое таким образом,

чтобы самому при этом хорошо удаваться. При этом он говорил о себе, и, по сути,

этим он говорил мне, что я не должен принимать то, что он сказал мне об

Освенциме, как единственную или полную правду. Он стремился к открытости и в то

же время, казалось, хотел привнести новую версию одной из своих постоянных тем:

Освенцим был настолько сложным и настолько парадоксальным, что никакое

воспоминание не могло по-настоящему понять или восстановить его. И теперь его

постоянное упорство в достоинствах Менгеле показало степень его собственной

нацистской преданности. Подчеркнутая »рациональность« их дискуссий об

идеологии СС была выражением того нового акцента, что он, Эрнст Б., также

принадлежал к группе врачей СС. Казалось, он все глубже и глубже проникал в

атмосферу Освенцима, поскольку он очень подробно рассказал мне о том, как врачи

СС занимались »техническими проблемами« лагеря. И своим замечанием о том, что в

нем была »вся грязь«, он не только приблизился к сути лагеря, но и * »Я ничего не

имею против них - просто кое-что против Освенцима« 383.

а также его собственной связи с этим местом и его функцией. Другими

словами, чем больше он углублялся в эту тему и чем более откровенным становился,

тем больше он чувствовал себя вынужденным раскрыть аспекты своей собственной

запутанности, которые больше не хотели вписываться в приятную историю,

которую часть его сознания так хотела бы построить. Вот почему в этом интервью

он выглядел значительно более напряженным, чем в других. Наконец, он попытался

снова выбраться из своего собственного тупика, сославшись на полную

переполненность лагеря, где иногда одновременно проживало бы 140000 человек, и

на то, что эксперименты с мышами в клетках показали, что при переполнении эти

мыши впадали в крайности, такие как каннибализм, например. Четвертое

собеседование состоялось через девять месяцев после третьего. У долгого перерыва

было несколько причин, но в основном это было связано с нежеланием доктора Б.

видеться со мной, потому что, очевидно, его жена продолжала выступать против

наших разговоров. В качестве компромисса мы встретились в небольшом офисе,

предоставленном мне в Мюнхенском университете, что для него означало несколько

часов езды на машине. Хотя он все еще был приветлив, его тон к настоящему

времени сильно изменился. По его словам, он »стал жестче к Освенциму«. Теперь он

отчаянно хотел, чтобы наряду с плохим нацисты признавали и хорошее, а также

учитывали другие жестокости в истории, которые заставляли нацистов казаться ни

в коем случае не уникальными. Фактически, он стал более жестким по отношению

ко мне и ко всей ситуации с интервью; он объяснил взгляды нацистов таким

образом, что это поставило под сомнение то, насколько он был далек от этих

взглядов тогда и даже сейчас. Он выразил презрительное нетерпение по поводу

возможного сравнения современных культовых движений (в частности, секты,

возглавляемой Джимом Джонсом, которая закончилась самоубийством, убившим

более 900 последователей в 1978 году) и структуры Освенцима. И его

подчеркивание »логики« убийств в Освенциме для тех врачей (»врачи были

реалистами«), которые разделяли нацистское видение »мирового счастья« и

считали евреев »коренным злом«, имело вызывающий подтекст. Его язык в целом

стал более грубым, в 384 г.

например, когда он говорил о »домашних проблемах«, когда речь шла о

рутинных трудностях. Казалось, он сознательно не хотел выказывать сожаления, да,

иногда он казался почти восторженным, когда водил меня в самые отвратительные

районы Освенцима. И своим утверждением, что проблемы сожжения трупов были

»вопросом не этическим ... а чисто техническим«, он, казалось, отвергал все

моральные взгляды на концлагерь Освенцим. В конце этого интервью он сравнил

нацистский период с сегодняшним днем и высказал мнение: »Итак, полная

либерализация, которую мы наблюдаем сегодня . , , Так что для молодежи нет

никаких заявлений о миссии ... есть, и это просто приводит к хаотическим

состояниям. Отсутствие привязанности, не правда ли, которое - и не только у

молодежи - должно быть как-то преодолено, потому что в противном случае

сплоченное сообщество больше невозможно. Я уже тогда понял это по чрезмерному

акценту нацистов . . . Партийная истерия и так далее, это, несомненно, было

сверхкомпенсировано . . . И тогда вы увидели, что Гитлер в одно мгновение

ликвидировал всю безработицу, используя самые примитивные методы. А потом вы

сказали, что в этом есть что-то правильное. . . И тогда одному стало ясно: это

слишком много, но без этого вообще не обойтись . . . Куда мы сегодня скатываемся, . .

. где все бастуют, когда им нравится градус. . . И это было хорошо с нацистами, я

должен повторять это снова и снова сегодня.« Теперь это был я, который

ожесточился. Я почувствовал отвращение к тому, что услышал, и увидел, как моя

симпатия к этому человеку, который был героем для тех людей в Освенциме,

которые нуждались в нем больше всего, исчезла. Тем не менее, ближе к концу

интервью он положительно отозвался о наших разговорах, потому что »конкретный

вопрос заставляет вас что-то полностью продумать. Произнося это, становится

ясно.« Я предположил, что он испытал некоторое облегчение от усиленного

изображения своего прежнего" я "в Освенциме, что, возможно, было более возможно

за пределами его дома, на нейтральной территории. Вероятно, еще более важным

фактором было то, что он предполагал, что это будет наше последнее интервью.

Сначала он осмелился зайти очень далеко, пошел мне навстречу со своей критикой

Освенцима и нацистов и тем самым выразил свое послевоенное немецкое "я". Но это

становилось для него все труднее по мере того, как он углублялся в опыт Освенцима

с неизменной откровенностью, которую он в 385 г.

для его собственного психологического противостояния. Его личные

конфликты, по-видимому, были такой же причиной его растущего нежелания

участвовать в наших разговорах, как и возражения его жены. Но к тому времени он

уже вступил в отношения с интервью и со мной, и его откровенность в изложении

этого самого ожившего Освенцима была чем-то вроде последнего подарка в виде

потенциального понимания. Он также предложил мне ответить на письменные

вопросы. Но когда я написал ему, он не сдержал своего обещания и в конце концов

объяснил мне в письме, что его не только отвлекают и задерживают другие дела, но

и что даже на самый простой из моих вопросов, если на него честно ответить,

требуется исчерпывающее описание шизофренической ситуации в Освенциме.

Кроме того, он обнаружил, что невозможно отвечать на вопросы, когда отсутствует

личный контакт, то есть когда вы не сидите друг напротив друга. Но, поскольку он

все еще был глубоко озабочен этим вопросом, он согласился встретиться со мной

еще раз во время моего следующего пребывания в Германия. Мы встретились в

гостиничном номере, и безличность и необязательность таких комнат, возможно,

были одной из причин его откровенных и резких ответов. Он по-прежнему

подчеркивал »туманность« массовых убийств, и то, на чем он сам стоял, так и не

было по-настоящему ясно. Правда, он часто заявлял, что был против этого, но

теперь, казалось, что-то в нем могло с этим смириться. В более общем плане он,

казалось, больше не придерживался идеологии того времени, еще раз заверив себя в

своих прежних отношениях с внутренней структурой СС Освенцима. В то же время,

однако, он был как никогда активен в своих ассоциациях и потоке информации и

идей. Это был его »самый последний подарок«. Теперь, когда мы фактически

попрощались друг с другом, он стал более твердо отстаивать свою позицию и

больше не ставил себя в зависимость от моего одобрения или того, что, по его

мнению, требовало такого интервью. Я тоже стал более активно и интенсивно

затрагивать темы, которые раньше меня волновали только потому, что мне больше

не нужно было бояться потерять его как будущего собеседника. Мы оба заботились

о достаточной 386

моя собственная база стремилась к тому, чтобы у нас было что-то вроде

человеческого диалога друг с другом. Мы оба пошли на компромисс, что также было

ценным процессом для них обоих, но мы могли поддерживать его только временно.

Когда мы прощались друг с другом, каждый из нас был рад возможности вернуться к

тому, кем он был и есть на самом деле. Этим нельзя сказать, что доктор Б. снова стал

нацистом, но что у национал-социалиста есть родственные мысли и убеждения,

которые по-прежнему важны для его самопонимания. До самого конца он

последовательно воздерживался от каких-либо моральных оценок. Он сказал мне,

что хотел поехать домой, несмотря на поздний час, чтобы на следующий день

насладиться зимним солнцем и покататься на лыжах. По его словам, наши интервью

были для него ценными. Но теперь он хотел покинуть гостиничный номер, хотел

оставить позади Освенцим и конфликты, которые вызвали наши разговоры. Доктор

Б. и евреи Достижения и двусмысленности Эрнста Б. очевидны в его отношении к

евреям. Основой здесь служит его замечательное поведение в Освенциме, где он

помогал им как нуждающимся. Его мечты о Саймоне Коэне предполагают дружбу с

евреем, искренности которой было достаточно, чтобы превратить друга в своего

рода совесть; здесь также проявляется человечность в немецко-еврейских

отношениях. Но когда я спросил его, заботился ли он о своем друге раньше, он

сказал: »Возможно, подсознательно... когда увидели, что евреи эмигрируют.« И это,

как он и его друзья обнаружили, было бы «... [было] в относительно хороших

условиях, потому что они нежелательны, потому что у них нет возможности

оставаться здесь и дальше«. Он мог бы отнести к этой категории богатую и

влиятельную семью Коэнов, но само понятие является нацистским и совпадает с

ранней виктимизацией евреев. А затем, стремясь к искренности, он высказал

мнение, что это была »не особенно крепкая дружба«. »У нас было не так много

евреев в нашем знакомстве. И я также убежден, что это я 387

ушел, как и многие другие, один вытеснил это. Итак, сознательный. Это

было в то время, когда в целом наступило процветание, и тогда, конечно . , , было

намного легче избавиться от плохих вещей.« Тем не менее, мы можем предположить,

что эта виктимизация была в определенной степени признана и принята. Эта тема

была поднята во время нашего второго интервью, и это было в тот момент, когда его

жена сказала мне, что она ничего не имеет против меня, но что-то против

Освенцима, а затем спросила меня: »Почему ты не помогаешь евреям?«* и, ссылаясь

на трудности между Израилем и государствами Ближнего Востока, высказал мнение,

что евреи по-прежнему остаются самым ненавистным народом на Земле, и нужно

как-то помочь им выйти из этой ситуации. Сам доктор Б. считал немцев и евреев

двумя самыми ненавистными народами на Земле. Ни одно из этих замечаний не

было откровенно антиеврейским, однако они соответствовали более раннему

убеждению Германии в »еврейской проблеме«. То, что сказали доктор Б. и его жена,

вероятно, связано и с тем, что они уже подозревали, что я еврей. В этом случае, я

полагаю, она хотела сказать: »Почему бы вам не помочь своему собственному

народу, который по—прежнему остается самым ненавистным народом, и оставить

моего мужа в покое?« Хотя мы не можем приравнять взгляды доктора Б. к взглядам

его жены — она всегда была большим противником нацистов, чем он, - его слова в

тот момент свидетельствовали о согласии и соответствовали его склонности

обвинять жертву, которую мы уже отмечали ранее. Его [верное] предположение о

том, что я еврей, возможно, также способствовало той интенсивности, с которой он

искал со мной согласия во время наших интервью, и его неоднозначной реакции

после того, как это согласие было установлено. Так что это предположение могло

быть и причиной беспокойства его жены. Отношение доктора Б. к евреям включало

»понимание«, если не сочувствие, окончательного решения, а также полярность

нацистского »мирового счастья« по отношению к еврейскому »коренному злу«. Эти

драконовские взгляды проистекали из нацистского контекста, который также был

для него авторитетным, когда * »Почему вы не помогаете евреям?« 388

но это далеко не так сильно выразилось в нем, как в его способности по

человечески относиться к отдельным евреям. Какими бы серьезными ни были

конфликты и противоречия Б. — этот навык, ставший эффективным в рамках

учреждения, заявленной целью которого было уничтожение евреев, был

образцовым и спасительным для многих. доктор Б. послевоенное я. Важной частью

самого доктора Б.С. и его мировоззрения является его неуправляемое отношение к

Освенциму. Его потребности постичь этот опыт, но избежать моральной

конфронтации противоречат друг другу. Его настойчивое утверждение о том, что

этот Освенцим не подлежит осмыслению, служит психологической функции отказа

от любого связного объяснения или краткого изложения событий, в которые он был

вовлечен. Таким образом, он застревает в странной посттравматической паутине: он

так же неспособен воспринимать опыт (находя связь и смысл), как и освободиться

от Освенцима и его представлений. И ему нужны психологические маневры, чтобы

отразить крайнее зло. Одним из них является сравнение концлагеря Освенцим с

другими ошибочными событиями в истории, такими как шизофреническая ситуация

христианской церкви, которая совершала поступки, несовместимые с заповедью

христианской благотворительности, в меру своих возможностей. Это превращает

Освенцим в нечто, что исторически не было чем-то необычным, и позволяет ему

принять еще одну частичку своего "я" в Освенциме. Его язык и манера

дискутировать постоянно демонстрировали этот тип маневра, особенно в его

исключая моральные вопросы. Умный и красноречивый, он, тем не менее, почти

полностью избегал выражений чувств, смущенно смеялся или хихикал, когда речь

заходила об ужасных предметах, часто (как отмечали мои немецкие переводчики)

избегал использования глаголов или даже наречий, потому что не хотел делать

определенных утверждений, то есть он уклонялся от Ответственность за свои

собственные слова и часто переходила в неуклюжую речевую форму389.

В ходе наших бесед у меня сложилось впечатление, что он принял

послевоенное "я" дружелюбного, консервативно-демократического немца

преклонного возраста, сохраняя при этом внутреннее сильное чувство к своей

личной истории как к части нацистского поколения. Связующим звеном между

этими двумя точками зрения на самого себя были работы двух современных

биологов. У него на столе часто лежали книги Десмонда Морриса и Конрада Лоренца,

и иногда он вовлекал меня в дискуссию о биологических истоках агрессии и

империализма. Таким образом, он мог действовать как современник и сохранять

биологическую дальновидность, которая для него была своего рода продолжением

нацистского периода. Лоренц, такой же выдающийся нацист, как и послевоенный

австрийский ученый, был особенно подходящим связующим звеном. Доктор Б.

казалось, нуждался в подтверждении своего я, находящегося под влиянием нацистов

(в конце концов, это был он в молодости), чтобы набраться сил и открытости для

изучения себя и Освенцима так же интенсивно, как и он сам. это так и было. Темы

одной жизни Возможно, взгляд на его жизнь поможет нам понять необычайное

сочетание нацистской принадлежности Эрнста Б. и его спасительной порядочности -

особенно его избегания выбора. Однако в коллективной исторической структуре,

подобной той, которую я обсуждаю здесь, ранние темы жизни не могут сделать

ничего, кроме демонстрации определенных индивидуальных тенденций в рамках

этой структуры. С самого раннего детства самой важной темой в жизни доктора Б.

был его поиск человеческой связи, »контакта«. Я подозреваю, что немецкая

семейная структура во многом способствует возникновению такого голода, и что

нацисты со своим »Один народ! Империя! Лидер!«, Их »единство« и »единение друг с

другом« как усиливали, так и утоляли этот голод. Для доктора Б. однако это была

очень личная потребность в принятии, признании, принадлежности и

интенсивности - стремление к некоторым или всем этим вещам, чтобы проявить

себя как живой человек 390

ощущать. Неотделимым от этого поиска было его идеальное представление

об отце (или обожаемом дяде), которое он называл »целостностью«, целостностью,

выражающейся в приверженности своим жизненным планам и представлениям, а

также тому образу, который вы имели о себе - независимо от того, какому давлению

вы, возможно, подвергались. Многое в жизни доктора Б. связано с его борьбой за

уравновешивание этих двух фундаментальных и часто кажущихся такими

несовместимыми желаний и представлений. Первая мировая война, как и вся

Германия, вызвала у его семьи чувство глубокого унижения, изоляции и, прежде

всего, утраты. Национальный импульс к обновлению был отражен в »миссии«,

возложенной на него, а именно в продолжении незаконченной работы его падшего

дяди. В превращении Б. из мятежного художника в волевого врача проявляются

многие немецкие полярности, такие как сопротивление и покорность, романтизм и

научность, дальновидность и практическая постановка задач. Какой бы путь через

христианство, утопию и националистические движения ни прошел Б. (и его

соотечественники), в конце концов, именно нацисты указали путь к возрождению и

уравновешиванию или, по крайней мере, к поглощению этих полярностей. Б. развил

замечательный талант добиваться признания и уважения со стороны группы, тем не

менее, жажда контакта также могла одолеть его - как и его потребность участвовать

в трансцендентном национальном переживании войны и триумфа. Попав в

Освенцим, его потребность в групповой принадлежности удерживала его там, и он,

как правило, стремился к надежным отношениям как с заключенными, так и со

своими коллегами. Но когда от него потребовали провести отбор, он сумел

противостоять тому дублированию, которое было бы предпосылкой для

выполнения этой задачи. Хотя психологически мы не можем с уверенностью сказать,

почему ему это удалось, можно предположить, что и его аффилиативные, и

интегративные наклонности способствовали этому. Прежде всего, его потребность в

групповой принадлежности, возможно, помогла ему в этом парадоксальным

образом: скорее гибкий, чем зацикленный на своих отношениях, он, по-видимому,

меньше других считал себя приверженным той форме абсолютной лояльности и

безусловного послушания, которая поставила бы его на порог двойничества и

отбора. над391

пусть шагает. В то же время у него была определенная честность

(возможно, по примеру своего отца, но теперь его собственная), которая

заключалась не только в прямолинейности, но и в порядочности, в помощи и

исцелении. Это человеческое измерение проявилось в его снах, оно сохранилось для

него, несмотря на столь противоположную структуру лагеря. По общему признанию,

он заручился поддержкой своего руководителя института и (что должно было быть

сделано таким образом) под »притворным признанием объективной правильности

мировоззренчески обоснованных приказов, а также [признанием] фидуциарной

обязанности [признать], что [он] субъективно не соответствовал вытекающим из

этого требованиям«2, при этом Б. как его талант к маневрированию, так и его

идеальные представления о Целостность вступила в силу. Таким образом, отказ от

отбора, как мы знаем, не означал, что Б. отказался бы от своих нацистских связей. Но

это означало, что его двойник в Освенциме был не таким большим, как у других

врачей; тем не менее, его личность в Освенциме позволила ему приспособиться к

одинаковым для всех требованиям СС в этой убийственной среде, в то время как его

прежняя более человечная личность - усиленная частым контактом с женой и

детьми - в значительной степени соответствовала требованиям, предъявляемым к

нему СС в этой убийственной среде. остался нетронутым. В отличие от большинства

нацистских врачей, ему удалось остаться, по сути, целителем, и поэтому, по

видимому, он был отчасти прав, когда сказал, что его медицинское призвание было

одной из причин его порядочности по отношению к заключенным. Это достижение

было замечательным, да, оно было необычайным. Но Освенцим продолжал сбивать

его с толку все эти годы, и теперь мы немного лучше понимаем, почему. Б. не выбрал

— тем самым он отделил себя от лагеря и его функций. И все же он был членом

национал-социалистов, человеком, который очень нуждался в признании со

стороны группы, и эти старые связи до сих пор имеют для него большое значение. С

другой стороны, его честность требует, чтобы он дистанцировался от массовых

убийств, одновременно признавая свою связь с товарищами по Освенциму и всей

лагерной жизнью. Это Саймон Коэн и Йозеф Менгеле, которые противостоят друг

другу как альтернативные формы морального бытия в нем - так же, как они это

делали еще в Освенциме.392

17. »Доктор. Освенцим« : Йозеф Менгеле »Эсэсовец из Майн Кампф — очень

праведный и пуританин.« Врач-заключенный »Он мог быть таким ласковым с

детьми, чтобы они любили его, приносил им сладости, заботился о мелочах их

повседневной жизни и делал многое из того, чем мы действительно восхищались . , ,

А потом, совсем рядом . , , дым из крематориев, и эти дети, он будет любить их, он

будет заботиться о них, заботиться о мелочах их повседневной жизни и делать

многое из того, чем мы действительно восхищались . , , А потом, совсем рядом . , ,

дым из крематориев, и этих детей он отправьте туда завтра или через полчаса. В

этом и заключалась аномалия.« Врач-заключенный Моя работа над настоящей

книгой началась и закончилась Йозефом Менгеле. Судебные протоколы об этом

человеке послужили толчком для настоящего исследования, и в 1985 году, когда

книга была написана, группа исследователей заявила, что кости, найденные в

бразильской гробнице, были останками Йозефа Менгеле. На самом деле я собирался

провести это расследование в основном в отношении Менгеле, пока мне не пришло в

голову, что это может привести к еще большему усилению культа демонической

личности, который уже окружал его, и в то же время к игнорированию общего

феномена нацистских убийств с применением медикаментов. Не то чтобы я хотел

лишить это воплощение нацистского преступления нимба: хотя его демонический

миф, безусловно, исказил его образ, тем не менее, он во многом соответствует ему.

Но я хочу попытаться понять, как его индивидуальные психологические

характеристики соответствовали нацистскому биомедицинскому видению, как они

были подкреплены им и что мы можем узнать от него о медикализованном убийстве

и развращенной медицинской науке. Менгеле, казалось, процветал в Освенциме; это

очень многое говорит об этом человеке, но еще больше - о психологии

учреждения.393

Менгеле не стал печально известной фигурой общественного интереса

сразу после войны. Конечно, бывшие заключенные знали его, он фигурирует в

показаниях свидетелей 1945 года и иногда упоминался на Нюрнбергском процессе,

но не входил в число обвиняемых ни на одном судебном процессе (в том числе и на

процессе врачей). Только в 1958 году он стал достоянием общественности благодаря

скандалу, в основном из-за исследования Эрнстом Шнабелем его книги об Анне

Франк \, в ходе которого он наткнулся на деятельность Менгеле в Освенциме.

Выжившие по всему миру теперь обратились в немецкую судебную систему за

свидетельскими показаниями. И хотя Менгеле путешествовал по разным странам

Южной Америки, чтобы избежать своего поимки и возможной экстрадиции, к

продолжающемуся потоку заявлений примешивались также сомнительные

сообщения и заявления людей, которым на самом деле было нечего сказать.

известно, что Менгеле долгое время жил в Аргентине и Парагвае, однако его

продолжительное пребывание в Бразилии, напротив, рассматривается в меньшей

степени: однако за это время он стал легендой благодаря репортажам и репортажам,

и кто-то даже утверждал, что убил его. Ни один нацистский преступник не

будоражил воображение так сильно, как Менгеле, ни о ком больше не писали. В

романе 1976 года, на котором основан сценарий популярного фильма "Мальчики на

фронте в Бразилии", Менгеле изображен как блестящий ученый-дьявол,

работающий над клонированием Адольфа Гитлера. Немногим более десяти лет

назад, в более серьезной борьбе с нацистским геноцидом, Рольф Хоххут создал

персонажа »Доктор« в своей пьесе Заместитель2; образцом для подражания был

Менгеле: »У него формат абсолютного зла, гораздо более однозначный, чем у

Гитлера, которого он, как и любой другой человек, даже больше не презирает.

Существо, которое ни о чем и ни о ком не заботится ... Поскольку это жуткое явление

из другого мира, по-видимому, только разыгрывало человека, мы воздерживаемся

от дальнейших попыток исследовать его человекоподобные черты - в конце концов,

они ничего не могут сделать для понимания этого непонятного облика и его

действий.« Таким образом, Хоххут также непреднамеренно внес свой вклад в культ

демонической личности. А в ведущей программе новостей американского

телевидения об этом сообщил Иссер Харрел, который был начальником is394 во

время ареста Эйхмана

Раэльская разведка, его собеседник: ». . . в тот момент, когда имя Менгеле

прозвучало, Эйхман запаниковал«; в той же передаче власть Менгеле проявилась в

заявлении человека, который утверждал, что регулярно видел его в Парагвае, и

восхвалял его выступления в Освенциме, »нас избавление от бедствий общества«3,

что, по его словам, было не более чем »царапиной на поверхности«. Нам нужно

оставить в стороне легенду и обратиться к этому человеку и к тому, что он делал в

Освенциме. Предыстория То, что мы знаем о тридцатидвухлетнем мужчине, который

умер 30 июля. Когда он прибыл в Освенцим 30 мая 1943 года, это, знаете ли, не особо

примечательно. Он был вторым сыном богатого южногерманского промышленника

— не »старой« немецкой семьи, а скорее нуворишей. Семья считалась »строго

католической«, и сам Менгеле называл себя »католиком« во всех официальных

формах, а не »верующим«, предпочитаемым нацистами. »Его коллеги по учебе

изображают его веселым, популярным и дружелюбным. Если не считать ярко

выраженных амбиций, в ее памяти не сохранилось ни одной черты, которая могла

бы указывать на ее последующее развитие.«4 В общем, умный, совершенно обычный

молодой человек. В 1931 году в возрасте 20 лет он вступил в "Стальной шлем"

(националистическую организацию ветеранов войны). В конце концов он увлекся

нацистским движением, вступил в СА в 1934 году, подал заявку на членство в партии

в 1937 году, а через год вступил в СС. Слухи о том, что он встречался с Альфредом

Розенбергом и даже с самим Гитлером в качестве студента в Мюнхене, хорошо

соответствуют его мифу из-за отсутствия доказательств. Кажется, нет никаких

сомнений, и Эрнст Б. также подчеркнул мне, что нацистские наклонности Менгеле

оказали большое влияние на его интеллектуальные предпочтения. Он учился не

только в Мюнхене, но и в Бонне, Вене и Франкфурте, пока, наконец, не стал там

сотрудником Университетского института генетической биологии и расовой

гигиены Отмара фон Вершуэра - Модельного института., из 395

о котором я уже говорил ранее в контексте желаемого построения

»биологизированного« общества (посредством ведения национальной картотеки

индивидуальных генетических характеристик). Спустя годы сын Вершуэра сказал:

»Я запомнил его добрым человеком. В институте дамы прозвали его «Отцом

Менгеле" за его человеческую доброту, что, конечно, допускает и другие

толкования.5 Перед тем, как попасть в Освенцим, Менгеле опубликовал три работы.

Первый, завершенный в 1935 году, был опубликован в 1937 году и представлял

собой его диссертационную работу в Институте антропологии философского

факультета Мюнхенского университета под названием »Расово-морфологическое

исследование переднего отдела нижней челюсти у четырех расовых групп. В этом

письме он стремился продемонстрировать различное строение передней части

нижней челюсти у древних египтян, меланезийцев, у »короткошерстных« и

»длинношерстных« европейцев. Прежняя безрезультатность таких исследований,

писал он, могла быть связана с неадекватными методами исследования, но »однако

там, где такое разграничение возможно, оно должно быть проведено«. Он полагался

на обширные и точные измерения, полностью соответствующие его времени и

месту его работы, и неудивительно, что он пришел к выводу, что передние отделы

нижней челюсти ». , , [имеют] различия, настолько отчетливые, что они хорошо

позволяют проводить расовую дискриминацию«. Однако его классификация двух

европейских расовых групп столь же расплывчата, сколь и претенциозна, особенно

его бездоказательное утверждение о том, что »группа европейцев с длинным лицом

представляет преимущественно нордический элемент« 6 (и, аналогично,

»короткошерстный« представляет собой »восточный элемент«). Его докторская

медицинская диссертация, опубликованная в 1938 году под названием »Родовые

исследования при расщелине губы и неба«, звучит как предшественница его более

поздних работ в Освенциме. Уже здесь он указал на важность двойного

исследования hm, но которое он еще не использовал в своей докторской

диссертации. Его метод был по сути генеалогическим.7 Третье издание называлось

»О наследовании ушных свищей», было опубликовано в Институте Вершуэра во

Франкфурте и было перепечатано в "Дер Эрбарцт< (редакция: Йозеф Менгеле).8 396

Каждое из этих трех исследований следует принципам продвигаемой

нацистами доктрины наследственности, интеллектуальное происхождение которой,

безусловно, не следует искать в нацистах. Работы Менгеле изобилуют таблицами,

диаграммами и иллюстрациями, которые утверждают больше, чем доказывают, но,

тем не менее, могут считаться достаточно респектабельными научными

исследованиями даже за пределами нацистской Германии. Что выделяется из всего

этого, так это очевидная решимость Менгеле поставить науку на службу

нацистскому видению. Судя по всему, Менгеле стремился к университетской

карьере. »Профессор Фрайхер фон Вершуэр подтверждает абсолютную надежность

Менгеле в письме от 12 марта 1940 года и добавляет: >Для работы в моем институте,

особенно для проведения генетических и расово-биологических экспертиз для

проверки происхождения, ему очень выгодно, чтобы, помимо общего медицинского

образования, он имел специальное антропологическое образование«. Кроме того,

"Профессор Фрайхер фон Вершуэр подтверждает абсолютную надежность Менгеле,

добавляя: > Для работы в моем институте, особенно для проведения генетических и

расово-биологических экспертиз для проверки происхождения, что он обладал,

помимо общего медицинского образования, специальным антропологическим

образованием". он »... доказал, что обладает способностью представлять даже

сложные области ума и подходит для академической карьеры«9. Брак с

профессорской дочерью, безусловно, не был недостатком для такой карьеры.

Менгеле прошел впечатляющую военную подготовку. В 1938/39 году он шесть

месяцев прослужил в пехотном подразделении тирольских горных егерей (что

имело довольно престижное значение). С 1940 года он был резервистом в

санитарном корпусе, а затем три года служил в Ваффен-СС, в основном на Востоке,

где в составе дивизии "Викинг" участвовал в боевых действиях в России. Он был

ранен и впоследствии признан непригодным для боевых действий. За особую

доблесть перед лицом врага он был награжден Железным крестом I и II степени, а

также двумя другими наградами и получил звание гауптштурмфюрера (гауптмана).

Менгеле, единственный врач в Освенциме, удостоенный стольких наград, ужасно

гордился своими медалями и часто ссылался на свой фронтовой опыт как на

свидетельство умелого владения самыми разными материальными вопросами. В

одном почти комическом инциденте один из железных крестов упал с его

униформы, когда он проезжал по лагерю, и был найден только после панических

поисков группой заключенных. Б. дал понять, что, когда Менгеле прибыл в

Освенцим, из 397

его окружала особая аура: он почти сразу же вернулся с фронта (»у него

было ранение«) и, по-видимому, попросил о его переводе в Освенцим из-за больших

исследовательских возможностей. Мы знаем, что затем Вершуэр обратился в

Немецкий исследовательский фонд за финансированием исследований для своего

ученика и получил его.5" Что на самом деле делал Менгеле в Освенциме? Некоторые

заключенные считали его довольно неважным и задавались вопросом о его

дальнейшей репутации. Например, один бывший эсэсовец, проработавший в

Политическом отделе более четырех лет, засвидетельствовал, что Менгеле не был с

известными ему врачами СС и что он »за все время пребывания в Освенциме ... ни

разу не слышал своего имени«11. И доктор Джейкоб Р. сказал мне как и другие

заключенные, Менгеле не был исключением: »В то время он был для меня просто

одним из многих врачей СС.« Однако чаще встречалось мнение, высказанное Анри К.,

что именно Менгеле был ключевой фигурой в Освенциме, »с очень важной ролью,

более важной, чем у других« - очевидно, вездесущим человеком: »У него была

репутация, его имя постоянно было на слуху.. Он был повсюду. Его видели постоянно

— остальные не так часто — так что он был самым активным из них.« Это свойство

быть »везде« и быть активным везде является ключевым моментом деятельности

Менгеле в Освенциме. Он также совершал реальные преступления, убийственные

преступления, прямые убийства. В его деле об экстрадиции обвинение в суде

Франкфурта говорит о »отвратительных преступлениях«, которые он совершил в

одиночку и вместе с другими. Эти преступления включали отбор, смертельные

инъекции, расстрелы, избиения и другие формы умышленного убийства. Список

представлял собой подборку из сотен свидетельских показаний * Средства были

предоставлены 18 августа 1943 года. »В частности, его помощник [Вершуэра],

доктор Менгеле, должен был заниматься двумя проектами в Освенциме: проектами"

Специфические белковые тела "и" Цвет глаз ". sp="" написал="" вершуэр:=""

утверждение="" из=""рейхсфюрера СС="" будет =""антропологические

=""исследования="" в ="=""различных =""расовых группах="" этого=""

концентрационные лагеря="=" захваченные="" и=" образцы крови="" отправлены

на="" обработку=""моя=""лаборатория=""="".=""/>

сказать. Но с точки зрения врачей СС в Освенциме, Менгеле был совсем

другим: »У доктора М. открытый, честный, твердый характер. Он абсолютно

надежен, прям и прям . . . Его психическое и физическое состояние можно

охарактеризовать как выдающееся . . . С осмотрительностью, настойчивостью и

энергией он выполнил все поставленные перед ним задачи, часто в самых сложных

условиях, к полному удовлетворению своего начальства и показал себя способным

справиться с любой ситуацией. Кроме того, как антрополог, он с энтузиазмом

использовал короткое свободное от работы время, оставшееся ему для

самообразования, и внес ценный вклад в антропологическую науку в своей работе,

оценив научный материал, доступный ему в силу его служебного положения... В

поведении по отношению к своему начальству он демонстрирует безупречную

манеру поведения лидера СС . . . Его характер делает его особенно популярным среди

товарищей . . . По манере поведения, служебным качествам и отношению доктор М.

демонстрирует абсолютную твердость и зрелость в мировоззрении. . . Его речь

свободна, непринужденна, убедительна и живой.« Так говорится в оценке Эдуарда

Вюрта о повышении в должности гауптштурмфюрера Менгеле в августе 1944 года.

12 Даже если принять во внимание шонфарфюрера, обычного при таких оценках,

это, мягко говоря, бурные аплодисменты. Возможно, это даже вклад в легенду

Менгеле со стороны СС. Мы подробнее рассмотрим Менгеле, его участие в отборе,

его »научные исследования«, его отношения с коллегами из СС и врачами

заключенными, его психологические особенности и его непреходящее значение для

других. Менгеле на рампе Для многих заключенных Менгеле был воплощением

отбора. »Я . . . думаю, Менгеле придумал идею фикс: отбор, отбор и еще раз отбор«, -

сказал врач-заключенный. Его считали (по словам доктора Питера Д.) »главным

селекционером«. Или, как выразился другой врач-заключенный: »В Освенциме все

было приютом . . . Менгеле . . . Менгеле приезжал на всех транспортах. Большую часть

времени он стоял, он один на рампе и делал отбор. А когда ему помешали, он послал

другого умного врача СС« 399.

Насколько сильным было это впечатление, видно из показаний свидетеля

на Франкфуртском процессе в Освенциме, который работал в »Канадском

коммандос« (разгрузка багажа прибывающего транспорта) и который был

единственным, кто помнил имя Менгеле: ». , , который [был] там постоянно«. Когда

судья сказал: »В конце концов, он не может быть там все время«, свидетель ответил:

»По моему мнению, всегда. Ночью и днем«.13 Доктор Ольга Ленгьель в своем

описании описала Менгелесу ощущения заключенных, когда назвала его »главным

поставщиком газовых камер и крематориев«.14 Согласно доказательствам, Менгеле

обеспечивал свое обслуживание рампы, как и все остальные. Линд это впечатление,

что он сделал если не весь, то почти каждый отбор сам, основано, по крайней мере,

на двух факторах: даже когда у него не было службы, он часто приходил к рампе,

чтобы убедиться, что близнецы собраны для него; и когда он сам выбирал, он делал

он делал это с таким энтузиазмом и энергией, что в какой-то момент он просто

ассоциировался с этим. Бывшие заключенные описали его как элегантного человека

на трапе — красивого, хорошо одетого, абсолютно прямолинейного. иногда

говорили, что он выглядел »очень арийцем«, был »высоким и светловолосым«; на

самом деле Менгеле был среднего роста темноволосым парнем. Его красота

скрывала правду об Освенциме: он производил впечатление »милого и культурного

человека, не имевшего никакого отношения к селекции, фенолу и Циклону Б«.15

Один из выживших назвал его мне »фальшивым фасадом крематория«. Менгеле

проводил свои великие выборы в легкой, ритмичной манере: »Красивый мужчина с

ружьем в руке, . . . [который] на секунду осмотрел тела и лица и сказал . . . >Слева< . . .

>Справа< . . . >Слева, справа« Заключенные они были ошеломлены контрастом

между его внешностью и тем, кем он был. Потому что навязанная Менгеле

безличная отстраненность (от внимания заключенных не ускользнуло, что он

играет определенную роль) могла внезапно перерасти в истерику, особенно когда,

по его мнению, лагерные правила не соблюдались: когда одна мать отказалась от

400

не желая разлучаться со своей тринадцатилетней или четырнадцатилетней

дочерью, а эсэсовец царапался и кусался, Менгеле вытащил пистолет и застрелил

мать и дочь. В качестве наказания он впоследствии отправил в газовую камеру весь

транспорт, даже тех, кто уже был отобран для работы, и сказал: »Убирайся к черту!«

16 Иногда по прихоти он нарушал свои собственные законы: он щадил мать и ее

одиннадцатилетнюю дочь, потому что чья красота привлекала его и подумал: »Что

за образ«.17 Конечно, некоторые в памяти преувеличивали, возможно, даже что-то

выдумывали, но все же остается достоверное впечатление человека на рампе,

человека в своей стихии, действующего строго по правилам и отличающегося почти

непринужденным солипсизмом. В лазарете для заключенных, как и везде, Менгеле

проводил свои отборы поразительно небрежно и спокойно, даже в больничных

блоках. Доктор Ленгьель назвал его отборочным »специалистом«, который »мог

появиться в любое время дня и ночи . , , когда мы меньше всего этого ожидали«.18 »У

него не было никаких проблем, - сказал один врач-заключенный, - ни с его совестью,

ни с окружающими его людьми, просто ни с чем«. Магда В. сказала: »Он был

абсолютно убежден, что поступает правильно«. И доктор Ленгьель сообщил, что

заключенные »стояли с поднятыми руками«. мимо него маршировали, и он

«насвистывал себе под нос» своего Вагнера, Верди или Иоганна Штрауса. Он

проявлял воспитанную отстраненность: »Как автомат, джентльмен, делающий

неважное дело«19, и (по словам доктора Мари Л.) »очень холодно, по-немецки

деловито«. По ее словам, он просто указывал большим пальцем, а не вверх вниз, на

тех, кто должен был попасть в газовую камеру, и всегда выглядел почти садистом: »У

него была такая особенная улыбка ... он даже шутил, свинопас!« Более отчетливым

языком говорят многочисленные сообщения о том, что он избивал людей своим

длинным хлыстом для верховой езды. Однажды, как рассказала одна выжившая

полячка, он полоснул этим кнутом по татуировкам на груди русских женщин, »затем

он ударил их там, но даже в 401 г.

не взволнован, . . . совершенно непринужденно, . . . просто немного

поигрался, как будто это было забавно «. В частности, отбор в лазареты проводился

им с беспощадной скрупулезностью и большим »чувством ответственности«. Для

Менгеле было важно, чтобы из тех, кого, по его мнению, нужно было отобрать, был

найден каждый — »как ищейка«, - сказал один из выживших. Можно было бы

предположить, что человек, для которого личный контроль над происходящим

занимал такое важное место, с гордостью отверг бы участие заключенных-врачей в

отборе; однако это было не так. Менгеле поощрял или даже требовал участия

фламандских врачей, вовлекая их в систему и тем самым расширяя, а не уменьшая,

свой контроль. Доктор Марек П. сообщил, что »Менгеле вообще не слушал польских

врачей«, а доктор Магда В., у которой развился талант к общению с врачами СС он

сказал о нем: »Я никогда, никогда не верил, что смогу манипулировать им хотя бы в

малейшей степени«. Заключенные в лазарете вдохновляли Менгеле как на самое

пристальное наблюдение за своей персоной, так и на самые смелые фантазии или

смесь того и другого. Один сосредоточился на его глазах: ». . . ужасный человек . . .

это было видно по его глазам . . . карие и налитые кровью«, - сказал один из

выживших. Для другой выжившей он был встречным доказательством мудрости

изречения ее матери о том, что »у кого красивые глаза, у того и душа красивая«; для

других у него было »жестокое выражение« в глазах, или »глаза как у рыбы«,

»мертвые глаза«, »дикие глаза« — или Глаза, которые никогда не смотрели на

человека ясно. Некоторые говорили о его обонянии, а кто-то описывал его как

»молодого, элегантного, . . . умного, пахнущего одеколоном« и »очень

чувствительного к неприятным запахам«. »Прежде чем он пришел, все двери и окна

должны были быть открыты.« Марианна Ф., работавшая в больнице для

заключенных, в качестве общего впечатления рассказала о его »белом халате врача

поверх униформы - ярко-белом, новом« и охарактеризовала его как »чистый, чистый,

чистый«! Страсть Менгеле к чистоте и совершенству сделала его отборным эстетом:

люди с недостатками кожи, клей402

в газовую камеру попадали люди с язвами или даже со шрамом от операции

на аппендиксе. »Двух моих двоюродных братьев отправили на смерть на моих

глазах, потому что у них были небольшие раны на теле«, - сообщил один из

выживших. Признаки струпьев, сыпи, шрамов от скарлатины или следы кори на

коже детей могли иметь тот же эффект. Реакция заключенных на выбор Менгеле

характеризовалась очень специфическим страхом и беспомощностью. Доктор

Гизелла Перл писала: »Мы боялись этих визитов больше всего на свете . . . потому

что мы никогда не знали, позволим ли мы жить дальше или нет. . . . Он ведь мог

делать с нами все, что хотел.20 Примечательно, что многие из выживших считали,

что решение о разгроме цыганского лагеря в то время было делом рук Менгеле -

понятное предположение, во-первых, потому, что это, казалось, устраивало этого

человека, а во-вторых, потому что Менгеле безжалостно преследовал всех цыган,

особенно детей, которые пытались избежать своей участи. Если это предположение

было также фактически ложным, то его психологическая правда заключается в

неустанной защите Менгеле нацистского принципа отбора. Доктор Ленгьель

говорит о ярости заключенных: »Как мы ненавидели этого шарлатана! . . . Как мы

презирали его холодное высокомерие, его постоянный свист, его абсурдные

приказы и ледяные насмешки ". Жестокость! « Однажды, рассказывает она, ей

пришлось не поддаться искушению вытащить из его портфеля на столе отчетливо

вырисовывающийся револьвер »и зарезать убийцу!« 21 Вся сила ее бешеной ярости,

по-видимому, стала известна большинству заключенных только после их

освобождения, хотя чувства накалились задолго до этого. Почти как в описании

Хоххутом его самого, Менгеле иногда воспринимался как воплощение чего-то

нечеловечески злого. Доктор Ванда Дж. Вспомнила, что она перемолвилась с ним

словом, и он никогда не обращался с этим словом ни к ней, ни к кому-либо из ее

коллег. »Дьявол должен был поговорить с ним«, - подумала она. Другой

заключенный врач назвал Менгеле »господином над жизнью и смертью«. Такие

метафоры имели другое значение в Освенциме, чем где-либо еще. То, что считалось

красотой Менгеле и злом в нем, можно было соотнести с мифическими

показателями 403

становиться. Марианна Ф. описывает »маленькую игру«, в которую она

играла, наблюдая за Менгеле в лазарете для заключенных: »Если бы это был день

полного рассвета [я сказала себе], ты переживешь этот день, потому что он

прекрасен, и ты просто отделил образ [Менгеле] от того, каким он был «Красота

Менгеле, - сказала она, и ее способность отделить эту красоту от его поступков были

для нее как волшебная помощь. Менгеле подкрепил свою легенду инсценировкой

своих убийственных действий, например, нарисовав линию на стене высотой от 150

до 156 см в детском блоке и отправив тех, кто был слишком мал, чтобы дотянуться

до линии, в газовые камеры. Один из выживших высказал мнение, что это

предоккупационное беспокойство по поводу роста было связано с тем, что сам

Менгеле был невысокого роста. Заключенный врач посчитал его »психически

неуравновешенным« после того, как он стал свидетелем вспышки гнева Менгеле по

прибытии транспорта с пациентами и медсестрами из психиатрической больницы.

Возможно, это был гнев по поводу того, что евреи избежали нацистской программы

эвтаназии, однако предположение об отказе от всего психиатрического также

является очевидным. Заключенные, которые не подвергались его смертельным

прихотям, с большей вероятностью могли составить о нем представление. Один

заключенный-врач обнаружил, что Менгеле жил »в раю иллюзий«; заключенный,

встретивший его в кабинете врачей СС, где »мне не нужно было его бояться«, сказал:

»Я не нашел его особенно элегантным«. Но из-за его энергии и жизненной силы

заключенные видели в нем человека, который процветал и процветал в Освенциме.

Один из них написал: »Доктор. Менгеле производил впечатление человека,

получающего огромное удовлетворение от своей работы и верящего в свое

призвание«22Это наблюдение согласуется с замечанием Эрнста Б., врача СС,

который сказал. что он никогда не говорил со своим другом о внутренних

конфликтах, потому что у Менгеле »не было никаких трудностей«. Мы также можем

сформулировать это по-другому и сказать, что Менгеле соответствовал Освенциму

sui generis, как нам сообщает один бывший заключенный: »Вы видите красивого,

высокого 404

приходит взрослый мужчина. Вы знаете, врач он или не врач? Вы знаете,

что это Менгеле, и больше ничего.« Тот, кто обладает таким всемогуществом,

неизбежно будет время от времени рассматриваться и как спаситель. Эта картина

возникла из-за его произвольного выбора оставить кого-то в живых и его

настойчивости в том, чтобы помещать тех, кого считали молодыми, сильными и

трудоспособными, в соответствии с этим, даже против их воли. Типичным является

опыт женщины, которой в то время было двадцать пять лет, которая должна была

повернуться направо, но затем »снова пошла [налево] на сторону моей матери«,

когда Менгеле не смотрел в ее сторону; он заметил это и снова отправил ее обратно

на свою сторону, после чего она, в свою очередь, »вернулась к моей матери« и ушла

от меня. Менгеле снова был отправлен на их сторону: только он, а не

рассматриваемое лицо, должен был принять решение о смерти; получение

дарованной жизни, даже если кто-то (пусть даже непреднамеренно) настаивал на

том, чтобы остаться с проклятыми, могло показаться божественным спасением. И

именно потому, что Менгеле был таким холодным и непреклонным, те немногие

случаи, когда он соглашался на просьбу, могли показаться почти мистическими.

Например, один из бывших заключенных считал, что люди, которые были »молоды

и красивы . . . возможно, в нем было затронуто что-то человеческое«, и рассказал о

двух девушках, для которых он с успехом использовал Менгеле. Несомненно,

Менгеле получал психологическое удовлетворение от таких событий - тем более что

ему не было абсолютно никакой необходимости менять свое фундаментальное

поведение: две девушки попали в газовую камеру на более позднем этапе. Другая

женщина, молодая девушка по прибытии в Освенцим, рассказала нам об одном из

спасательных операций Менгеле: о просьбе ее матери, чтобы она присоединилась к

ней на стороне живых, о ее болезни и о больничном блоке, где »доктор. Менгеле

навещал меня ежедневно и дал указание относиться ко мне хорошо. Наконец она

услышала от заключенного-врача, что »доктор. Менгеле очень интересовался мной,

и на следующий день я должен был совершенно безопасно вернуться в свой квартал,

где он не стал бы меня искать. [для отбора]«.23 Сквозь искажения и с

воображаемыми мотивами эта женщина, безусловно, представила Менгеле как

Ком405

ощущается бинация от всемогущего спасителя и обеспокоенного врача.

(Иногда он даже осматривал и лечил больных заключенных, что было необычно для

врача СС.) И даже кашель божьего облика мог стать спасением: одна женщина

вспоминает, что Менгеле пришлось кашлять как раз в тот момент, когда подошла ее

очередь проходить обследование, так что она она смогла быстро проскользнуть

туда, где, как она знала, была очередь живых.24 Прямое убийство Менгеле также

покончил с собой. Его видели делающим инъекции фенола, и он всегда делал это в

правильной медицинской позе. Он постоянно стремился, так показалось доктору

Мареку П., улучшить систему убийства и возмущался неумелостью остальных. »Он

ужасно расстроился из-за длинной очереди ожидающих, взял шприц и показал им

[ЦУР или заключенным, которым было приказано сделать это], как сделать это

быстрее.« Сам Менгеле делал уколы »без разговоров, как будто ему делали обычную

хирургическую процедуру . , , не проявляя никаких чувств.« Менгеле застрелил

задержанных и, как утверждается, убил по крайней мере одну женщину, надавив на

нее ногой. Кроме того, есть сообщения о том, что он немедленно бросал

новорожденных в крематории или в открытый огонь.25 Независимо от того,

выбирал ли он людей для смерти или убивал их сам: в Менгеле были его

поразительная невозмутимость — возможно, следует говорить о бескорыстии — и

его эффективность. Исследование близнецов Хотя обычно Менгеле был

хладнокровен и невозмутим в вопросах убийства, он был заядлым исследователем,

особенно в своих исследованиях близнецов. Вероятно, он даже приехал в Освенцим

только с этой целью. По-видимому, он уже работал с близнецами во Франкфуртском

университете недалеко от Вершуэра за несколько лет до этого.406

Этот учитель Менгелес был тем человеком, который в конце 1935 года

заявил: »Нам абсолютно необходимо провести серию обследований произвольно

отобранных семей и близнецов . , , с наследственными дефектами и без них. Таким

образом, можно было бы установить »полное и достоверное определение

наследственности у людей« и »степень ущерба от неблагоприятных наследственных

воздействий«, а также »взаимосвязь болезней, расы и расового смешения друг с

другом«.26 Неудивительно, что Вершер с таким энтузиазмом поддерживал Менгеле,

часто посылал образцы своему старому учителю и посещал исследовательскую

лабораторию Вершера в Берлине во время его пребывания в Освенциме. Именно в

Освенциме Менгеле нашел возможность воплотить в жизнь интеллектуальную

мечту, унаследованную от своего наставника. Если даже данные исследуемых семей

не всегда были такими далекими, как хотелось бы видеть Вершуеру, Менгеле мог

проводить то, что его учитель назвал »фиксированным минимумом расследований . ,

, всех [имевших место] случаев« 27, сколько душе угодно. Он знал, как

воспользоваться уникальной возможностью, предоставленной Освенцимом, для

немедленной и абсолютной доступности большого количества этих драгоценных

подопытных (особенно идентичных близнецов). Менгеле не просто отдал приказ

собрать всех близнецов вместе: он сам был центральной, даже фанатичной фигурой

в организации этой акции по сбору средств. Тереза В., у которой иногда была

возможность наблюдать за выборами на рампе вблизи, сообщила, что Менгеле с

»странным« выражением лица бросился в »поток« прибывающих евреев, бежал

рядом с толпой в том же темпе и кричал »Близнецы вон!« - взревел он - и сделал это

с таким выражением лица, »что я подумал, что он сошел с ума«. Выбрав близнецов,

Менгеле сделал их частью крупномасштабной следственной структуры. бренд

Освенцим. В дополнение к общим кабинетам врачей СС (которые использовались

всеми врачами СС), у него было еще три комнаты, в основном для его двойной

работы: одна в мужском лагере, одна в женском и одна в цыганском лагере. Повсюду

близнецы имели особый статус, им присваивался особый номер, и во многих случаях

рядом с цифрой вытатуировалась буква »ZW«. Часто им разрешалось хранить свою

одежду, а их 407

Головы не были острижены наголо. Близнецы, в основном дети, жили в

специальных блоках, обычно в комплексе больничных корпусов, и часто вместе с

другими объектами исследований Менгеле, такими как карлики или заключенные с

другими аномалиями. Старший ребенок или взрослый близнец был назначен

»отцом-близнецом« и выполнял функцию старшего по возрасту. Таким образом,

странный мир с преобладанием Близнецов сформировался во всех лагерях из

»любопытных« объектов исследования Менгеле. Один из них, Саймон Дж., сообщает:

»Мы были очень привязаны друг к другу ... Там был маленький мальчик . . . два с

половиной года, . . . любимец всего . . . блока. У нас были все размеры и формы ...

восемнадцатилетняя крепкая пара близнецов, великолепные парни из Венгрии,

отличные футболисты, . , , идентичный. У нас было два семидесятилетних

джентльмена из Австрии . . . а потом карлики . . . Очень жуткий корабль дураков «.

Антрополог Тереза В., которая в качестве заключенной должна была произвести

замеры близнецов, подсчитала, что приток венгерских евреев весной и летом 1944

года привел к увеличению числа близнецов в Биркенау примерно до 250, в основном

Дети, но и некоторые подростки тоже. Она отметила, что при нормальных

обстоятельствах »очень трудно найти близнецов в таком большом количестве«. Из

мужского лагеря Саймон Дж. »из нас собралось около сотни человек . . . от трех до

семидесяти лет . . . парами и поодиночке, только самцы«. Святилище Менгеле, где он

также хранил свои записи, находилось в Биркенау; там он был главным врачом.

Вывод Эрнста Б. о том, что в этой комнате было что-то таинственное, был

подтвержден несколькими выжившими. Один из них, например, сказал мне, что,

хотя заключенные знали об этом, они »не имели доступа в эту комнату« и что

Менгеле хранил там свои исследовательские записи. »Что и как, мы не знали, потому

что не могли даже приблизиться к этой комнате.« Поскольку они имели дело с

исходящей почтой, заключенные смогли подтвердить, что Менгеле регулярно

отправлял отчеты и образцы в Институт расовой биологии Вершуэра в Берлине

Далеме. (На страницах 416-420 я углубляюсь в метод Менгеле и его научные

устремления.) 408

Матерям маленьких сестер-близнецов было разрешено оставаться в том же

блоке, что и их детям, очевидно, он заботился о физическом и психическом здоровье

девочек. Но »потом всегда в какой-то момент наступал день«, как сообщил мне один

выживший, »когда матерей отправляли обратно в обычный лагерь«, что обычно

означало их смерть. Хотя отцов-близнецов обследовали значительно реже, чем

матерей, было, по крайней мере, одно заметное исключение из этого правила: врач,

который стал одновременно объектом исследования (с обычными осмотрами и

измерениями) и помощником Менгеле. (Он написал отчеты о географическом

распределении венгерских евреев.) 28 Самые ценные объекты исследований

Менгеле, идентичные близнецы, часто изучались совместно и в сравнительных

терминах, как описывает пара близнецов *: »Это было похоже на работу в

лаборатории. Сначала нас взвешивали, затем измеряли и сравнивали - ни одной

части тела, которую бы не измеряли и не сравнивали . , , Мы всегда сидели рядом

друг с другом - всегда обнаженные. Часами мы сидели так, их измеряли, потом меня,

потом снова меня и снова их . , , Ширина наших ушей, или носа, или рта, вы знаете . , ,

наша костная структура ... они хотели знать все досконально «. Они оба утверждали,

что Менгеле почти все расследования проводил сам. Однако, поскольку они были в

Биркенау, где его помощница, антрополог, проводила измерения, они, возможно, до

некоторой степени перепутали контроль Менгеле над ситуацией (который был

абсолютным) с его реальными действиями. Но, несомненно, Менгеле и сам проводил

исследования, возможно, именно на однояйцевых близнецах. Он сказал, что его

подход был чрезвычайно методичным: »Он сосредоточился на одной части . , ,

Однажды он измерял только наши глаза в течение двух часов.« Правда, их всегда

осматривали обнаженными, но, как они подчеркивали, Менгеле всегда был

корректен и »никогда не грубил«, а скорее обращался с ними чисто

профессионально. В то время как * Эти две женщины все еще очень сильно

отождествляли себя друг с другом в возрасте пятидесяти одного года, они просто

хотели, чтобы их взяли вместе на интервью, и на пленке их голоса невозможно

отличить друг от друга.409

по его словам, во второй половине 1944 года ее осматривали, иногда даже

дважды в неделю, в течение пяти месяцев; кроме того, она хорошо помнила, как

однажды ее отвезли в обычный лагерь и сфотографировали. (Менгеле, похоже,

оценивал частоту своих обследований в соответствии с тем, какое значение для него

имели соответствующие близнецы, опять же, его главным интересом, несомненно,

были идентичные близнецы.) Был собран семейный анамнез всех заболеваний, но »в

основном он хотел знать, было ли в семье . , , еще больше близнецов«. Как и другие

близнецы, с которыми я разговаривал, эти двое сообщили о большом количестве

взятой у них крови: примерно 10 миллилитров за каждый сеанс. Столкнувшись с

недостаточным питанием в Освенциме (хотя их питание было лучше, чем у обычных

заключенных), »мы задавались вопросом, откуда вообще взялась кровь«. Ближе к

концу все становилось все сложнее: »Из наших вен . . . просто перестала поступать

кровь«. Худшая сторона исследования близнецов Менгеле проявилась в его

тщательно продуманных методах патологического осмотра трупов. Доктору

Миклошу Ниишли, главному патологоанатому-заключенному Менгеле, была

предоставлена специальная комната для вскрытия с »столом для вскрытия из

полированного мрамора«, с »никелевыми кранами« и »тремя фарфоровыми

раковинами«, а также окнами с »металлическими зелеными экранами от мух«. В

соседней рабочей комнате был большой стол, »удобные кресла«, три микроскопа и

»хорошо оборудованная библиотека с последними изданиями«. Все это, как позже

писал доктор Ньишли, было »точной копией патологического института любого

крупного города«29 Более ранние показания Ньишли (от июля 1945 г.) доказывают,

что Менгеле также собственноручно убил своих близнецов: »В рабочей комнате

рядом с секционным залом 14 цыганских близнецов ждали под охраной СС, горько

плача, Доктор Менгеле не сказал нам ни слова, приготовил 10-кубовый и 5-кубовый

шприцы. Из одной коробки он положил на операционный стол Эвипан, из другой -

хлороформ, который был в баночках по 20 куб. После этого они привели первого

близнеца, это была 14-летняя девочка. Доктор Менгеле приказал мне раздеть

девочку и положить ее на стол для вскрытия. После этого он ввел Эвипан

внутривенно в правую руку последнего. После того, как ребенок родился410

когда он спал, он пощупал левый желудочек и ввел 10 куб.см хлороформа.

Ребенок умер после единственного подергивания, после чего доктор Менгеле

приказал отвести его в морг. Таким образом, в ту ночь последовало убийство всех 14

близнецов«30 Таким образом, последним шагом в исследовании близнецов Менгеле

могло быть вскрытие трупа. Даже если это была судьба не всех близнецов (особенно

у них было больше шансов выжить), здесь можно увидеть сочетание Менгеле

относительно нормального научного поведения с буквально убийственным

исследовательским фанатизмом. Освенцим был уникален не только количеством

доступных близнецов, но и возможностями, которые там открывались: за каждой

парой близнецов можно было наблюдать при одинаковых условиях питания и

жизни, их можно было »отправить на смерть в полном здравии. , , идеальные

условия для сравнительных посмертных исследований.31 Иногда Менгеле убивал

близнецов просто для того, чтобы навести порядок в диагностическом диспуте.

Рентгенолог доктор Адам К., работавший на Менгеле, рассказал мне об одной такой

ситуации: цыганские близнецы, »два славных мальчика семи или восьми лет,

которых мы исследовали на предмет самых разных вещей — с точки зрения всех

шестнадцати или восемнадцати специализированных направлений, представленных

у нас«. У детей проявились определенные симптомы со стороны суставов, которые,

как считалось в то время, могли указывать на туберкулез. Менгеле был убежден, что

у близнецов туберкулез, однако после тщательного осмотра заключенные врачи не

обнаружили никаких следов болезни. Все еще не убежденный, Менгеле закричал на

врачей-заключенных (и особенно на доктора К.): »Все остальные могут ошибаться,

но только не рентгенолог ... Там должен быть [туберкулез].« Менгеле ушел и

приказал К. оставаться на своем месте. Примерно через час он вернулся и спокойно

сказал: »Вы были правы. Там ничего не было.» После паузы он добавил: "Да, я их

рассек. Позже К. услышал от Ньишли, что Менгеле выстрелил двум мальчикам в шею

и »приступил к обследованию еще теплых тел: сначала легких, затем других

органов, выполнив некоторые работы самостоятельно«. Эти двое 411

Дети были любимцами врачей, в том числе и Менгелеса. »С ними

обращались очень хорошо, очень баловали . . . особенно эти двое . . . он был очарован

ими.« Были проведены дополнительные исследования близнецов, которые иногда

трудно оценить и оценить, основываясь на отчетах этих выживших. Например, один

близнец рассказал мне, как он и другие были шокированы, когда обнаружили

полностью оборудованную лабораторию прямо рядом со своим кварталом, с

»темными комнатами . . . со всеми видами источников света . . . различный свет,

[который] буквально ослеплял нас«. По его словам, Менгеле провел »много

исследований с использованием химикатов«, иногда нанося их на кожу, чтобы

проверить реакцию. Его помощники »начинали с шеи, затем брали кровь за одно ухо

или »кололи иглой [где-нибудь сзади]«; также делали пункции спинного мозга. Все

это происходило с детьми: иногда они оцепеневали, падали в обморок или умирали

самые маленькие. Он сам и его сестра-близнец двенадцати лет были помещены

рядом друг с другом, между ними была простыня, а затем на них были проведены

упомянутые обследования и тесты. Им также вводили еще одно вещество в спинной

мозг и зажимали часть тела, чтобы определить, »как долго они выдерживают [такое]

давление«, сказал он. В приведенное выше описание могут быть включены те

процедуры, которые человек испытал на собственном опыте, те, которые могли

случиться с другими заключенными, и те, которых он просто боялся. Но в условиях

Освенцима каждая описанная деталь имела истинную суть. И даже то, что не было

точно воспроизведено, содержало свою психологическую правду. * В субкультуре

близнецов Освенцима царила странная атмосфера, смесь убежища и ужаса.

Близнецы знали, по словам Саймона Дж., »если бы мы сделали то, что от нас хотели, с

нами бы ничего не случилось, потому что мы были предмет * однако большинство

заявлений выживших могут быть подтверждены. Я считаю, что отчеты в целом

верны, я указал на то, что там, где были сомнения.412

Исследования под руководством доктора Менгеле«. Это означало, что »им

не разрешалось бить нас, потому что в противном случае мы были бы физически

разрушены«. Близнецы »чувствовали бы себя полностью выделенными«, сказал Дж.,

»изолированными от беспорядка лагеря«. Даже если близнеца ловили на краже еды

— обычно это »смертный грех« — он получал лишь мягкое наказание. Близнецы

поняли, что, в отличие от большинства других заключенных, их жизнь имела

экзистенциальную ценность. Эта ценность проявлялась чисто внешне уже тем, что

им разрешалось сохранять волосы на голове в целях сравнительного исследования.

Таким образом, они были разделены на виды деятельности, которые не требовали

от них наибольших физических усилий: дети выполняли какие-либо

вспомогательные функции или были »бегунами«. Многие могли относительно

свободно передвигаться по лагерю, имели возможности для »организации« и

развивали »процветающую экономику«, как один из них назвал это, в

двухквартирном блоке. Их отношение к сотрудничеству было вознаграждено. Томас

А. сообщил нам: »После того, как нас измерили и измерили . . . был белый хлеб и . . .

молоко с люкееном [разновидность макарон, которые в лагере считались большим

деликатесом]«с явной целью восполнить кровопотерю, вызванную постоянными

заборами крови. . . молоко с люкееном [разновидность макарон, которая в лагере

считалась большим деликатесом]." с явной целью восполнить кровопотерю,

возникшую в результате постоянного забора крови. В Освенциме такая вещь была

»восхитительной«, к тому же были и другие преимущества: »Лучшая одежда. . . от

Менгеле«. Но в равной степени стало ясно, что это убежище было не просто

выражением хорошего настроения Менгеле: »Мы должны были радоваться

исцелению, если он интересовался нами«, высказал мнение Саймон Дж.; »Менгеле -

это Бог - мы поняли это очень быстро.« Защитник и одновременно потенциальный

истребитель, »он обладал ужасной силой и мог стереть нас всех с лица земли одним

взмахом ресниц«. И далее Дж. высказал мнение: »Вокруг Менгеле всегда была аура . .

. страшная угроза, это то, что вы не можете объяснить нормальному человеку. . .

вообще. Во всяком случае, до сих пор я был абсолютно не в состоянии по

настоящему передать этот ужас кому-либо еще.« Менгеле сохранил большую часть

близнецов в живых по исследовательским причинам. Тереза В. сказала, что она так и

не установила, что близнецы, зачатые ею, были убиты, и даже если они покончили с

собой в 413 году

по правде говоря, было бы »невозможно не знать об этом«. »Отец-близнец«

мужской группы также высказал мнение, что, насколько ему известно, ни один из

близнецов не был отравлен газом или сожжен. В январе 1945 года старшие

близнецы мужского пола были эвакуированы, но дети остались в лагере и были с

ним, когда пришли русские.32 Однако другой заключенный, работавший

помощником Терезы В., утверждал, что »примерно 15 процентов« близнецов были

убиты или погибли, некоторые в результате экспериментов, проводимых над ними,

например, хирургических вмешательств. Итак, Менгеле управлял двумя своими

основными »базами данных« в Освенциме и Биркенау, он убивал одиноких

близнецов (особенно если другой близнец умер), а также пары близнецов, которые

не жили в квартале (например, цыган), для получения результатов вскрытия. Он

также сделал смертельные операции близнецам в детском блоке и в других местах.

Остается ирония в том, что в детстве нужно было быть почти близнецом, чтобы

иметь хоть какой-то шанс выжить. »Из моей школы почти никто не выжил, а из моей

возрастной группы вообще никто не выжил, за исключением одного близнеца«, -

сказал мне один выживший. Свидетельство этого выживания можно увидеть в

документальном фильме, снятом русскими при освобождении лагеря.33 В

трогательной сцене появляется около сотни детей, большинство из них близнецы,

среди которых были и некоторые старшие, которых действительно должны были

эвакуировать, но которым удалось скрыться из-за общей неразберихи. Саймон Джей

с гордостью сказал мне: »В группе я - о да, я очень хорошо это помню.«

Привлекательность Менгеле подействовала и на близнецов. Один из них считал, что

он понравился Менгеле: »Он сразу назвал меня своим другом« и сказал, что был

»полностью очарован некоторыми еврейскими качествами«, в целом был

дружелюбен и »очень человечен«. Этот человек считал, что Менгеле защищал

близнецов от Хайнца Тило, врача СС, который хотел их убить и который в результате

стал »сатаной смерти«, в то время как Менгеле был »ангелом смерти« (который все

еще проявлял немного здравомыслия). Однако этот человек признал, что Менгеле

был в лаборатории »совершенно другим человеком 414

стал. . . фанатиком, . . . и если он не видел крови на своем белом халате, он

был недоволен «. У Томаса А. были еще более сложные отношения с Менгеле: »Для

близнецов Менгеле был всем . . . просто восхитительный, ... хороший доктор, . . . наша

поддержка. Если бы [его не было], мы бы больше не жили.« Еще долго после

освобождения А. не мог поверить в плохие вещи, которые он слышал о Менгеле, и он

все еще борется с противоречиями. Сегодня он может подвести итог ситуации

следующим образом: »Для нас, для близнецов, он был как папа, как мама. И в то же

время он был убийцей«. В то время как некоторые из близнецов пришли к выводу,

что доброта Менгеле служила только для того, чтобы добиться от них оптимального

сотрудничества в его экспериментах, другим было трудно признаться себе в том, что

его теплота и привязанность не были искренними. Помимо своих исследований,

Менгеле искал в близнецах, как и во всей ситуации в лагере, отношения

абсолютного контроля. В свою очередь, в этой форме поиска всемогущества реалии

Освенцима объединяются с индивидуально-психологическими наклонностями

Менгеле. Саймон Дж. нашел подходящее название, когда высказал мнение, что

»Менгеле был на Страшном суде«, и у него все еще оставался образ заключенного в

группе, медленно идущей к крематорию, выкрикивающего стих, который можно

услышать в ночь Коль Нидре перед Йом Кипур, праздником, который называется

Йом Кипур. День примирения, поет. Менгеле стремился контролировать не только

жизнь и смерть, но и все поведение, а также все научные и моральные ценности. И

вот как Дж. мог добавить: »Насколько мы знали, там был Менгеле - затем было

полсветового года . , , а затем остальные [другие врачи, офицеры СС и личный

состав].« В отличие от других в Освенциме, Менгеле проводил свое двойное

исследование до самого конца. За несколько месяцев до своего поспешного отъезда

он настоял на том, чтобы пригласить доктора Лотти М. в свое святилище, чтобы

взглянуть »на результаты его антропологических изысканий«. Конечно, при беглом

взгляде она не могла составить себе картину, но она вспомнила, что он сказал

несколько взволнованно: »Разве не жаль, . . . что в 415 г.

от рук большевиков падает? Разве это не позор?« Можно предположить, что

он взял с собой большую часть документации (хотя, возможно, некоторые из них

также попали в руки советского Союза, точной информации нет). Но у доктора М.

сложилось впечатление, что он видел надвигающееся поражение Германии и в

основном беспокоился о материалах. Методы и цели: »Этого больше никогда не

будет, этого шанса« Метод Менгеле был продуктом его образования, его

предыдущего опыта, его нацистской идеологии и особенностей Освенцима. Его

помощница, антрополог Тереза В., сочла его методы работы соответствующими

состоянию науки того времени. по его словам, ее собственное обучение и

образование в польском университете были сопоставимы; ее профессор,

признанный антрополог, связанный с немецкой наукой до нацистской эпохи,

работал с использованием разработанного им статистического метода, который

исходил из »биологических корней [] социальной среды« и расовой типизации (где

он, однако, категорически отвергал любое расовое превосходство). По ее словам,

метод Менгеле отличался только одной, на ее взгляд, преувеличенной

детализацией. У него были измерены череп, тело и некоторые особенности носа, губ,

ушей, волос и глаз. Тереза В. была оснащена швейцарскими точными приборами,

белым халатом »как у врачей«, а также секретарем и студентом-антропологом в

качестве вспомогательного персонала. Менгеле никогда не обсуждал с ней свои

цели, сказала она мне, но считала его работу научно обоснованной. Ранее она

свидетельствовала, что в антропологии работа с близнецами является важной

отраслью исследований, в которой особенно важную роль играет наследственность.

И она спросила: »Если он хотел выдвинуть ложные утверждения, то к чему эти

бесчисленные расследования?« Однако могло случиться так, что он

интерпретировал полученные данные »немного по-своему«, чтобы подтвердить

превосходство германской расы; и если ». . . что-то не так с нацистскими

представлениями 416

, , он бы [возможно] не опубликовал это«. Она знала, чем обязана этому

исследованию: »В некотором смысле его антропология в Освенциме на самом деле

спасла мне жизнь«. Неясно, в каком относительном соотношении чисел

однояйцевые и разнояйцевые близнецы были среди объектов исследования

Менгеле. Также неясно, в какой степени он обратил внимание на это ключевое

различие, потому что разнояйцевые близнецы генетически не более похожи, чем

обычные братья и сестры. Тот факт, что пара обычных братьев и сестер, как говорят,

успешно выдавали себя за близнецов, дает нам повод усомниться в достоверности

результатов исследований Менгеле. На протяжении всего своего пребывания в

Освенциме Менгеле поддерживал тесный контакт с профессором фон Вершуэром и

отправлял ему результаты исследований и образцы материалов в Институт

антропологии, наследственности человека и евгеники кайзера Вильгельма в

Берлине-Далеме, которым Вершуэр в то время руководил. Между тем есть

свидетельства того, что Менгеле в это время время от времени навещал своего

профессора и гостил у его семьи. Вскоре после войны Вершуэр сжег всю свою

переписку с Менгеле, утверждая, что ничего не знал об Освенциме и о потенциально

преступных действиях Менгеле в целях антропологических исследований.34 *

Доктор Лотти М. могла сказать о двойной работе Менгеле: »Это были его интересы . .

. Генетика . . . Генетика и окружающая среда. Я думаю, что он вел себя так, как

поступил бы, если бы был ассистентом профессора Вершуэра. Тереза В. также

говорила о представившейся ему возможности заняться вопросами

наследственности, что сделало его работу — даже если она и другие критиковали ее - »несомненно, наиболее ценной для антропологии«. Друг Менгеле из Освенцима

Эрнст Б. говорил о »чисто научных исследованиях«. Менгеле уже в университете

занимался вопросами »тех же наследственных установок«. А он * Доктор Хельмут в.

Вершуэр, сын профессора, вспоминает: »Моя мать рассказала, что на обеде в

Берлине, когда она спросила его, тяжело ли то, что он должен делать, он ответил:

>Это ужасно, я не могу об этом говорить ^« 35 Одна из них такое утверждение вряд

ли поддается проверке и, на мой взгляд, его не следует воспринимать как

доказательство того, что Менгеле плохо себя чувствовал в освенциме417.

смог использовать »экстремальные условия« в лагере для исследований.

Доктор Б. знал, что Менгеле »постоянно контактировал со своим старым

институтом«, но мало рассказывал там об Освенциме, »... потому что ему было

стыдно . . . перед людьми, с которыми он раньше контактировал«. Тем не менее, по

его словам, он гордился поддержкой своих коллег и, таким образом, оправдывал

продолжение своей работы. Доктор Б. сказал еще одну очень важную вещь, которой

уделяется очень мало внимания: Менгеле работал над своей абилитацией. Итак, это

означает, что к его страсти к исследованиям в Освенциме добавились его

академические амбиции. По словам доктора Б., Менгеле чувствовал, что »это было

бы грехом, это было бы преступлением. . . что было бы безответственно упускать

возможности, которые дает двойное исследование в Освенциме. . . что было бы

безответственно упускать из виду возможности, которые дает двойное

исследование в Освенциме. Если они все равно перейдут на газ. . . . Этого больше

никогда не будет, этого шанса.« Все это кажется совершенно очевидным, но в

Освенциме по-прежнему существовало совершенно иное мнение о целях

исследований Менгеле. Большинство заключенных полагали, что, как выразился

Адам К., он »хотел выяснить причины многоплодной беременности, чтобы заселить

Германия, которая понесла большие потери«. Доктор К. даже утверждал, что

Менгеле »очень часто говорил об этом«. И как »рентгенолог Менгеле« (собственный

выбор слов К.), он многое видел и слышал. Доктор Миклош Ньишли, который

работал с Менгеле еще более тесно, также высказал мнение, что »сделать шаг вперед

в поисках секрета умножения высшей расы, предназначенной для господства, было

для него > возвышенным стремлением« 36 Тереза В. знала эту концепцию, но

относилась к ней скептически, поскольку она »Менгеле«, что могло бы

свидетельствовать о такой цели исследования. Однако у меня сложилось

впечатление, что она уже не была так уверена в этом. Ходили слухи, что Менгеле

»[хотел] спарить близнецов женского пола с близнецами мужского пола ... чтобы

определить, являются ли близнецы зачатием близнецов«. Кроме того,

планировалось использовать сперму близнецов мужского пола для искусственного

оплодотворения »немецких дам«, чтобы у них были многоплодные роды, или чтобы - по тем же причинам - немецкие женщины должны были получать кровь от

близнецов внутривенно.418

О качестве исследования близнецов Менгеле большинство врачей

заключенных высказывались более скептически, чем Тереза В. Доктор Ян В. считал

его »очень поверхностным« исследователем и, ознакомившись с документами в

музее Освенцима, высказал мнение, что »ни один ученый не отнесется к ним

серьезно«. (Однако документация состоит только из нескольких столбцов цифр, из

которых трудно сделать какие-либо выводы.) Один заключенный-врач изложил

суть дела так просто и абсолютно: »Он хотел быть Богом - и создать новую расу.«

Рассматривая эти различные мнения, нет никаких сомнений в первых

высказываниях: а именно в том, что Менгеле продолжал исследования

генетического детерминизма в Освенциме, которые были инициированы другими, а

возможно, и им самим, в институтах Франкфурта и Берлина. Сначала я думал, что это

и научные, и академические амбиции Менгеле были причинами его исследований

близнецов и что идея разгадать тайну множественных рождений была плодом

воображения других. К настоящему времени я уже не так уверен. Судя по всему, по

крайней мере, существует вероятность того, что Менгеле хотел каким-то образом

использовать генетический детерминизм в расовых исследованиях, что он хотел

использовать свои знания о генетических факторах, влияющих на возникновение

многоплодных родов, в определенных ситуациях для стимуляции этих факторов.

Возможно, у него было намерение использовать свои открытия и в генетическом

выращивании высших особей, и не обязательно исключительно для близнецов. Если

все это далеко не соответствовало великому видению »повторного заселения

Германии« (доктор Б.), То, тем не менее, оно соответствовало национальным

немецким целям того времени и, конечно же, нацистской идеологии. И было еще

кое-что, с чем работа Менгеле имела некоторое отношение, как сказал мне его друг

доктор Б., а именно с намерением выбирать национальных лидеров не по

политическим, а по биологическим признакам (». , , должны быть только политики,

имеющие достаточно основательную биологическую подготовку«). Другими

словами, возможно, Менгеле хотел использовать свои генетические результаты

исследований близнецов как для »разведения« желаемых лидеров, так и для отбора

уже существующих претенденток.419

Но реальные мотивы Менгеле, вероятно, никогда не станут до конца

ясными. Тереза В., которая так тесно сотрудничала с ним, однажды сказала мне:

»Услышать, что он скажет, что он ответит людям на разные вопросы, это может быть

действительно интересно«. Это действительно могло быть так, хотя, возможно, даже

он сам еще не знал наверняка, что на самом деле его мотивировало. Однако мы

можем быть почти уверены, что его чрезмерная научность и идеологические

фантазии были частью этого. Живердж, Нома , цвет глаз и, другие области

исследований Хотя его главным интересом были исследования близнецов, Менгеле

все еще мог испытывать энтузиазм по поводу работы с гномами, и говорят, что

однажды он был »вне себя от радости«, когда обнаружил целую семью из пяти

гномов. Конечно, такая семья была подарком для его генетических исследований и в

то же время удовлетворением его желания быть ненормальным - его желания, как

выразился его помощник, »собрать воедино как можно больше характеристик

[ненормальности]«. Ньишли сообщил о вскрытиях, которые он делал на людях,

которых сразу же исключили из транспорта из-за каких-либо физических

отклонений. он и другие должны были обследовать людей; затем их застрелил

капрал СС; после этого Ньишли провел вскрытие, составил протокол, затем

обработал тела хлористым кальцием и »упаковал чистые кости в пакеты, которые

затем были отправлены в Институт ... в Берлин-Далем«.37 Для заключенные

показали карликам, насколько Менгеле был одержим еврейской ненормальностью.

»Для него евреи, должно быть, были монстрами - как карлики«, - думала Магда В., И

друг Терезы В. видел, как он »очарован всеми . . . отклонения в природе, . . . Карлики,

горбуны, слабоумные всех наций, . . . Гермафродиты« - все евреи. Другой

заключенный врач отметил интерес Менгеле к гигантам и, в более общем плане, к

»задержкам роста«, а также к »показателям роста« у детей и подростков. Доктор

Эрих Г. говорил о »предубеждении« Менгеле, даже о его »религиозном чувстве«, что

среди евреев существует 420

была бы большая »наследуемость плохих черт«, чем у других пород. Здесь

интерес Менгеле к карликам снова был связан с его общим отношением к евреям:

неудивительно, что обычные заключенные боялись его охоты на чудовищ. Как

сказал нам один выживший: »Я немного боялся его. Все его боялись. Может быть, он

сказал вам: »Иди сюда!< а потом находит в тебе что-то, что его интересует.« Третьим

интересом Менгеле была Нома. Это воспаленное состояние лица и рта является

результатом крайнего истощения, и заключенные врачи ни на минуту не

сомневались, что истощение или кахексия, вызванные питанием и общими

условиями концлагеря Освенцим, были причиной частого появления этого

сравнительно редкого заболевания у цыганских детей. Менгеле не полностью

противоречил этой точке зрения. (Он »уговорил« профессора Бертольда Эпштейна,

известного педиатра из Праги, посетить отделение Noma и понаблюдать за

несколькими десятками детей, которым давали специальную диету, витамины и

сульфаниламиды, а затем они выздоравливали.) Впоследствии Эпштейну разрешили

выступить с докладом и подчеркнуть важность кахексии в возникновении этого

заболевания. Однако Менгеле явно больше интересовали генетические или расовые

причины, так что врач-заключенный, проводивший бактериологические

исследования в связи с этим, спросил: »Но почему немецкие врачи не увидели, . . . как

и мы, что эту эпидемию номы приписывают страданиям, недостатку питания и

гигиены по каким причинам эти дети подвергались воздействию, а не по другим

причинам?« Ева К., художница, работавшая с ним, вспомнила случай, когда Менгеле

показал ей полностью ослабленного цыганского мальчика, умирающего от

прогрессирующая нома - »маленький пучок костей« - и она спросила: »Вы можете

представить, что этому ребенку десять лет?« С. было ли это Чувствовалось, что

Менгеле не столько комментировал тот факт, что ребенок казался намного моложе,

сколько, казалось, говорил: »Это та порода ...«, как будто он не понимал, что это он

сделал это с ребенком. Это возложение вины на жертву стало совершенно

очевидным именно в исследовании Нома.421

И снова Менгеле убивал на службе науке. Заключенный врач рассказал мне,

что однажды Менгеле »принес [сюда] две головы ... завернутые в газету . . . Детские

головы . . . пахли фенолом«. Было ясно, что Менгеле был убит для вскрытия, а теперь

этот врач принес головы на бактериологическое исследование. Работа Менгеле,

связанная с цветом глаз, была особенно любопытным и показательным эпизодом

его исследовательской карьеры в Освенциме. У нее, как обычно, была научная

основа. Он регулярно отправлял цыганских глаз в Далем, в Институт, где

проводилось исследование наследственных факторов цвета глаз с особым упором на

гетерохромию (различную окраску правой и левой радужной оболочки). Женщина

врач по имени Магнуссен была руководителем этого проекта института. Доктор

Ньишли отметил гетерохромию у шести из восьми цыганских близнецов (с одним

голубым и одним карими глазами), которых ему однажды пришлось препарировать.

При этом он обнаружил, что эти близнецы были убиты инъекциями фенола; кроме

того, он все еще обнаруживал признаки наследственного сифилиса у всех детей, а у

некоторых - туберкулеза. Затем Менгеле высказал мнение, что из-за сифилиса и

туберкулеза они »все равно не дожили бы« - комментарий, который побудил

Ньишли указать эти болезни в качестве причин смерти. Он препарировал глаза и

отправил их в Берлин.38 Доктор Александр О. рассказал мне странную историю, из

которой становится ясно, что некоторые аспекты проекта были далеки от научных.

Обнаружив у цыганской семьи несколько случаев гетерохромии, Менгеле

проинструктировал доктора О., что, »когда все пойдет своим чередом«, ему следует

удалить глаза и отправить их в Берлин в подготовленных контейнерах, загадочно

добавив: »Все, понимаете?« Доктор О. понял. И когда один за другим умирали от

полного истощения (Менгеле, по-видимому, считал, что инъекции фенола больше не

нужны), доктор О. был уведомлен, извлек глаза, подготовил их к отправке и передал

регистратору. Однажды этот клерк догнал его и сердито заявил, что у Менгеле было

восемь дел и что »на меня смотрели всего семь пар глаз. Там чего-то не хватает!«

Когда доктор О. возразил, что ему сообщили только о семи, 422-й оставил его в

покое.

Писцы знают, что пропавшие глаза »должны быть отправлены сегодня! Вы

знаете, что это значит - они будут отправлены сегодня!« О. понимая это как сигнал к

просьбе каким-то образом получить нужные материалы, он наткнулся на гору

цыганских трупов и, наконец, нашел то, что ему было нужно, а именно синий глаз на

одном трупе и черный глаз на другом, который он удалил и правильно упакованный.

В этом контексте Менгеле предпринял еще один проект: он попытался сопоставить

цвет глаз с арийскими представлениями. Доктор Абрахам К. задавался вопросом,

почему Менгеле уделял так много внимания некоторым семилетним, ничем не

примечательным мальчикам, пока причина не стала ему ясна: »У этих детей была

одна отличительная черта: они были блондинками с карими глазами, а Менгеле был

очень похож на них, и Менгеле не мог понять, почему Менгеле уделял так много

внимания некоторым семилетним, ничем не примечательным мальчикам, пока

причина не стала ему ясна: "У этих детей была одна отличительная черта: они были

блондинками с карими глазами, и Менгеле попробовала покрасить глаза в синий

цвет. Затем Менгеле действительно впрыснул им в глаза метиленовый синий,

который »конечно, не изменил цвет глаз«, но причинил сильную боль и вызвал

воспаление. Доктор С. считал, что впоследствии дети отравились газом, но,

возможно, он ошибался: бывший староста блока сообщил, что тридцать два из этих

детей выжили. Однако есть запись о маленькой девочке по имени Дагмар,

родившейся в Освенциме в 1944 году, которая умерла после глазных инъекций

Менгеле.39 По крайней мере, один из этих детей почти ослеп, а у других в течение

длительного времени наступило выздоровление. В связи с проектом гетерохромии

Герман Лангбейн сообщает, что после войны у него была возможность поговорить с

профессором фон Вершуэром, который рассказал ему о »чрезвычайно интересных

[n] препаратах для пар глаз«, которые он получил бы от Менгеле, и был »удивлен и

встревожен«. показал, когда Лангбейн указал ему на их происхождение. Такое

отношение демонстрирует академическое лицемерие в отношении характерного

для Менгеле убийства ради науки. Но в любом случае инъекции метиленового

синего имеют другой характер - не по своей жестокости (которая соответствовала

обычной), а по своей необычайной научной наивности или, точнее, развращенности.

Менгеле создал карикатуру на академический исследовательский институт в

Освенциме. Врачи - в основном евреи - с разными 423

Специализированное обучение использовалось для постановки диагнозов, а

иногда и для лечения (если это было в интересах Менгеле). Ключевыми фигурами в

постановке диагнозов были рентгенолог доктор Абрахам К. и патолог доктор

Миклош Ньишли. Ньишли, в частности, приобрел огромный престиж в лагере и мог

передвигаться где угодно, просто назвав имя Менгеле. Прежде чем стать его

сотрудником, Менгеле подверг его »проверке« на предмет его знаний в области

патологии и судебной медицины. Его обширное сотрудничество с Менгеле сделало

его неоднозначной фигурой для других врачей-заключенных. Но важным в этом

контексте является тот факт, что самым значительным человеком в команде

Менгеле был специалист по вскрытию трупов. Менгеле даже организовал несколько

коллоквиумов, в основном с участием примерно пятнадцати врачей, которые

работали на него, и еще десяти или пятнадцати врачей, привезенных из других

лагерей. Он выбрал тему, председательствовал на конференции и попросил врачей

заключенных дать профессиональную оценку представленным случаям. Дискуссия

была довольно оживленной, потому что »любого из нас могли выгнать [до смерти]

при малейшем признаке неудовольствия Менгеле«, как позже сказал мне один из

них. С одной стороны, не решались не согласиться с Менгеле, с другой стороны,

нужно было быть осторожным, чтобы не быть связанным с неправильным

диагнозом (даже если Менгеле предпочел бы его), который можно было бы

интерпретировать как небрежное вскрытие. Йозеф Менгеле был коллекционером.

Со своими гномами он проявлял, как назвал это доктор Ленгьель, »коллективную

ярость, а не эрудированный интерес«.40 Другие заключенные-врачи также считали

его неутомимым коллекционером, инструментом своего профессора, не имеющим

значительных собственных научных заслуг. (В нем говорилось, что он также собирал

врачей. Заключенный врач сообщил о большой группе венгерских врачей [примерно

380 человек], которых Менгеле собрал ближе к концу 1944 года; большинство из них

приехали в Германия в трудовые лагеря, где большинство из них заболели, а многие

умерли.) Его запальчивость могла быть связана с чем угодно — с плодами,

например, или »красивыми камнями в желчном пузыре«, как сообщил нам доктор

Ньишли. Во время одного из сеансов он столкнулся с такими камнями в желчном

пузыре и сразу подумал, что Менгеле это заинтересует; были ли они у него уже или

нет, во всяком случае, он был бы этому рад. Он очистил и 424

он тщательно их подготовил, и Менгеле, который был очень рад подарку,

даже придумал еще несколько строк из баллады по этому поводу: во владении семьи

Валленштейнов больше желчного камня, чем драгоценного камня. Камни в желчном

пузыре привели его в такое хорошее настроение, что Ньишли добился успеха в своей

просьбе разрешить ему отправиться на поиски жены и дочери.41 Менгеле как

ученый, как Тереза В. вместе со мной пыталась понять взгляды Менгеле на его

исследования и на науку в целом, она сказала: »В он был честен в своих

исследованиях . , , и фанатичен. Он был странным человеком«. Под »честным« она

подразумевала его правильные методы работы. По его словам, он был человеком с

»реальным научным образованием«, »абсолютно способным выполнять серьезную

научную работу«. Для них его фанатизм проявился не только в его поведении на

рампе, но и в его усилиях по спасению своих »результатов исследований«, когда

лагерь был близок к освобождению. Он »совершенно растерялся«, подбежал к

бумагам, своим инструментам и »запихнул все, инструменты - все, что там было, в

свой чемодан . . . Документы, канцелярские товары, все - упаковка, упаковка, ветер,

нам ни слова - ничего, вообще ничего, никаких замечаний . . . Просто все это собрано

вместе.« Она, его помощница, вспоминала, что он выглядел »как человек, который

чего-то боится«; его лицо было искажено, казалось, оно изменило цвет, внезапно оно

стало »очень темным, похожим на коричневое«. Однако из-за интенсивного

изучения этой темы она также все яснее осознавала потенциал Менгеле в искажении

результатов исследований: возможно, »он немного причесал ее в соответствии со

своими целями«, предположила она. Тереза В., хотя и настаивала на том, чтобы

отличить Менгеле от совершенно ненаучного расиста, такого как Ганс Ф. К. Гюнтер, -

потому что Менгеле »хотел быть ученым«, и он »был им«, человеком, который

»любил« свою научную работу, - однако его фанатизм »несколько ограничивал« его. .

В конце концов, это »что-то« оказалось довольно большим: 425

»Если вы считаете, что немецкая раса или любая другая раса абсолютно

превосходна, что означает, что она имеет право уничтожить более слабую расу, то

это уже само по себе является ограничением ... Он не любил думать о вещах или

преследовать проблемы, которые противоречили его убеждениям. Он был как

глубоко религиозный человек . , , абсолютно убежден в том, что только те, кто ходит

в правильную церковь, также являются правильными людьми - или именно те, у

кого такой же нос, как у него «. Им было трудно найти общий язык с умным

антропологом и »образованным человеком«. принятие такой ненаучности и только

убеждение Менгеле в том, что »Гитлер сделал что-то абсолютно и невероятно

хорошее«, было для нее приемлемым объяснением этого. Себя Менгеле считал

научным исследователем большого стиля, всегда готовым к тому, что »интересный«

или »важный« медицинский или антропологический материал может всплыть.

Гизелия Перл сообщила о его интересе к плодам как объектам исследования.

Однажды он удивил ее и некоторых друзей, съев незаконно приобретенную еду. Она

взяла на себя ответственность за то, что, как она знала, было чрезвычайно опасной

ситуацией: »Герр гауптштурмфюрер, это вас заинтересует!« - и подарила ему плод,

который был почти целым и невредимым. Гнев Менгеле угас, он подумал: »Хорошо!

... Замечательно!«, и рассказал об отправке экземпляра в Берлин.42 Однажды,

услышав об одной неопущенной яичке у идентичного близнеца, он не только

проверил другого близнеца на предмет возможных генетических факторов, но и

стремился выяснить все, что мог, о феномене неопущенной яички. Он также

выдвинул гипотезу о том, что низкая линия роста волос была характерной чертой

цыган, и утверждал - вопреки всем доказательствам и вопреки мнению всех

экспертов - что, таким образом, группа французских кочевников имела цыганское

происхождение. Доктор Александр О., рассказывая эту историю, высказал мнение по

этому поводу: »Эта ученая глупость, такая изощренная. Он считал этот »уровень

развитой глупости« типично немецким. Как сообщил нам Марек П., Менгеле по

утрам выполнял свой »обычный больничный распорядок«, осматривал помещения

тюремной больницы, часто участвовал в убийствах и в различных аспектах, а затем

отправился в Биркенау в свою лабораторию, чтобы ознакомиться с результатами

вскрытия. Таким образом, заключил доктор П., »он объединил свой интерес к

убийствам со своими исследовательскими интересами« 426.

И в некотором смысле его поведение было очень научным. Врачи

заключенные отмечали контраст между его энергичностью, амбициями, кажущейся

целеустремленностью, огромным рвением к работе и относительной ленью других

врачей СС. Нам известно их впечатление, что он постоянно был »повсюду в лагере«,

и Ньишли говорит об энергии, с которой он метался между рампой, где он проводил

отбор, и своей лабораторией, где он проводил »много часов«, и что Ньишли должен

был показать ему образцы тканей под микроскопом..43 Доктор Абрахам К.,

рентгенолог Менгеле, считал, что ему больше всего нравилось проводить »часы за

часами у Ньишли в комнате для вскрытий« и, »казалось, он был искренне увлечен

медицинскими вопросами, ответы на которые, естественно, с наибольшей

вероятностью можно было найти в этой комнате«. Заключенные-врачи видели, как

Менгеле спешил из медицинского отделения в свои любимые исследовательские

центры, приходил в Цыганский квартал рано утром, чтобы осмотреть водопад

кочевников, и делал это, несмотря на переутомление и недостаток сна из-за того,

что почти всю ночь водил людей »в газовую камеру«. И Менгеле, что было

действительно необычно, тоже приходил на работу по воскресеньям. Для Терезы В.

неутомимое коллекционирование Менгеле было выражением антропологии того

времени, но исследования всегда ставили под сомнение научную ценность

бесконечных измерений и коллекционирования. В 1935 году молодой немецкий

ученый писал: »нецелесообразно проводить как можно больше измерений, а лучше

ограничиться самым важным.« Этим молодым ученым был Йозеф Менгеле. И в том

же тезисе он подверг критике другого исследователя, »который слишком увлекся

деталями«.44 В Освенциме, похоже, критичный молодой человек сделал то же самое,

но, поскольку Освенцим был для него синонимом возможностей, там все »детали«

превратились в »самые важные« результаты. Все признавали сильные научные

амбиции Менгеле, но В. даже считал, что его действия были направлены на

достижение более крупных целей, для достижения которых у него »однажды будет

большая исследовательская станция [вероятно, там, в Освенциме], и [человеческий]

материал [уже] подготовлен . . . измерено . . . подготовлено для дальнейшего

изучения«. Расстояние Менгеле от объектов своего исследования граничило с 427

Шизоиды. Доктор Лотти М. описала его как »самого холодного циника,

которого я когда-либо видела«, и его отношение к заключенным »как к мышам и

кроликам«. Ньишли, который после взрыва крематория во время восстания

зондеркоманды, также сообщил о подобном, предложил перенести комнату для

вскрытия, поскольку »эта среда была крайне неподходящей для серьезных

исследований«, на что Менгеле хладнокровно ответил: »Что происходит? Они

становятся сентиментальными?« 45 Помимо его часто описываемого »немецкого

менталитета«, Ева К., художница, работавшая с ним, видела в Менгеле исследователя

империализма, интересовавшегося не людьми, а их болезнями: с цыганами »он был

подобен белому доктору в джунглях с туземцами, не тронутые особями, но горячо

заинтересованные в искоренении тропических болезней . , , где туземцы ничего не

значат . , , потому что лев все равно их съест «. Ей казалось, что он »не воспринимал

мирские вещи«, он был »очень странным . , , как будто не от мира сего«. Возможно,

это был тот самый шизоидный тип, который заставил заключенного-врача сказать:

»Его было очень трудно разглядеть . , , он появлялся и исчезал, появлялся снова и

снова исчезал«. Создавалось впечатление, что многое в его деятельности состояло из

бесцельной деловитости и, отчасти, просто из создания его ауры Служил

всемогуществу — ауре человека, который мог появиться из ниоткуда и все

контролировать. Менгеле испытывал благоговейный трепет перед »наукой«,

возможно, даже любил ее, но его способ быть ученым заключался в абсолютном

контроле над своей исследовательской средой. Как обычно бывает с людьми,

одержимыми своим »призванием«, небольшие нарушения могли вызвать у него

рвоту: Ньишли нанес жирные пятна на некоторые из своих отчетов о вскрытии, и

Менгеле пришел в ярость: »Как вы можете быть таким небрежным, я собирал

документы с такой любовью!« 46 Здесь мы вспоминаем заявление доктора Б. о том,

что Менгеле назвал »грехом, преступлением« и, с научной точки зрения,

»совершенно безответственным« не воспользоваться возможностями,

предоставленными в Освенциме. Мы знаем разные мнения о качествах Менгеле как

ученого. Для Эрнста Б. он был одаренным, даже пророческим ученым, которого

следовало бы похвалить за его способность адаптироваться к лагерю как таковому.

Задержанные 428

скорее всего, воздержались от этого суждения. Даже у Терезы В.,

единственной, кто говорил о подлинной научной работе с близнецами, были свои

опасения по поводу оценки Менгеле этой работы. Большинство заключенных пошли

дальше: для доктора Яна В. он »просто играл в ученого«, напыщенно собирая и

каталогизируя материалы, и в то же время ему не хватало интеллектуального

арсенала, чтобы что-то с этим делать, сказал он. То же самое высказал и доктор

Абрахам К., который, хотя и признал определенные способности Менгеле, но затем

высказал мнение, что его работа »не была научной«, поскольку он постоянно искал

доказательства того, что в любом случае было для него неопровержимым. Это

отношение доминировало в разговорах Менгеле, его можно было узнать »по

вопросам, которые он задавал, по инструкциям, которые он давал, и по всем

исследованиям, которые он заставлял нас проводить«. После того, как заключенные

врачи ответили на его вопросы, »он комментировал, критиковал, но не обсуждал с

нами«. У доктора К. сложилось впечатление, что Ньишли и профессор Эпштейн

иногда были исключениями из этого правила, потому что Менгеле иногда пытался

обменяться с ними идеями, причем Эпштейн был единственным, кто »осмеливался

ему противоречить". опять же, противоречить один раз . . .«. Но Эпштейн тоже

избегал выходить за рамки определенного момента. Менгеле стремился создать

интеллектуальную и научную базу мнений, но он не допускал, чтобы это повлияло

на его ранее существовавшие убеждения. (Иногда он молча ждал рентгеновских

снимков и отчета о вскрытии, а если выяснялось, что он был неправ, он становился

еще более молчаливым.) В то же время он полностью контролировал жизнь и смерть

участников конференции. Художница Ева С. рассказала, как Менгеле изо всех сил

пытался найти »доказательства« своих теорий. Например, в своих поисках арийских

и неарийских черт он хотел выяснить, были ли цыгане »темнее по талии« (что

»конечно, мог сделать и купальник из двух частей«), и настаивал на том, что голубые

глаза, обнаруженные у цыган, »имели маленькие коричневые точки . . . и,

следовательно . . . никаких арийских глаз не было«. Но, по ее мнению, он

»преследовал эти цели с рвением и всей серьезностью«. Доктор Фредерик Э. был

более безжалостен: в контексте эксперимента, в котором Менгеле хотел определить,

есть ли у близнеца 429

более остро реагируя на яд, чем другой, он говорил о »безумной идее

человека, не имевшего представления о научной проблематике . . . но возможность . .

. экспериментировать [безудержно] без каких-либо сдержек и ограничений«. Другой

заключенный врач назвал Менгеле »мегаломаном, который хотел стать великим

ученым и экспериментировал с людьми для достижения этой цели«. Еще один

считал научную работу Менгеле просто »дерьмом«, а его самого - человеком,

лишенным всякого суждения. Доктор Александр О. говорил »о фанатике...

одержимом своей лженаукой«. »Одержимый« - вот подходящее слово, чтобы

выразить смесь яростной энергии и мистификации, с которой действовал Менгеле.

Возможно, наряду с этим существовала и третья составляющая этой »одержимости« - внутренние сомнения. Менгеле нужна была вера в то, что то, что он делал в

Освенциме, имело научную ценность. Поскольку он окружал себя

высококвалифицированными врачами-заключенными, мы можем предположить,

что, возможно, у него были определенные внутренние сомнения в научности того,

что он делал. Его отчаянная ловкость в Освенциме, возможно, проистекала из его

желания и стремления преодолеть эти сомнения, скрыть их от других способных

людей — но больше всего от него самого. Наука и псевдонаука Менгеле, его

повсеместность, как и его сомнения, вероятно, встречаются в аналогичном составе у

большинства нацистских немецких ученых, и то, что он лично представлял собой

связь между анус мунди Освенцим и медицинским сообществом Германии, кажется

совершенно очевидным. В конце концов, покинув лагерь, Менгеле сбежал в институт

в Берлин-Далем. Неясно, оставил ли он там еще какие-либо новые материалы

(которые позже уничтожил Вершуэр), или же он забрал из института материалы,

которые уже хранил там ранее. Во всяком случае, говорят, что он отправился туда,

чтобы написать отчет о своей работе.47 Менгеле и его коллеги Отношения Менгеле

со своими коллегами демонстрируют противоречия, а также узнаваемые модели

поведения. Мы знаем, что для доктора Б. он был »самым порядочным коллегой«, с

которым он встречался там. Эрнст Б.с. 430

Описание тесных профессиональных и личных отношений Менгеле и

Вебера позволяет предположить существование в Освенциме »медицинской

интеллектуальной элиты«. Один из выживших, который мог наблюдать за тем, как

врачи СС вели себя по-свински друг с другом, высказал мнение, что Менгеле был

относительно сдержан и »довольно высокомерен« по отношению к остальным, но

при этом »был сильной личностью, оказывавшей значительное влияние на других«.

Если принять во внимание это, а также воспоминания доктора Б. о впечатляющей

»рациональности«, с которой Менгеле мог выдвигать свои дикие, нацистские,

расово-исторические концепции, то его положение среди других врачей Освенцима

могло быть связано с его способностью рационализировать убийственно абсурдное.

Он был в состоянии убедить - и, возможно, сделал это больше, чем любой другой

врач СС, - потому что он заставил Освенцим казаться »разумным«. Смертельное

товарищество: Менгеле и заключенные врачи Многое из того, что смущает Менгеле,

проистекает из его беспокойства по поводу врачей-заключенных; даже если это

беспокойство не было лишено противоречий, оно могло оказаться впечатляющим и

спасительным. Менгеле нужны были заключенные-врачи не только для его

исследовательских проектов, он также рассматривал их как особую категорию:

обычные заключенные (особенно евреи) были, как выразилась доктор Лотти М.,

»кроликами и мышами«, а врачи - »людьми«, так что даже еврейские врачи могли

стать его »коллегами. Когда чешский лагерь был расформирован и уничтожен, она

сообщила нам, что Менгеле составил небольшой список тех, кого следовало

пощадить: его близнецов, Еву С., его художницу и нескольких еврейских врачей.

Когда один из врачей заявил Менгеле, что он не поедет с ним без жены и дочери,

этим двоим тоже разрешили выжить. Несмотря на его холодность, Лотти М. считала

его умнее других, более прямым и прагматичным. Причем настолько, что он

обвинил ее в том, что она пыталась помочь евреям (»Как они могли только

надеяться на успех в этом?«) после того, как она назвала ему причину своего ареста,

и он сказал ей, что она, должно быть, была »немного сумасшедшей«, раз вообще

пыталась сделать что-то подобное.431

Д-р Магда В. также сказала, что »с ним можно было поговорить« и что, когда

у него возникали медицинские вопросы, он »мог дать более или менее разумный

ответ«. По его словам, в определенной степени существовали коллегиальные

»трудовые отношения«. Эти отношения предполагали определенную степень

взаимности: с одной стороны, он знал, что »я ничего не сделаю на сто процентов

правильно«, с другой стороны, она могла рассчитывать на его защиту. Доктор В.

была убеждена, что в последние дни Освенцима она была спасена от этого только

благодаря протекции Менгеле, благодаря ее большому знанию внутренних проблем

Освенцима. Складские стоки будут расстреляны. Но она была так же убеждена, что

сам Менгеле застрелил бы ее по приказу »не задумываясь«. Даже то, что он

контролировал ее, все еще происходило в рамках относительной доброты (»Этот

парень знал меня лучше, чем я сам«), и она оставалась благодарной ему за то

уважение, которое он оказал ей, и за то, что он сохранил ей жизнь. Женщины

заключенные-врачи, кажется, наблюдали за Менгеле более внимательно и,

возможно, понимали ее лучше, чем ее коллеги-мужчины. Но это были двое мужчин, у

которых были, пожалуй, самые мучительные отношения с Менгеле. Один из них,

патолог доктор Ньишли, так описал моменты близости: »Долгий полдень в

продолжительной дискуссии с доктором Менгеле, мы пытаемся прояснить

некоторые вопросы . . . Я больше не был скромником . . . Заключенный, и я . . .

объяснил и защитил свою точку зрения, как если бы мы на съезде врачей, со мной в

качестве официального участника«. Дружеские жесты Менгеле приобрели большое

значение для Ньишли: казалось, они освободили двух мужчин от рабской /

господской связи и позволили им стать коллегами: »Я знаю людей, и мне кажется,

что мое твердое поведение, моя размеренная речь и мои паузы в речи также были

тем свойством, с которым мне удалось добиться того, что доктор Менгеле, перед

которым трепетали даже СС, предложил мне сигарету во время особенно

возбужденного разговора, доказав тем самым, что на мгновение он забыл о внешних

обстоятельствах этих отношений«48. Один из выживших отметил, что Ньишли и

Менгеле были »очень близки« и чувствовали себя »очень комфортно друг с другом«.

Из письменных показаний Ньишли под присягой от 28 января 1945 года и его книги,

опубликованной в 1960 году, в которых говорится об этом отношении к432

однако, когда речь идет о преступлениях Менгеле и друг друга, можно

извлечь только дискомфорт. Этот дискомфорт, по-видимому, является причиной

определенных расхождений в двух документах. Наиболее яркое выражение

двусмысленности его представлений о своей роли патолога Менгеле можно найти в

более позднем заявлении Ньишли о том, что он »вернется к практике, да . . . Но я

поклялся себе больше не прикасаться к скальпелю за всю свою жизнь« 49 Другими

словами, даже если Менгеле был добр к нему в Освенциме, для Ньишли ценой такой

доброты стала потеря его врачебной неприкосновенности. Доктор Александр О.

взволнованно рассказал о своих первых встречах с Менгеле (»Нельзя было

произвести лучшего впечатления«), который оказался образованным,

обходительным и образованным человеком, способным не только обсуждать

медицинские, но и литературные вопросы, вплоть до Флобер мог со знанием дела

прокомментировать это. »Он забыл, кто я такой«, и когда двое мужчин встречались,

»это был просто разговор двух врачей, которые доверяли друг другу«. Доктор О.

считал, что нашел друга, »но потом он разочаровал меня«. Когда Менгеле спросил

его о его семье, доктор О. сказал, что его жена приехала с ним в Освенцим (что для

Менгеле недвусмысленно означало, что она была убита), но его маленькие дети все

еще находились во Франции. Менгеле вскочил и спросил: »Почему вы тоже не

здесь?« Здесь доктор О. очень спокойно посмотрел на меня и сказал: »Вы знаете, что

это значит? То есть, почему их здесь нет, чтобы их можно было отравить газом?«

Менгеле пришел в еще большее раздражение, когда услышал, что детей спрятали

французские священники, и в этот момент он, как выразился доктор О., »навсегда

разочаровал меня«. Ева С., художница, охарактеризовала свои отношения с Менгеле

фразой: »Я была нянькой!« — Она была ему полезна, более того, ему было приятно,

что она была рядом с ним (очаровательной, умной молодой женщиной). Однажды

ему пришлось узнать, что у его »питомца« есть собственный питомец, а именно

маленький щенок, которого подарил ей один влиятельный заключенный. Сначала

он пришел в ярость при виде маленького существа - »Что это должно значить!« его

гнев снова прошел, когда он услышал, что собака принадлежит ей. По его словам, он

похож на маленького немецкого Schä433

ферхунд, подумал он тогда, даже погладил его и ушел, не сказав больше ни

слова. Двоих детей, родившихся в Освенциме, он также сделал своими детьми.

Встречаться с этими двумя каждое утро и играть с ними стало одним из »ярких

моментов« его повседневной жизни - все знали, что их убьют. С. развивая метафору,

она сравнила ситуацию с инспектором (Менгеле), который посещает городской

приют для собак, чтобы предупредить надзирателей (тех, у кого были особые

проблемы с собаками) о том, что их могут убить. Обязанности, возложенные на

заключенных) и контролировать других заключенных (собак): »Затем он

(инспектор), возможно, указал на кучу грязи или что-то еще в клетках . . . и

посоветовал надзирателю убрать туда собачий мусор ... поддерживать чистоту,

хорошо кормить собак, поддерживать их здоровье ". получено. >Видите ли, тому, кто

здесь, нужна вода, вам лучше накормить их [сейчас]. < И он осматривает. . . эти

камеры, где убивают собак, и обнаруживает, что они хорошо работают, и говорит: >

Сколько их здесь? Ну, слишком много. Нам лучше сегодня создать еще две палаты.

Менгеле и его потребность в контроле что-то очень характерное: »Я хотел

попросить вас не разглашать мое местонахождение. Я знаю, что он все еще жив, и я

могу подумать, что ему не очень приятно слышать, что я тоже все еще жив.« Среди

заключенных ходило много слухов о Менгеле на сексуальной почве. В нем

говорилось, что многие заключенные-женщины находили его необычайно

привлекательным, но Ева С. сказала мне, что он »не питал никаких чувств к

женщинам«. Хотя он иногда проявлял похотливый интерес к сексуальным

подробностям при допросе беременных женщин (по словам доктора Ленгьеля, »он

никогда не упускал возможности задать женщинам нескромные и непристойные

вопросы« 50), другим он казался довольно пренебрежительным и пуританским. С.

рассказал о событии, когда он встретил коренастого Он увидел заключенного с

обнаженным торсом, стоящего сзади перед блоком, и сердито крикнул: »Что там

делает этот человек?« Задержанный обернулся и оказался женщиной (она была

немецкой фесбиеркой). Хотя последний вел себя по отношению к нему высокомерно,

Менгеле »просто ужасно, ужасно покраснел . , , сказал >Продолжай!

Точно так же доктор Ленгьель рассказал, как Менгеле попал в женскую

больницу для заключенных незадолго до освобождения лагеря »и заявил, что из-за

нашей халатности эпидемия брюшного тифа приняла такие размеры, что теперь под

угрозой находится весь регион Освенцима«. В последующем, торопясь подготовить

сыворотку и прививки, Менгеле »обвинил нас в саботаже прививок« и »фактически

прекратил их [затем] сам«. Иногда он обвинял заключенных-врачей в том, что они

слишком мало заботятся о пациентах, в других случаях говорилось, что они слишком

много заботятся о больных и тратят впустую дефицитные лекарства.51 Обвинение в

адрес жертвы встречается у многих врачей СС, но Менгеле требовалось и обвинение,

и гнев, чтобы интерпретировать и воспринимать вещи по-своему. Доктор Герда Н.

Рассказала мне, как во внезапной истерике Менгеле »больше всего хотел бы

задушить эту женщину-врача - на самом деле он дал ей то и другое, обвинение и

гнев, чтобы интерпретировать и пережить все по-своему". Доктор Герда Н.

Рассказала мне, как Менгеле "больше всего на свете хотел бы задушить эту

женщину-врача - он на самом деле дал ей Обхватив ее за шею пальцами, обвиняя ее в

плохом обращении с пациентами и крича: >Они умрут. И тогда мы, немцы, ответим

за это!

и женщины попали в H-блок, »Небесный блок«, откуда путь вел либо в

крематорий, либо на экспериментальную станцию. Она привела пример

»дьявольского« характера Менгеле: однажды он появился на еврейском празднике и

объявил: »Сегодня Тисбаббав [в память о разрушении 1-го и 2-го храмов], мы

собираемся послушать концерт«. Был концерт, затем призыв к подсчету голосов,

затем огромный отбор, и она с горечью спросила: »Почему мы должны слушать

музыку, пока нас сжигают ? Она подчеркнула, что поведение Менгеле было

результатом тщательного планирования: »Должно быть, он изложил это в

письменной форме: музыка, садиться, счетчик, крематорий.« Все это было частью

его »садистской игры«, - подумала она, потому что »каждый его шаг имел

психологическую основу для этого испытания«. По его словам, по сравнению с

другими врачами СС Менгеле был »более садистским . , , более изощренным [] ... Он,

должно быть, знал себя психологически.« Иногда этот психологический садизм

проявлялся открыто - например, когда он разговаривал с еврейкой, которая

безуспешно умоляла сохранить жизнь своему отцу (который также был врачом), и

сказал ей: »Твоему отцу семьдесят лет. Вы не находите, что он прожил достаточно

долго?« Или, обращаясь к больной женщине: »Вы когда-нибудь были на »другой

стороне ", как там? . . . Скоро вы узнаете!« 52 Свою роковую »коллегиальность«

Менгеле сохранял до конца. »Бомм дабл« Заключенные-врачи испытывали

наибольшие трудности с такими необычно глубокими и резко выраженными

противоречиями Менгеле с его очевидным доппелем. Доктор Адам С. сослался на

»большой вопрос, который мы задавали себе: был ли он добрым человеком, добрым

к детям, вообще хорошим, которого интересовала только его страсть к исследование

того, что он делал, стимулировало то, что он делал? Или он был чудовищем, которое

просто разыгрывало роль перед детьми, чтобы лучше спрятаться и было легче

достичь своих целей?« Вряд ли заключенный согласится с первой характеристикой,

но и вторая тоже не удовлетворяет. Доктор С. сам, казалось, отвергал их обе, о чем

свидетельствует его фраза, процитированная мной, в которой он в 437 г.

указывает на непостижимость того, что произошло (ср. стр. 16). Для

доктора К. Менгеле был источником и воплощением этой непостижимости, даже

если он хотел знать, применяя этот термин ко многому другому в Освенциме. Доктор

Магда В. назвала Менгеле »раздвоенной личностью«. Остальные рассказали ей о его

жестокости, на которую, по ее мнению, он был способен »без сомнения«, но »никогда

в моем присутствии«, как она добавила. Когда даже тогда она спросила, не оказала

ли она, возможно, »гуманизирующего эффекта« на Менгеле и других врачей СС,

потому что »я относилась ко всем [заключенным и врачам СС] как к людям«, она

выдвинула еще один принцип двойственности: важность подтверждения себя

другими. В своих мучительных попытках постичь Менгеле Александр О. использовал

французское слово »двойник«: »L'homme double. Ле дабл, то есть он обладал всеми

сентиментальными побуждениями, всеми человеческими чувствами, жалостью и так

далее. Но в его психике была герметично закрытая ячейка (une cellule

bermetiquement fermee), непроницаемая, неразрушимая, а именно подчинение

команде. Он может прыгнуть в воду и спасти цыгана, может захотеть дать ему

лекарство . , , и как только они выйдут из воды, он отправит его к грузовику и в

газовую камеру «. Доктор О. признал не только допплинг как таковой, но и

центральную роль, которую идеология Менгеле сыграла в этом процессе. . . и как

только они выйдут из воды, он отправит его к грузовику и в газовую камеру ".

Доктор О. признал не только дублирование как таковое, но и центральную роль,

которую идеология Менгеле сыграла в этом процессе (хотя бы в подходах). »Менгеле

очень нравились цыгане. Он любил детей, которые называли его «дядей Менгеле"".

Но он также знал, что рейхсфюрер СС приказал цыганам медленно умирать, а

Менгеле был »из тех людей . , , кто считает, что приказы должны выполняться«. Без

такой концепции кто-то вроде Терезы В., которая была знакома с порядочностью

Менгеле, но в то же время вынуждена была принимать сообщения о его

экспериментах и других жестокостях, должна была прийти к мучительному

осознанию того, что она »не может его понять«! Некоторые заключенные

разработали свою собственную расовую теорию, чтобы лучше понять его: ходили

слухи, например, что он был добрее к цыганам, чем к остальным, потому что сам

»произошел от цыган«, что было связано с его темной, неарийской внешностью.438

Ева С. с большим сочувствием рассказала, как личный психологический

опыт заключенной помог ей понять Менгеле. Заключенные, по ее словам, также

начали »вести себя так . , , [создавая] вокруг нас твердую оболочку«. Она вспомнила,

как видела ужасно слабых женщин в лазарете, протягивающих руки и умоляющих:

»Помоги мне! Помоги мне!«, Что, по ее словам, было »немного неловко«, потому что,

по ее словам, она чувствовала: »Мы здесь, чтобы умереть. Что это значит, >помоги

мне«, А затем она добавила: »То, что эти люди сохранили рассудок [прося о помощи],

а я сошла с ума ... никогда не приходило мне в голову. Вы знаете, весь этот

менталитет [Освенцима] уже овладел мной.« Затем она подвергла обоих, врачей СС и

заключенных, »[мыслительному] процессу - чтобы я мог понять Менгеле«. Освенцим

был »чужой планетой«, законы которой полностью изменили правила нормального

человеческого общества: согласно этим законам, »мы были там для того, чтобы

умереть, а не для того, чтобы жить«. И »чтобы принять то, где мы были, нам нужно

было ... перейти к другому типу менталитета, к другой форме отношения«. Врачам СС

пришлось бы совершить аналогичный переход, но в их случае этому способствовало

предыдущее погружение в нацистскую идеологию: »Они были хорошо

подготовлены.« Еве К. удалось постичь некоторые черты этого убийственного

двойничества у нацистских врачей, потому что, хотя и в ослабленной и

ограниченной форме, она распознала аналогичный процесс у себя и других

заключенных. В то время как все нацистские врачи в Освенциме проходили процесс

доппельгунга, Менгеле был особенным в кажущейся крайней несовместимости двух

компонентов этого двойного "я" с необычайной энергией, которую он смог

мобилизовать в рамках своей адаптации. Его двойственность все еще

подчеркивалась определенными психическими особенностями, и я особенно думаю

о трех выдающихся качествах: его шизоидных наклонностях, его необычайной

способности притуплять и его импульсах к садизму и всемогуществу (которые очень

близки друг к другу). Ева С. разъясняет нам это словами художницы, которая

изменила положение вещей и видит Менгеле антропологически: 439

»Он был похож на Питера Сейлера, но лучше. Его голова была похожа на

кошачью. Широко расставленные на висках. У него были уголки тайного советника,

темно-русые волосы, карие глаза. Его брови были изогнуты дугой, как у кошки. Я бы

сказал, в его терминологии, у него был М-образный рот; прямой, короткий, средний

нос; широкий лоб; пятно на ухе, плоское круглое пятно на ушном хряще . , , Его глаза

были глазами Питера Зайлерса — половина радужной оболочки была закрыта. Его

глаза были мертвы«. Эти »мертвые глаза« являются частью его шизоидного

характера, как и его поведение, которое, по слухам, приписывалось »гранатному

удару«. или сотрясение мозга на войне. Кроме того, они соответствуют описанию К.

о том, что он »[казался] с другой планеты и только что прибыл на космическом

корабле«. Отсутствующее состояние Менгеле также можно найти в описании его

Мареком П. как человека, который ». . . никогда не смотрел тебе в глаза . . . или не

подавал никаких признаков радости от самого себя . . . но постоянно . . . казалось, что

у него на уме что-то другое, кроме того, что он просто делал, даже когда

разговаривал с тобой«. Еще одна особенность этого - его »молниеносная перемена ...

веселая и наблюдательная . . . а затем, в считанные секунды, он стал циничным и

жестоким«. От шизоидного человека можно ожидать потрясенной степени

психической притупленности, но у Менгеле она достигла крайней степени. Доктор

Лотти М. высказала мнение: »Самым примечательным было то, что у него исчезло

всякое внутреннее побуждение, он не чувствовал того ужаса, частью которого был«.

Также он »в своем презрении для всех« никогда никого не считали человеком . . . за

исключением врачей«. И поэтому он казался »лишенным каких-либо личных

связей«. »У него были равнодушные глаза, - сказал доктор О., - равнодушные к боли.

И Тереза В. высказала мнение: »На его лице не было никаких эмоций. И слухи о его

импотенции — верные или нет - это впечатление, что он »ничего не смыслил в

женщинах«, отражали общее мнение о том, что он не способен на человеческие

чувства. Садизм - это наслаждение болью другого, и мы обнаружили в Менгеле

большую часть этой склонности. Даже его манера одеваться и вести себя в этой

обстановке могла быть расценена как садизм 440

быть воспринятым. Тем не менее, мы также находим у него нарциссизм.

Создается впечатление, что и его садизм, и его нарциссизм были связаны с его

стремлением к всемогуществу, к абсолютному контролю над своим окружением -

тому контролю над жизнью и смертью, которым обладал врач СС в Освенциме.

Фактически, нельзя достаточно подчеркнуть важность всей лагерной среды в

активизации всех этих черт - шизоидных наклонностей, притупления и сочетания

садистско-сомнипотентности. Некоторые насмешники из кругов заключенных

подчеркивали, что - если бы не Освенцим - Менгеле, несомненно, сделал бы

успешную академическую карьеру. »В обычное время он стал бы слегка садистским

немецким профессором«, — считает доктор Магда В. Менгеле. поведение - в первую

очередь его паралич, без каких-либо чувств к жертве, причиняющей ей боль, -

следует рассматривать в контексте его идеологической запутанности. В отличие от

большинства врачей СС, Менгеле на самом деле видел свою жизнь служением

высшему видению. Несомненно, он считал себя нацистским революционером,

человеком, перед которым стояла смелая задача - сначала обновить свой

собственный народ, а в конечном итоге и человечество. он и другие отличались от

предыдущих революционеров своим призванием к биологии: Менгеле был ярким

примером нацистского революционера, ориентированного на биологию. Он был

одним из пионеров благородной миссии, для которой мужество и жестокость (или

»твердость«, как это называли нацисты) по отношению к своим рабам считались

личными добродетелями. Для такого человека, как Менгеле, идеологическая миссия

была оправданием всего остального. Вот почему доктор В. мог назвать его »самым

стойким нацистом среди них«, а доктор Лотти М. - »истинно верующим

интеллектуалом«, который мог возмущаться глупостью сотрудников СС и в то же

время »верить в абсурдные [расовые] теории«. Ева С. считала его »самым стойким

сразу после Гитлера«, а доктор О. называл его »роботом Гитлера«. Менгеле, как

постоянно подчеркивал его друг доктор Б., был крайним антисемитом. По его

мнению, евреи были очень одаренными людьми, которые сражались не на жизнь, а

на смерть с арийскими немцами. Его антисемитизм был частью обширной области

идеологического расизма. Доктор Б. совершенно ясно сказал, что ». . . Менгеле был

полностью убежден, 441

что уничтожение евреев является необходимым условием для

восстановления мира и Германии«. И доктор Джейкоб Р. считал его мистиком СС,

который верил, что с уничтожением евреев победа придет сама собой.

Антисемитизм Менгеле был резким и прямым. Обращаясь к врачам СС, он

пренебрежительно отзывался о слишком хорошем уходе за заключенными в »вашем

еврейском санатории«. Доктор Магда В. высказала мнение: »Я думаю, он

действительно ненавидел нас, обращался с евреями как с лабораторными

животными, а не как с людьми«, потому что »в его глазах мы действительно были

биологически неполноценными«. Такие идеологи, как Менгеле, кажутся

»холодными циниками«, потому что, служа »высшей цели«, они не чувствуют боли

других. точно так же у них могут быть и очень прагматичные черты характера, что,

безусловно, было верно в отношении Менгеле; идеологический фанатизм также не

мешает личным амбициям. Менгеле, возможно, был »хорошим солдатом«,

человеком, у которого »не было ложных амбиций в СС« (доктор Б.), Но мы знаем, что

у него были большие идеологические амбиции, и им двигало непреодолимое

желание быть признанным великим ученым. Мало кто стал бы оспаривать выводы

доктора Ньишли, который говорил о »таком большом цинизме« и »таком большом

зле« в отношении Менгеле и назвал его »криминальным врачом«.53 Но цинизм и

преступность, тупость и всемогущество - все это было связано с тем, что слишком

многие люди в Германия и другие страны в то время воспринимали как

неотразимое, даже воодушевляющее видение будущего. Совершенное я Освенцима:

врач-убийца— исследователь Йозеф Менгеле больше, чем любой другой врач СС,

реализовал себя в Освенциме. Там он оказался в своей стихии, нашел применение

своим талантам - то, что присутствовало потенциально, могло быть здесь на самом

деле. Умный, не будучи интеллектуальным гигантом, Менгеле нашел в Освенциме

уровень самовыражения и признания, превосходящий его талант. Всеохватывающее

измерение лагеря сочеталось с его психологическими предпосылками и

мировоззренческими убеждениями, в результате чего единственный442

в стиле компактной версии Освенцима-себя выдающимся врачом

исследователем-убийцей. Менгеле захватил и максимально увеличил всемогущий

авторитет врача СС в Освенциме. Ему удалось раскрыть это всемогущество мощно и

плавно, потому что его привнесенные качества и убеждения так блестяще

сочетались друг с другом. Менгеле был »нужным человеком в нужном месте в

нужное время«. Эта синхронизация всех его способностей стимулировала его

энергию и амбиции. Этому соответствует комментарий одного (уже

цитировавшегося) заключенного о том, что »он всегда выглядел как человек . , ,

который выполняет свою работу и делает ее хорошо, не испытывая ни малейших

сомнений по этому поводу«. Или, как выразился доктор Ян В.: »Это было его очень

большое дело, его Освенцим », и ему нравилось это делать.« Каким бы нетипичным

он ни был для лагерного врача СС, Менгеле стал духовным настоятелем Освенцима,

тем, кто лучше всего гармонировал, примером для других. Вот почему именно он

назначил Виртса и Вебера наставником Делмотта (несмотря на его конфликты с

первым); он был человеком, который смог убедить этого неохотного Доктора в

ценности и необходимости отбора. И именно поэтому он смог помочь доктору Б.

привыкнуть к Освенциму и стать для него »источником вдохновения«, несмотря на

их идеологические и характерные различия. Прежде всего, Менгеле смог связать

свое мировоззрение и свои медицинские силы таким образом, чтобы он мог придать

»логику« всему процессу убийства в Освенциме. Для этого места, которое

высвобождало в нем огромную энергию, Менгеле был »создан на заказ«. И другие

врачи СС, а также, в определенной степени, заключенные не могли не почувствовать

эту освенцимскую »логику«. Само собой разумеется, что для самого Менгеле эта

логика действовала, даже если он возражал против определенных способов

действий (например, уничтожения польской интеллигенции или уничтожения

цыганского лагеря). Ибо эти возражения были основаны на идеале нацистского

видения, которому, по его мнению, должен был соответствовать Освенцим

(очевидно, он считал две упомянутые группы по сути »арийскими«). Его

идеологическая преданность и дисциплина были настолько всеобъемлющими, что

даже его возражения против отдельных аспектов всеобъемлющего нацистского

видения Освенцима никогда не оправдывали его 443

Верность и преданность всему этому уменьшили бы, но, возможно, еще

больше усилили их. В его жестоком выслеживании цыганских детей,

предназначенных для крематория, тех детей, которых он одарил такой любовью,

проявляется не только его послушание приказам, но и его преданность высшей

истине, при этом он допускает незначительные заблуждения под флагом этой

истины. Логика Освенцима, которую он распространял, была связана с убеждением в

его предназначении в этом месте, и это была »медицинская« логика. Это убеждение,

в свою очередь, было проявлением его таланта к двойничеству, связанного с его

шизоидными наклонностями и склонностью к притупленной отстраненности —

таланта, который нашел особенно хорошую питательную среду в учреждении

Освенцим. Таким образом, существовал взаимоусиливающий процесс - витиеватый

круг - в его склонности к доппельгунгу, во-первых, в его необходимости в этом в

Освенциме, а во-вторых, в его энергичном проявлении этого доппельгунга. Таким

образом, характеристика доктора Тадеуша С. его как »идеального эсэсовца« вполне

может быть расширена до »идеального эсэсовца Освенцима".Адвокат и врач

наставник«. Менгеле смог сам по себе стать педантом Освенцима, потому что его

действия так четко сформулировали квинтэссенцию лагеря. И именно ту особую

жизненную силу, которую Менгеле приобрел в Освенциме, доктор Б. назвал своим

»абсолютно закрепившимся жизненным принципом« - жизненным принципом,

который содержал в себе всемогущие садистские импульсы редкой интенсивности,

которым он мог дать слишком большую свободу в Освенциме. Каким бы сильным ни

было его самоуничижение и задумчивость в его »мертвых глазах«, Менгеле,

вероятно, был самым ярким нацистским врачом в Освенциме. Говоря о Менгеле как

о докторе, который »играл в Бога«, а затем, в обратном порядке, о »Боге, который

играл в доктора«, заключенный-врач затронул ощущение Менгеле как воплощения

великого духовного принципа, воплощения сакрального нацистского божества -

будь то идеологическое видение будущего или нет. войны или самого фюрера.444

Злое божество или злое человеческое существо? Этот процесс демонизации,

приведенный в движение тем, что Менгеле был в Освенциме, помогает нам понять

его ауру, его значение для людей Освенцима и для нас самих в наше время. Теперь

мы возвращаемся к легенде о Менгеле: к представлению о Менгеле как о злом

божестве. Когда Хоххут утверждает о своей фигуре Менгеле, что она »явно просто

играла человека«, то он пытается упростить нацизм, создав фигуру настолько

отвратительную, что ее больше нельзя отнести к категории человеческих существ.

Такой образец устраняет и очищает зло, и мы знаем, что Менгеле подходил на эту

роль. Но даже он продемонстрировал слишком много аспектов человеческого

поведения, чтобы оставить его в культовой роли и «отказаться от дальнейших

попыток [изучить] его человеческие черты".54 Я изложил свое опровержение этой

легенды - даже если она может показаться пояснительной — потому что для меня

это было связано с проверкой мотивов и поведения. Я возвращаюсь к легенде

только потому, что хотел еще больше углубиться в Менгеле Лунка как идеального

кандидата для такого культа демонической личности. В Освенциме были моменты,

когда врачи-заключенные отказывали Менгеле в его статусе врача: »Он был

чудовищем, точка, не более ужасным врачом, чем кто-либо другой, - сказал доктор

Абрахам С., - . . . чудовище . . . от которого могло исходить только зло и зло.« Одна

выжившая передала часть его ауры, когда сказала: »Он представляет то, что он

[Освенцим] представляет для нас.« То есть Менгеле - это Освенцим. Другой назвал

его »таким ужасным«, что он казался »абстракцией«. Чтобы объяснить его значение,

она прочитала мне написанный ею рассказ, основанный на детских воспоминаниях,

в котором рассказывается о ее безуспешной попытке в детстве успокоить и

удовлетворить того мальчика, который постоянно терроризировал ее и других

еврейских детей. В конце концов она сказала: »Менгеле боялись . , , и восхищались.

Мы пытались удовлетворить его . , , почти как соблазнить [кого-то].« Таким образом,

всемогущий стиль Менгеле вызывал ужас и восхищение, идеальное сочетание.445

тион для легенды, от которой человеку очень трудно освободиться в

одиночку. К ауре Менгеле добавился миф о его побеге. Ходили ложные слухи о том,

что он заразился пятнистой лихорадкой при освобождении лагеря, и »во время

выздоровления он сбежал«.55 На самом деле он покинул лагерь до освобождения, но

миф последовал за ним в те места, где, как считалось, он видел его снова после — в

Равенсбрюк, в Дахау, в небольшой лагерь в Чехословакии, — какими бы точными

или неточными ни были такие идентификации. Легенда о побеге усиливается его

явным пренебрежением к государственной власти после войны и судебной системе,

поскольку в течение многих лет он жил в своем доме недалеко от Гюнцбурга,

защищенный местными светилами и влиянием своей семьи. это усугубляется его

пребыванием в Южной Америке, где он практиковал врачом под разными именами в

разных местах и исчез как раз вовремя, прежде чем его смогли экстрадировать из

Аргентины в Федеративную Республику Германия; где он служил советником

диктаторам (таким как генерал Парагвая Альфредо Стресснер немецкого

происхождения) по вопросам, связанным с истреблением индейского населения; его

перехитрив молодую израильскую секретную агентессу, которая пыталась

соблазнить его, чтобы затем заманить его либо к смерти, либо в плен, и которая сама

была найдена убитой; слухами о бойкой торговле наркотиками, которую он и другие

нацисты развили в Южной Америке, а также различными сообщениями людей,

пытавшихся завербовать его в Парагвай - сообщения, в которых говорилось о его

продолжающемся влиянии в Германия и о том, что он пишет свои мемуары, в

которых он хотел бы изложить и оправдать свою жизнь и свои действия. Как бы ни

складывалась эта смесь правды, преувеличения и лжи — легенда росла. Для многих

выживших Менгеле настолько олицетворял зло Освенцима, что только его поимка и

суд могли вернуть их жизни смысл. »Я хотел бы прожить до тех пор, пока не увижу

его в суде, тогда я смогу умереть«, - так выразился один бывший врач-заключенный.

»Человек должен знать . , , следует сказать ему, что его поступки 446

зла, потому что, в конце концов, существует не только небесное правосудие,

но и земное правосудие« - с помощью которого он пытался приблизиться к человеку

через легенду. Близнец Саймон Дж. был очень прямолинеен: »Я бы хотел занять

хорошее место в первом ряду, где я мог бы наблюдать за процессом, [потому что] я

его абсолютно боюсь . , , Для меня он является ключом к моему страху перед всем

немецким. А затем он перешел к сути дела: »Мне было бы так интересно услышать

подробности и стать свидетелем его превращения из Всемогущего Бога в

совершенно обычного человека.« Еще одному выжившему понадобился бы Менгеле,

чтобы по-настоящему понять, что »это [все] имело место«. После этого он надеялся,

что сможет »помириться с самим собой«. Таким образом, стремление к суду было

связано как с легендой, так и с человеком Менгеле: осуждение Менгеле означало

восстановление справедливого космоса — это был бы путь к преодолению великой

»раны в порядке вещей«, как Мартин Бубер назвал Освенцим. Кроме того, такое

осуждение означало бы отречение от ужасного божества: ведь тогда этот Бог не

только стал бы человеком, но и стал бы восприимчивым к истине и возмездию.

Многие выжившие страдали от беспомощности, которая почти полностью лишила

их человеческого облика - и только после осуждения Менгеле они освободятся от его

контроля, их жизненные силы вернутся, они смогут почувствовать себя живыми.

Некоторые из тех выживших, которые задавались вопросом о его значении для них

лично, хотели мыслить не только как о человеке. Доктор Анри К., для которого

Менгеле был »ужасным человеком« и »именем, которое больше всего слышали в

Освенциме«, предостерег меня от того, чтобы сосредотачиваться на нем, потому что

вы Освенцим должен рассматриваться как »коллективное предприятие«. Другой

врач-заключенный тоже сказал: »Здесь не только один Менгеле. Все они где-то

Менгелес - все врачи«. Следовательно, Менгеле, как пример »медицинского

Освенцима«, не должен служить нам для того, чтобы игнорировать гораздо более

широкое зло концлагеря Освенцим, но должен помочь нам расшифровать его.

Другие выжившие ссылались на персонажа Деревня в телесериале »Холокост«56:

умный карьерист, который в 447 г.

СС растет до такой степени, что становится ключевой фигурой в

планировании истребления евреев. Менгеле, как и Дорф, был »очень крутым« и

»правильным«, по словам доктора Лотти М., »красивым мальчиком«. Доктор Магда

В. была сбита с толку его сходством с нацистскими врачами. »Вы знаете, он не был

монстром - это не был ни один из них [нацистских врачей]«, - а просто ошибочным и

развращенным человеком. Менгеле больше всего соответствовал образу, но »я

думаю, что все они [нацистские врачи] были деревенскими«, - подумала она. Узнав в

этом правдоподобном вымышленном персонаже Менгеле и других нацистских

врачей, это усилило его превращение из божества в человека; Менгеле можно было

рассматривать как человека, обладающего способностями к маневрированию, чьи

амбиции были подстегнуты и который приписал проект убийства, которому он так

эффективно служил, здравоохранению. Откровения о его послевоенной жизни в

Германии и Южной Америке, получившие широкое распространение в 1985 году,

когда были обнаружены его останки, на самом деле ничего не изменили в данном

суждении. Германия и Южная Америка, которые стали достоянием общественности

в 1985 году, когда были обнаружены его останки.57 От его сына, который родился,

когда Менгеле был в Освенциме, и от нескольких других людей, которые

предоставили ему убежище, мы получаем образ беглеца, который сначала умело и

успешно избежал преследований, но с годами становится все более одиноким,

отчаявшимся, напуганным, боящимся евреев, которые »охота« на него, иногда

самоубийственная. Его статуса Освенцима больше не существовало. Вместо

абсолютного контроля над другими он почти полностью утратил контроль над

своей судьбой. он оставался идейным фанатиком, что неудивительно; однако чем

чаще в своих дневниках он увлекается фразами о науке и религии, тем больше он

становится идеологическим карикатурой на карикатуру. Однако он был способен и

на нежность: к своему сыну, который в двенадцатилетнем возрасте однажды

встретил его как »самого милого дядю«, к вдове своего брата, которая стала его

второй женой в »браке по любви« (как сказал его сын), спустя годы к домработнице,

которую он попросил переехать к нему. с ним но та отказалась, потому что он не

хотел жениться на ней, и, наконец, столкнулась с кучкой уличных хулиганов, с

которыми ему нравилось быть рядом и которым он оказывал медицинскую и

хирургическую помощь.448

В нем говорилось, что он умер от сердечного приступа во время плавания в

1979 году и был похоронен в Бразилии под вымышленным именем. Его

идентификация была сделана по скелету и зубам. И на этот раз его труп был вскрыт

вместо тел его жертв в Освенциме. Но это решение оказалось психологически

неудовлетворительным для многих выживших в Освенциме. Ей было необходимо

увидеть, как его арестуют и предадут суду, услышать его признания, увидеть, как он

отдается на ее милость и милость. И поскольку это было невозможно, многие

отказывались верить, что кости из могилы в Бразилии - это останки Йозефа

Менгеле. Вскоре после этой идентификации одна Лрау, на которую повлияло

исследование близнецов Менгеле в Освенциме, сказала мне, что она просто не могла

понять, что эта высокомерная, властная фигура, которую она знала в Освенциме,

претерпела такое »изменение личности« и стала напуганным отшельником в

Бразилии. Она имела в виду то, что она и другие были лишены возможности

испытать эту »метаморфозу« от злого божества к злому человеческому существу. Но,

в конце концов, у нас есть история метаморфозы, а именно метаморфозы человека,

лишенного силы зла, который сначала медленно разлагается духовно и физически, а

затем становится видимым и быстрым как труп. Со временем эта метаморфоза

неизбежно укоренится в умах выживших и других. Многие стороны Менгеле,

которые он показал в Освенциме, были такой же частью его легенды, как и корень

его депривации. В лагере он был дальновидным идеологом, эффективным убийцей,

»ученым« и даже »профессором«, новатором в различных областях, энергичным

карьеристом (например, Дорфом) и, более того, врачом, ставшим убийцей. Он

раскрывает себя как человека, а не демона, человека, многогранная гармония

которого с Освенцимом дает нам представление - и заставляет нас останавливаться

перед ним - о человеческой способности превращать исцеление в убийство449.

18. Конфликт исцеления и убийства: Эдуард Виртс »Часто и часто Виртс

жаловался мне, что он не может согласовать эти убийства, которых от него

требовали, со своей врачебной совестью и очень страдает из-за этого.« Герман

Лангбейн Эдуард Виртс пережил конфликт в Освенциме, парадокс исцеления и

убийства, возможно, самым прямым и экстремальным образом. Этот человек имел

блестящую репутацию врача, был оценен заключенными как »добрый«,

»добросовестный«, »вежливый« и »честный«, и все же именно он создал в лагере

систему отбора, организовал медикаментозное убийство и обеспечил весь процесс в

течение двух Курировал годы крупных массовых убийств. Из-за этой дихотомии он

был одним из немногих врачей Освенцима, которых называли не только

преступниками, но и »трагической фигурой«. Герман Лангбейн, политический

заключенный, служивший ему секретарем как в Дахау, так и в Освенциме, считал его

единственным нацистским врачом, который не поддался общей лагерной

коррупции и не обогатился. У Лангбейна уже при их первой встрече в Дахау

сложилось впечатление, что Виртс полностью отличался от других врачей СС.1

История его смерти также отличалась от истории других — не обстоятельствами

(многие нацистские врачи покончили с собой), а тем, что произошло

непосредственно перед этим. Герман Лангбейн сообщает: »Виртс был арестован

англичанами. Полковник Дрейпер, допрашивавший его, много лет спустя описал

мне, что последовало за этим: он позволил Виртсу показать себя, пожал ему руку и

сказал: > Теперь я пожимаю руку человеку, который, как главный врач Освенцима,

несет ответственность за гибель четырех миллионов человек. Завтра я допрошу вас

об этом. В течение ночи думайте о своих обязанностях, смотрите на свои руки. < 450

Той ночью Виртс повесился. Он был отрезан до наступления смерти и умер

только через несколько дней, 20 сентября 1945 года« 2. Из многочисленных

источников я получил доступ к доктору Виртсу: я поговорил с двумя его

ближайшими родственниками, с врачами СС, которые знали его в Освенциме, а

также с бывшими заключенными и Заключенные врачи, которые имели с ним дело

там; мне были доступны его сочинения, в основном его письма, которые он писал

своей жене и другим членам семьи, отчаянная автобиографическая апология,

которую он написал незадолго до своей смерти, а также многие документы СС и

суда. Дополнительную важную информацию я получил из книг Германа Лангбейна и

из моих бесед с ним. Некоторое время назад вышел голландский документальный

фильм о жизни местного врача и его действиях в Освенциме. В этом фильме

предполагалось, что Эдуард Виртс является ключевой фигурой в понимании

концлагеря Освенцим и нацистского мышления вообще.3 Виртс - пресловутый

»хороший человек«, который становится ведущей фигурой в беспрецедентно злом

проекте. Фон Эдуард Виртс родился в 1909 году в деревне недалеко от Вюрцбурга,

был старшим из трех сыновей. Его отец, каменщик по профессии, открыл для себя

приличное небольшое предприятие и был известным и уважаемым человеком в

своем районе. Во время Первой мировой войны отец служил фельдшером и вернулся

домой подавленным и с пацифистскими наклонностями, что, безусловно, нашло

отражение в »создании врачей из всех нас« [так в оригинале!], Как выразился один

из его сыновей. (Этот сын тоже врач, и третий, вероятно, тоже стал бы им, если бы не

умер в детстве от рака.) Строгий, обожаемый отец придерживался просвещенных

взглядов, в семье царила атмосфера гуманизма и демократического социализма.

Именно Эдуард, благодаря влиянию отца, был самым точным, послушным,

необычайно добросовестным и надежным 451

стал. Он не курил, не употреблял алкоголь, и его описывают как чуткого и

нежного в общении с другими. Эдуард всегда был хорошим учеником, хорошим

студентом и, по-видимому, стал хорошим врачом, приобретя дополнительные

знания у известного профессора гинекологии. Несмотря на то, что он был одарен

хирургическим талантом, он выбрал практическую работу сельским врачом

недалеко от места своего рождения, безусловно, отчасти потому, что у него была

семья, которую нужно было содержать после того, как он женился на первой и

единственной девушке в своей жизни. Будучи студентом, его привлекали

националистические и фелькистские идеи, в 1933 году он вступил в партию и СА, а

год спустя подал заявку на вступление в СС. Ревностный и идеалистичный

национал-социалист, он вызвался служить в Государственном управлении по делам

рас в Тюрингии в Веймаре, потому что, как он был зачислен в СС, он не был связан с

национал-социалистами.Формуляр 1936 года писал: »Я сам очень заинтересован в

области генетического здоровья и расовой гигиены. Кроме того, он писал о своей

»любви к биологическим задачам, поставленным перед СС«. Он был воспитан как

католик и поначалу всегда называл себя таковым, но позже он отнес себя к

предпочитаемой нацистами категории »верующих в Бога«.4 Ближе к концу

тридцатых Виртс начал делить свое время. между своей загородной практикой (где,

как говорят, он, по его словам, был очень набожным человеком). [ необходима

цитата ] Виртс также был католиком, и, хотя он всегда называл себя таковым, позже

он причислил себя к категории "верующих в Бога" (верующих в Бога),

предпочитаемой нацистами. 4 К концу тридцатых годов Виртс начал делить свое

время. между его загородной практикой (где, как говорят, он как добросовестно

стерилизовал свои инструменты лично), государственные медицинские

обязанности (близкие к режиму), медицинская работа с фольксдойче переселенцами

из восточных областей и военная служба, на которую он пошел добровольцем. В

1939 году он вступил в Ваффен-СС. Он служил в Норвегии и на русском фронте, пока

в апреле 1942 года не был объявлен непригодным к службе на передовой из-за

болезни сердца и возможных других проблем со здоровьем. Отношение Виртса к

евреям, должно быть, было противоречивым. Его семья не была антисемитской, и он

не только принимал еврейских пациентов, но и продолжал лечить их даже тогда,

когда арийским врачам это уже давно было запрещено. Поскольку в его районе не

было еврейских врачей, пациенты приходили в его приемную ночью тайком, иногда

даже с травмами, нанесенными им нацистами. В то же время он явно поддерживал

анти452

Нацисты придерживались семитского мировоззрения, считали, что »евреи

представляют опасность для Германии«, и, по-видимому, сохраняли свой

идеологический антисемитизм до самой смерти.5 Участковый врач Освенцима Виртс

провел короткое время в Дахау и Нойенгамме, прежде чем его перевели в Освенцим

в сентябре 1942 года. Германия. Предположительно, он был назначен главным

врачом из-за его выдающейся репутации, потому что его предшественники не

смогли сдержать упорные вспышки пятнистой лихорадки, которые также все

больше и больше поражали персонал СС. »Даже Леллинг признал - что он не любил

делать — что В. был лучшим врачом из всех К. Л.«, - писал Рудольф Гесс в

заключении, которое он »составил в Краковской тюрьме«.6 Медицинская

проницательность Вирта — его надлежащее обращение с заключенными и его

забота о них - конечно, не была причиной для назначения на этот пост, но, как

сказал мне Лангбейн, она очень много значила для заключенных. Виртс оправдал

возложенные на него ожидания; благодаря широкомасштабной дезинфекции и с

помощью заключенных-врачей, которые собирали, изолировали и лечили

заболевших, ему удалось взять под контроль пятнистую лихорадку. Он улучшил

условия в больничных корпусах, расширил полномочия польских врачей, которые

уже некоторое время находились в Освенциме, и начал разрешать еврейским врачам,

прибывающим на транспорте, работать по своим профессиям. Все это

соответствовало политике СС по управлению трудовым лагерем в Освенциме, и

Герману Лангбейну удалось убедить Виртса принять меры, которые помогли спасти

жизни, используя медицинские обоснования.7 Он убедил его, например, в том, что

убийства фенолом сделали невозможным эффективный контроль над пятнистой

лихорадкой, поскольку пострадавшие заключенные боялись больничного корпуса,

не сообщали о своем заболевании и постоянно продолжали передавать его. Виртс, в

конце концов разделив мнение Лангбейна, впоследствии приказал двум основным

лицам, ответственным за инъекции фенола, врачу СС Энтрессу и ЦУР Клеру, быть

переведенными из лазарета для заключенных.8 Виртов защищали врачей

заключенных и других заключенных, которых было 453

выполняли медицинскую работу. В одном из эпизодов он упрекнул

печально известную надзирательницу Ирму Грезе, которая избила заключенного,

работавшего в лазарете: »Не бейте моих людей!« И когда старейшина блока 10

избила своих сокамерников, Виртс освободил ее. Однако у него были ». . . запреты на

назначение [врача] доктора Брюды ее преемницей, поскольку она была еврейкой.

Поэтому он бесцеремонно приказал, чтобы ни один блок-старейшина не был

назначен, а заместитель старшего блока был подчинен старшему врачу, то есть

доктору Брюде« 9 Виртс использовал свой медицинский авторитет и в других целях,

чтобы спасти жизни. В постоянных судах гестапо в Освенциме он часто выступал в

качестве эксперта, подтверждая медицинскую квалификацию обвиняемого и

заявляя, что его рабочая сила будет необходима. С его помощью он пытался

доставить заключенного в лагерь и уберечь его от »Черной стены«, места

расстрелов. Кроме того, он дал психиатрические заключения, которые служили той

же цели. Вирт чувствовал себя по-настоящему комфортно только тогда, когда имел

дело с реальными медицинскими проблемами. Рудольф Гесс вспоминал: »В.

постоянно находился в состоянии войны с руководством строительства, потому что

он постоянно настаивал на улучшении и восстановлении санитарных сооружений и,

не обращая внимания на выявленные им недостатки, не успокоился до тех пор, пока

они не были устранены.« Он был очень предан строительству лазарета СС. В своем

»отчете«, написанном вскоре после войны, Герман Лангбейн пишет: »Виртс в

последние месяцы был в основном занят созданием здесь госпиталя СС. Это его

гордость. Его открытие запланировано на следующие несколько недель, Поль и

Леллинг приедут на празднование, и он рассчитывает в тот же день получить звание

штурмбаннфюрера«, что только еще больше подчеркивает всю иллюзию претензии

на исцеление.10 Вирта окружала аура моральных сомнений; он и его семья были

единственными, кто ограничивал свой рацион выделенными талонами на питание;

он боролся против всеобщей жестокости и неизбирательного жестокого обращения

с заключенными со стороны криминальных надзирателей лагерей, обращаясь к

политическим заключенным, таким как Лангбейн, в которых он чувствовал ту

порядочность, которая была присуща он уважал. Об этих отношениях Лангбейн

пишет: »Ни Белех454

ни звонки, ни предупреждения не смогли в долгосрочной перспективе

предотвратить перерастание ежедневного рабочего контакта в человеческие

отношения. , , Отношения между Виртами и Массачусетским технологическим

институтом не являются единичным исключением. И далее он цитирует Ойгена

Когона: »Скорее всего, попытка [повлиять на офицера СС] увенчалась успехом с

помощью определенного типа врачей СС.« Аналогичные ситуации имели место в

Бухенвальде и Маутхаузене.11 Для этого, казалось, требовался врач СС, все еще

обладающий остатками медицинской гуманности, официальная пропаганда СС

определенного медицинского обслуживания для сохранения рабочей армии,

секретарь заключенных, который был умным, надежным, морально или

идеологически преданным (часто коммунист), а также культурные (немецкие)

сходства между ними Мужчины. Кроме того, отношения между главным врачом и

секретарем укрепились благодаря совместной бюрократической работе. Конфликты

и характер Виртса сделали его уязвимым для влияния »сильной личности« (доктора

Тадеуша С.), такой как Герман Лангбейн, который неустанно использовал свои

отношения с Виртсом для улучшения положения заключенных в целом и

коммунистического подполья (в лагере) в частности. Эти отношения позволили

Виртам сохранять человеческий образ самих себя. Лангбейн и другие заключенные

(такие как Карл Лилл, который вспоминал об этом после войны), очевидно, были

достаточно привязаны к Виртсу и его жене, чтобы навещать их в Освенциме в то

время, когда там жила семья, и играть в »верховых лошадок« с двумя их маленькими

детьми. Несмотря на их такое разное положение, Виртс и Лангбейн, возможно,

разделяли чувство, что им приходится сражаться в этой пропитанной смертью

обстановке.Эмоциональные конфликты 12 Виртса были столь же очевидны

окружающим его заключенным, как и его периодическое сильное желание покинуть

лагерь. Лангбейн и другие затем по-разному пытались отговорить его от этого; в

конце концов, он сделал так много хорошего для заключенных, и никто не знал, что

будет после него. Кульминацией этих усилий стало то, что в 1943 году на Рождество

Виртс получил карточку, написанную »декоративным шрифтом« заключенным, »на

которой было написано, что 93 000 заключенных обязаны своей жизнью его работе

455;

далее цитата Грильпарцера: >Одна человеческая жизнь, увы, это так мало,

но одна человеческая судьба - это так много.

»Он был нацистом . . . с головы до пят [а также] преступником . . . потому что

он назначал женщин . . . и мужчин на газ«. Но он спас ее пыл. »Я должен сказать, что

он вел себя со мной как джентльмен. Другой врач-заключенный знал, что Виртс

»происходил из порядочной семьи с определенными моральными принципами«. Он

сообщил, что Виртсу дали прозвище »Доктор". Бескровное« дано в честь клейма на

мозолях, на котором изображен старый седовласый доктор, рекламирующий этот

пластырь вместо хирургического ножа. Прозвище могло означать, что кто-то убивал,

не имея крови на руках, но заключенный-врач полагал, что это прозвище скорее

относилось к личной мягкости Вирта и его конструктивным усилиям в »кровавой«

обстановке. Виртс поддерживал дружеские отношения с несколькими

заключенными. Доктор Тадеуш С. рассказал, что однажды он пришел в кабинет

Виртса с документами, и тот продолжал диктовать письма своей семье, в которых

выражал свое сочувствие заключенным и свое недовольство войной: »Он хотел,

чтобы я это услышал«. Доктор С. считал, что Виртс, помимо потребности в том,

чтобы его »любили«, уже задумывался о своем личном положении после поражения

Германии. Лангбейн описывает смену власти в этих отношениях в последний год

войны. Летом 1944 года Движение сопротивления лагеря запустило программу на

лондонском радио, в которой назывались »имена с точными кадровыми данными

членов СС, занимавших ключевые должности в аппарате убийства. Им грозила

смертная казнь«. Поскольку в эти дни у жены Вирта был день рождения,

заключенные получили в питомнике букет цветов, нарисовали ее и детей на основе

фотографии, а затем »отправили обоих к ней на квартиру через нашего чешского

бегуна Эмиля«. Отвечая на вопрос Виртса, Лангбейн объяснил ему: »> Изображение

предназначено для обозначения того, что смертный приговор [который также был

вынесен ему и его семье] был отменен.Я говорю это не от своего имени. < . . . Пусть

Виртс знает, что он имел дело с организацией, а не со мной одним.« Потому что:

»>Теперь ты наш инструмент, 457

Участковый врач!

Для некоторых врачей-заключенных местный врач был виновен в убийстве

врача-заключенного Самуэля, который - полный пафоса и высокомерия - тесно

сотрудничал с Виртсом и СС. в иллюзии, что сможет спасти свою жизнь и жизнь

своей дочери (ср. стр. 287-290). Оба были убиты, и смерть Сэмюэля, в частности,

многими считалась предательством со стороны Виртса, который либо сам отдал

приказ, либо не сопротивлялся ему. Доктор Ян В. сказал: »Ликвидация Сэмюэля кое

что говорит о его характере [Виртса], потому что Сэмюэл долгое время

[сотрудничал] с ним, и он воспользовался знаниями Сэмюэля.« Лангбейн осудил

эксперименты Вирта с пятнистой лихорадкой, приведшие к двум смертельным

случаям; фактически, именно секретарь участкового врача в первую очередь

раскрыл эту тайную историю (см. стр. 335 f). 17 В своей оценке всего опыта

Освенцима бывшие заключенные-врачи со временем стали относиться к

участковому врачу все более критически. Доктор Ванда Дж. вера — несмотря на то,

что он защищал ее — он был »более искусным«, чем другие врачи СС, он никогда

ничего не делал »своими руками«, но всегда поручал это делать другим. »Он никогда

не делал никаких операций сам ... никогда не делал . . ничего . . . никаких инъекций,

ничего. И когда она наконец сказала: »Я должна вам сказать, что он, вероятно, был

таким же плохим, как и все остальные«, - она сказала это с нерешительным

подтекстом. Доктор Ян В. однако нисколько не колебался, когда заявил: »Формально

Виртс отвечал за все, что [происходило в медицинских отделениях ] больницы".

Лагеря] с сентября 1942 года до конца существования этого лагеря, так что, должно

быть, он идеологически принял все, что там происходило. , , миллионы были

уничтожены.»Корректный« бюрократ Виртс обладал своего рода »корректностью« и

надежностью, которые позволяли ему помогать заключенным, добиваясь успеха в

СС. Лояльность Сем к организации никогда не вызывала сомнений у других членов

СС. Эрнст Б. видел в нем не более чем представителя бюрократии; он предпочитал

держаться немного подальше от него и его утомительного, требовательного 459

»Бюрократический дух«. Для Рудольфа Гесса, который имел с ним больше

общего, он был ». , , способный врач с сильно выраженным чувством долга,

чрезвычайно добросовестный и осторожный ... В обращении с заключенными он был

корректен и старался отдать им должное. М. Э. он часто был слишком добродушен и,

прежде всего, слишком доверчив . , , Он особенно благоволил к заключенным

врачам, да, у меня часто создавалось впечатление, что он относился к ним как к

коллегам «. Тем не менее »В. был очень дружелюбен и пользовался большой

популярностью среди товарищей по оружию. Он помогал каждому, кто приходил к

нему . , , Все доверяли ему «18Если »все« доверяли Виртсу, то это предполагало, что

последний в целом принял ситуацию в концлагере Освенцим, что также можно

увидеть из комментария Гесса, в котором он говорит: "Если Виртсу доверяли все, то

это предполагало, что последний в целом принял ситуацию в концентрационном

лагере Освенцим "., Виртс никогда не выступал против использования машины

скорой помощи в качестве транспортного средства для транспортировки в газовую

камеру, хотя он был »очень чувствителен« к этим вещам. Сам Виртс использовал

эскорт, несущий белый штандарт с красным крестом.19 Это признание также

очевидно из замечания, сделанного мне Хельмутом Виртсом, который видел ужасно

изуродованные трупы возле здания больницы: »Что меня действительно

беспокоило, так это то, что он [Эдуард] сказал мне, что это были мертвые по

естественным причинам.« * Конечно, местный врач просто имел в виду, что здесь

речь шла не о жертвах газовой камеры или какого-либо другого способа убийства.

Но даже имея возможность назвать смерть в Освенциме »естественной смертью«, он

уже зашел очень далеко в своем отождествлении с лагерем. Идеологический

антисемитизм Виртса усилил его бюрократическую адаптацию к Освенциму. Хотя он

мог позволить еврейским врачам-заключенным выполнять медицинские работы в

большем объеме, он все же считал, что для них »невозможно« лечить арийца, и

следил за тем, чтобы лазареты были организованы соответствующим образом.

Здесь его представление о правильности и его идеологический антисемитизм

объединились. Несомненно, его бюрократическая интеграция повлияла и на его *

»Что меня действительно беспокоило, так это то, что он сказал мне, что эти люди

умерли естественной смертью« 460.

Проводились эксперименты с пятнистой лихорадкой. Лангбейн сказал мне,

что он представлял ход мыслей Виртса следующим образом: пятнистая лихорадка

все еще была проблемой для персонала СС; нужно было попробовать новое

лекарство или сыворотку; в то время в Освенциме не было случаев пятнистой

лихорадки, и »евреи все равно попадали в газ, от которого страдали". вы могли бы

попробовать лекарство, которое могло бы стать важным для многих немцев«.20

Выборов Ключевым моментом во всем был выбор - лагеря как учреждения, его врача

и понимания противоречий в жизни Эдуарда Вирта. Поразительно, что сначала он

был категорически против отбора и его проведения врачами. Хесс отметил свои

»угрызения совести« по поводу »истребления евреев«. Лангбейн пишет, что

лагерфюрер Франц Хоффманн заявил: »Виртс был против отбора заключенных. Он

сказал, что врачи существуют не для того, чтобы проводить отбор, а для больных«21

Но тогда он был достаточно быстр, чтобы поставить отбор под контроль врача, а

именно под свой контроль. Предписание Берлина о проведении отбора врачей, как и

многое другое, в Освенциме в основном игнорировалось. Виртс, добивавшийся

соблюдения правил, смог, таким образом, еще раз доказать свою правоту. И, как

отметил доктор Б., он укрепил свою власть в качестве главного наблюдателя за

выборами тем, что разрешал их проводить только врачам. Если кто-то готов

принять обе эти мотивации, то следует также сказать, что защита Виртсом селекции

была приверженностью медикализованному убийству. Отношение похоже на

отношение к прямым убийствам по программе »эвтаназия«: »Шприц находится в

руке врача.« Но »Виртс обвинял в этом не только своих подчиненных«, - пишет

Герман Лангбейн. »Он настоял на том, чтобы его самого, как и любого другого врача

СС, распределили по очереди для несения службы на рампе, и продолжал выполнять

свои обязанности на рампе всякий раз, когда ему мешали выполнить план.« 22

Теперь вот идет 461-й

В игру вступил »Доктор-человек« Вирт, который не хотел, чтобы

»лагерфюрер и его подчиненный« делали выбор: »Пусть шприц будет у меня в руке.

Если уж придется убивать, то и через меня.« И снова на смену совести пришла

добросовестность, и спасение людей стало ассоциироваться с убийством людей.

Виртс не только контролировал отбор, но и стал ответственным организатором.

Именно он консультировался с лидерами СС о том, следует ли уменьшить или

увеличить количество людей, уже отобранных для газовой камеры по прибытии,

необходимо ли скорректировать численность отборов в лагере, чтобы лучше

справиться с перенаселенностью и опасностью эпидемий. И именно он отвечал за

непосредственный процесс отбора, такой как (предположительно, опять же на

основе сговора с другими лидерами СС) рассмотрение вопроса о том, следует ли

разлучать детей с их матерями, как, как и с какого возраста и так далее. и так далее.

Хотя у него не было прямой осанки Менгеле и его ауры, Виртс был довольно

доминирующей фигурой в отборе. Высокий, »арийский на вид«, один из выживших

описал его как »самого красивого из всех в своей униформе«. Виртс тоже придавал

большое значение своей внешности офицера СС, так что, как сказал нам тот же

выживший, он всегда »подчеркивал собственное совершенство в отличие от сброда

внизу«.23 Другими словами, достойное, авторитарное поведение Виртса придавало

выборам определенную легитимность, даже »величие«. Эдуард Виртс

контролировал отбор, и в какой-то момент отбор контролировал его. Доктор Тадеуш

С. рассказал историю, в которой он и Лангбейн вмешались в дело Виртса после того,

как Энтресс отобрала две тысячи еврейских пациентов для газовой камеры. Они

сообщили ему, что пациенты здоровы и могут хорошо работать для Германия.

»Виртс был близок к слезам« и помог доктору С. сохранить жизнь сначала восьмисот,

а затем, в конце концов, и последним двумстам. Но через несколько дней он отобрал

две тысячи заключенных в другом лагере. Доктор С. высказал свое мнение по этому

поводу: »Это был его способ узаконить свой Ar462

бейт для своего начальства, но не для нас с Лангбейном, это было очень

типично ... для его поведения.« Виртс очень сопротивлялся тому, чтобы

рассматривать себя как человека, участвующего в убийствах (и он также не хотел,

чтобы его так воспринимали другие). Но факт в том, что он был причастен к

убийствам, потому что он тщательно контролировал всю структуру убийств. То, что

выражали выборы, а именно участие Виртса в парадоксе исцеления и убийства и его

участие в этом процессе, применимо к его опыту Освенцима в целом. Личная жизнь:

Любовные письма, семья и дом Помимо вышесказанного, важные свидетельства

психологических и моральных переживаний Виртса того периода можно найти в

письмах к его жене и отцу, в его заключительном письме с оправданиями и в

высказываниях его ближайших родственников. Как и большинству нацистских

врачей, Виртсу приходилось сталкиваться с конфликтами в Освенциме, но ему

удалось достаточно приспособиться к условиям своей работы. Измученный человек,

который эффективно управлял освенцимской системой медикализированных

убийств, он был столь же примечателен как интенсивностью своего конфликта, так

и убийственной важностью своей работы. Его, несомненно, крайняя двойственность,

тем не менее, отличалась от таковых у других врачей СС: в Вирте не столько

Освенцимское Я оказалось рядом с прежним Я, сколько два конкурирующих я

Освенцима. С одной стороны, да был стойким и лояльным нацистом с его верой в эту

версию немецкого государства и германской расы, с другой стороны, да был

сторонником гуманного лечения и улучшения условий содержания заключенных в

лихорадке. Его нацистское "я" обязывало его к лояльному участию в проекте

Освенцим. Его гуманное "я" врача сделало его защитником заключенных. Он сам

должен был отделить этих двоих друг от друга, как бы отчаянно он ни старался

примирить их друг с другом. Чудо и несчастье - не в том, что его внутренняя

структура в конце концов разрушилась, а в том, что она сохранялась так долго.

Душевное равновесие Виртса висело в чрезвычайно ho463

Хемсворт в значительной степени зависит от связей со своей семьей, и

особенно со своей женой. Она и трое старших (тогда еще очень маленьких) детей

некоторое время жили с ним в Освенциме, предположительно с поздней осени 1943

года по октябрь 1944 года. До и после этого периода, в течение оставшихся двух с

половиной лет в Освенциме, он писал ей длинные, страстные письма, вызывающие

воспоминания и часто полные отчаяния. Он наделил свою жену и детей - а вместе с

ними и ту часть себя, которая была связана с ними, - абсолютной чистотой и

добротой. И за эту чистоту и доброту он цеплялся с ожесточением человека,

поглощенного злом. В своем первом письме от 7 сентября 1942 года, на следующий

день после прибытия в Освенцим, он сразу же связывает свою любовь и чувство

долга перед семьей со своей работой в лагере. Он ссылается на »сверхчеловеческую

задачу«, с которой ему предстоит справиться там, и все, что он делает,

»предназначено для тебя, моей жизни, моего сердца, для тебя и детей«; он пишет,

что »нет ничего невозможного, пока ты, моя любимая, у меня есть«. Он даже видит

свою задачу в Освенциме как проект, имеющий ценность бессмертия, в дикой

стране, где так много нужно сделать, где так много немецкого духа, немецких

достижений и немецкого труда было необходимо. Хотя это было бы нелегко, это

должно быть сделано »для наших детей, мой ангел, для наших детей«.24 Виртс изо

всех сил пытается подавить свой первоначальный ужас и шок и быстро взывает к

судьбе и долгу. Он связывает их »безмерно великую любовь« с »прививками«, за

которые он несет ответственность.25 То есть их общая любовь призвана оградить

его от того, что он видит и делает в Освенциме. И как только все закончится, он

захочет заслужить все счастье вашей любви, выполнив свой долг.26 Освенцим

становится возвышенной немецкой миссией во имя непорочной чистоты его жены и

детей, бессмертной миссией во имя будущего. Его письма полны домашних имен для

его жены, он называет ее »Самая любимая«, »сердечная«, »моя Мункеле«, »моя

душечка«, »Моя любимая, преданная Фрейлейн«, »Моя самая любимая, дорогая ты

моя«. Об этой интенсивности свидетельствует несколько формальное письмо464

Стиль сопровождает (что так же чувствуют немецкие читатели этих писем):

его нежные слова абсолютны, но стиль и построение предложений демонстрируют

сдержанность. Эти косые слова являются сопутствующими и частью его борьбы за

контроль. Летом 1943 года главной темой является радость по поводу прибытия его

семьи в Освенцим. Из лагеря смерти доносится почти грубый тон, когда он пишет о

приготовлениях, о разборке завалов и остатков старого подвала и сообщает ей, что

»в течение двух дней в нашем саду велась работа с большим отрядом«. Линд:

»Теперь я также нашел архитектора, который делает для меня очень приятные

рисунки и уже сделал мне несколько хороших предложений«27. В последующих

письмах он ждет, когда будет покрыта крыша, уложены полы, установлены окна и

будет составлен план сада. После этого он тоном внимательного гражданского мужа

сообщает, что приобрел »2 взбивателя, 1 мясорубку, 1 детский столик, 4 стула к

нему, скамеечку для ног, лошадку-качалку«. Но он говорит: ». . . мне самому стыдно

за эти хлопоты . . .« — но не из-за заключенных, а из-за других врачей СС, которым

приходится жить в одном доме втроем.28 И когда вы читаете: »Моя просьба сделать

забор для детей в ближайшее время . . ,29 тогда возникает вопрос, какой высоты

должен быть забор: ровно такой высоты, чтобы дети оставались при доме, или

намного выше, чтобы можно было мало или совсем ничего не видеть из

окружающего мира Освенцима? Нежно говоря о своем физическом влечении к ней,

он только один раз грубо высказывается: ». . . я раскрою ему череп«, а именно тому,

кто должен попытаться отобрать у него его дом, его счастье и его близких.

Поразительно, насколько он отделяет их отношения от своего освенцимского мира,

нежно расспрашивает о ее самочувствии, просит ее придерживаться гимнастических

упражнений и беспокоится о ее состоянии (по-видимому, после рождения

четвертого ребенка у нее была послеродовая депрессия, и она говорила о смерти).30

Восторженный семьянин бурно комментирует фотографии детей, первый зуб у

одного из них и пишет, что молится за здоровье своей свекрови. Как бы желая

подчеркнуть чистоту собственной семьи, он говорит о 465-м

»отвратительный парень«, который не хочет жениться на женщине,

беременной этим.31 Некоторое напряжение становится ощутимым, когда его жена,

по-видимому, не хочет переезжать в Освенцим. Однако, по его мнению, было бы

невозможно убрать »грязь и беспорядок«, даже если бы дом был готов, цитируя

ироническое замечание своего друга Хорста Фишера о том, что дом »вероятно, не

будет готов, пока не закончится война«, что должно было оказаться пророческим

комментарием.32 Дочь позже выразила мнение, что, хотя ее отец отчаянно хотел,

чтобы она была рядом, ее мать не хотела »втягивать ее в это«. Освенцимская

сторона их отношений была проблемой для них обоих, и миссис Виртс позже

сказала, что она хотела уезжать оттуда каждый раз, когда видела, как ее муж

мучается из-за выбора, но она осталась, потому что доверенное лицо дало ей понять,

что ее присутствие имеет решающее значение, »если Вы хотите спасти своего

мужа«.33 Ни один из них на самом деле не хотел быть в Освенциме, и ни один из них

не хотел, чтобы другой был там. Но он остался, и она пришла. После того, как она в

конце концов снова уезжает, он рассказывает в своих письмах о семейных событиях

и ритуалах, а также много рассказывает о своих собаках, которых у него трое. А когда

двое из них заболевают, он пишет: »Моя маленькая комнатка дома все еще остается

лазаретом . . .« В конце ноября 1944 года, когда военное поражение становится все

более очевидным, он пишет ей о гусе, которого откармливает для нее на Рождество,

»большом жирном гусе«.34 Наконец, в декабре 1944 года и январе 1945 года она все

еще получает от него в основном практичные подарки: »динамитный фонарик«,

которым он объясняет ей, как пользоваться, и другие предметы аварийного

оборудования; однако также бутылка шампанского, масло и труднодоступные

средства от лихорадки. Он хочет, чтобы она прислала ему его лыжные ботинки.35

(Он собирался кататься на лыжах или бежать от приближающихся союзников?) Хотя

он уже беспокоится о будущем, он, тем не менее, рассказывает о тихом новогоднем

ужине в доме Ричарда Бэра (преемника Либеншельда на посту командующего), где

он выпил »хорошую чашу с ананасами«. Он переполняется любовью, в то же время

его беспокойство возрастает настолько, что ». . . что я мог только горячо просить

Всемогущего оставить мне наше счастье . . .« И по мере приближения россия466

его больше всего беспокоит то, что он больше не сможет дозвониться до нее

по телефону. Теперь в диалог вступают представления о смерти с обеих сторон,

когда он взывает к ней (предположительно в ответ на ее подавленные мысли): »Ты

действительно не должна уходить от меня, все мое, ради Бога . . .«, добавляя, что он

»скоро должен умереть от любви и тоски«.36 В то время как вокруг него все

рушится, он еще сильнее цепляется за супружескую любовь и семейную жизнь,

чтобы иметь возможность противостоять угрозе. В письме от середины января он

находит убежище в образах их будущей жизни в их загородном доме. И хотя он,

кажется, мечтает выбраться из своей ситуации, она все же достаточно осведомлена о

нем, чтобы скрыться. 24 мая 1945 года, вскоре после капитуляции, он говорит о

своем »величайшем долге« - не перед жертвами Освенцима, а перед своей женой и

детьми, которых он поставил в такую ситуацию. Освенцим действительно

существует, но он защищен моральным невежеством. И он задается вопросом, что он

совершил, он не знает. В начале июля он пишет то же самое из Гамбурга: »Разве это

грех, что я так тебя люблю . , , и любой ценой связал твою судьбу с моей?« Во всем

этом — по крайней мере, в том, что он ей пишет, - Освенцим либо игнорируется,

либо, самое большее, является причиной ее горя. В своем последнем письме от 15

июля 1945 года он уверяет ее, что их общая любовь преодолеет его смерть, которую

он, вероятно, теперь предвидит.37 Даже в Освенциме его семья защищала его от

всего. В декабре 1944 года он написал ей: »Действительно, милая, поскольку ты

была со мной в Освенциме с детьми, там ничего не чувствовалось о войне!«38 Мы

можем предположить, что под этой »войной« подразумевался и сам Освенцим. Если

его окружала семейная любовь, то Виртсу не нужно было чувствовать убийство. Его

дочь, самые ранние воспоминания которой относятся ко времени пребывания в

Освенциме, рассказала мне, что он с любовью играл с детьми и был »всегда ужасно

добр к нам« * [sic!]. Оглядываясь назад, став взрослой, она говорила об »этих двух

мирах, его семье * ». всегда ужасно добры к нам« 467

и это . . . эта деятельность . . . « [так в оригинале!]. * И: »Его семья была ...

фактическим моментом, который все еще удерживал его, так что он не покончил с

собой раньше« [так в оригинале!]. Конечно, у Виртса и его жены были проблемы,

когда они вместе были в Освенциме. Кремер сообщает в своем дневнике о »O-stuf

немце«, которого он случайно встретил в Праге. »В ответ на мой вопрос он также

хорошо знал О-стафа Виртса и передал мне от него большой привет. Он был, как он

выразился, несколько мягкотелым и испытывал всевозможные горести с женой и

детьми«39. Потому что между его работой и семьей был постоянный конфликт,

который не должен был об этом знать. Конечно, он меньше воспринимал Освенцим,

когда там была его семья. Но опять же, были, конечно, и моменты, когда ее

присутствие заставляло его видеть свою убийственную функцию еще более ясно,

даже если - как мы видели - ему удавалось направить свое потенциальное чувство

вины на свою семью, и особенно на свою жену, за то, что он навязал ей такое место.

Со временем Освенцим стал для Виртса своего рода домом, даже убежищем. только в

Освенциме он мог быть со своей женой и детьми, по крайней мере, какое-то время;

только там теперь был общий дом. Он сохранял свой домашний образ жизни даже

тогда, когда был один в Освенциме; так, он с грустью писал своей жене о смерти их

собаки Баско: »Он очень страдал, так что я дал ему Мо [rphium]. Но все же хорошо,

что он вошел, ведь у него были слепы оба глаза«40. Если задаться вопросом, как

Вирту удалось описать это событие, даже не связывая его каким-либо образом с

отбором, то ответ таков: »эвтаназия« собаки он предлагал альтернативный

источник моральной озабоченности в психологическом плане, еще больше усиливая

его притупление по отношению к отбору. И примерно за две недели до появления

советских войск он просит свою жену, которая, по-видимому, жаловалась на

одиночество, вернуться к нему в Освенцим после »наступления«.41 В этом смысле он

также посвятил своего брата Хельмута »этим двум мирам, своей семье и этой . , , эта

деятельность« 468

писали, что в Освенциме было безопаснее, чем в Гамбурге. Конечно, с

географической и военной точек зрения это утверждение не было ложным, однако

психологическая проблема здесь заключается в том, что преступник испытывает

чувство убежища в том месте, где он имеет абсолютную власть над жизнью и

смертью. Отец и младший брат Другие члены семьи, особенно отец и его младший

брат, также имели большое значение для Вирта в связи с Освенцимом. Брат встретил

его в Берлине, вскоре после прибытия в Освенцим, и вспомнил, что Эдуард сказал,

что видел такие ужасные, такие невообразимые вещи: »... я больше никогда не

вернусь домой, я больше не смогу смотреть в глаза своим детям.« Он сообщил об

ужасающих изображениях тысяч трупов в неглубоких ямах, но в то время ничего не

рассказывал о выборках. Мы знаем, что позже Хельмут Виртс поехал в Освенцим,

чтобы вместе со своим братом поработать над исследованием рака. Эдуард хотел его

помощи в этой работе, однако позже Гельмут подчеркнул (возможно, также в свое

оправдание), что он пошел не столько по причине, сколько чтобы поддержать своего

брата: »1 знал о его безмерных страданиях« [так в оригинале!] *, и »Я лично

придерживаюсь того мнения, что он пошел не столько по этой причине, сколько для

того, чтобы поддержать своего брата: "1 знал о его безмерных страданиях" [так в

оригинале!] *, и "Я лично придерживаюсь, что там . . . не по причине

[исследовательской работы], ему просто нужен был человек, . . . который должен

был ему помочь, нет. Сначала я восхищался им, я бы никогда не смог этого сделать.

Со мной случилась бы катастрофа. Я бы вышел из себя.« Из-за выборов у них был

болезненный спор. Эдуард попросил Гельмута сопровождать его к трапу с

очевидным намерением показать ему все масштабы ужаса. Гельмут, который к тому

времени уже знал, что там происходит, сказал, что не хочет этого видеть. Но

поскольку он сам и отец убеждали Эдуарда остаться и посмотреть, что он может

сделать хорошего, последний теперь сказал с крайним раздражением: »Ты говоришь

мне быть здесь каждый день; и ты даже не идешь со мной, чтобы посмотреть

[отбор].« Позже он (по словам * »Я знал, что он был крайне несчастен« 469.

Гельмут) сказал, что на самом деле он не брал его с собой, а просто хотел

посмотреть, как он отреагирует на просьбу. Запутанный спор такого рода вполне

мог иметь место, хотя, несомненно, было сказано и многое другое. Создается

впечатление не то, что Эдуард был полон решимости уехать, а скорее то, что он

почти раздраженно подчеркивал своему отцу и брату отрицательную сторону своего

двойственного отношения к этому размещению и тем самым мог перенести

проблему Освенцима на психологическую семейную почву. Гельмут, который на

самом деле собирался остаться на две недели, снова уехал через несколько дней,

потому что лагерь его так возмутил. Он рассказал, что у него возникли проблемы с

офицером СС вечером в казино, когда тот спросил его, что он думает о »нашей

летней свежести«, и он ответил ему, что ему должно быть стыдно говорить что-то

подобное. Эдуард снова успокоил бы ситуацию и вскоре после этого попросил бы

своего брата снова покинуть лагерь. Хельмут подтвердил, что он и его отец

убеждали Эдуарда остаться там, потому что они считали, что он мог бы помочь

людям, сделав это — »но это было теоретически« [так в оригинале!] *, - добавил он с

сожалением, поскольку в этом совете не учитывались конкретные ужасы Освенцима.

То, что отец посоветовал Эдуарду остаться в Освенциме, несомненно, имело большое

значение. Мы знаем, что он был требовательной, но уважаемой патриархальной

фигурой и что, будучи старшим, Эдуард почти всегда подчинялся и шел по узкому

пути добродетели. Отец, который посетил Эдуарда сначала в Дахау, а затем в

Освенциме, позже описал эти визиты в небезопасной и оборонительной манере. Он

вспомнил заключенных, которые казались »полусвободными«, двух еврейских

молодых женщин, которые работали в офисе его сына и которые были »веселыми«, а

также заключенных, которые уходили утром с пением и возвращались вечером с

пением. Только позже он узнал, что они должны были петь. Даже после того, как он в

основном знал правду, он объяснил своему сыну, что в мире нет места, где он мог бы

сделать так много добра, как в Освенциме: »Держись«42 * »но это было

теоретически« 470

Как бы они ни надеялись, что он сможет творить добро, и каковы бы ни

были их собственные отношения с нацистской идеологией, брат и отец Эдуарда

Виртса были охвачены той же немецкой преданностью исполнению долга и

послушанию, что и сам Эдуард. Ее совет стал семейным благословением его

пребывания в Освенциме, а также причиной дальнейшего усиления морального

подавления, о котором мы уже говорили: этот вопрос стал семейным решением,

вопросом о бытовых ценностях и домашнем послушании, а не о массовых убийствах

в Освенциме. Моральный крестовый поход: праведность и компромисс Важным

фактором адаптации Виртса к Освенциму было его ощущение, что он находится в

продолжающемся моральном крестовом походе. Этот крестовый поход, возможно,

преследовал аморфную цель - заменить примитивных фейгеров »немецким трудом«,

но всегда действовал в рамках войны и выживания. Более конкретным и внутренне

правдоподобным для него был крестовый поход, когда он вел его за »медицинскую

человечность«. В своем оправдательном письме он говорит о »начале моей тяжелой

борьбы« с болезнями и эпидемиями пятнистой лихорадки и о своем решении

улучшить медицинское обслуживание заключенных, например, с помощью

аккуратных медицинских отчетов, в которых описывалась реальная ситуация в

Освенциме., за счет расширения медицинских учреждений в целом, за счет лучшего

оборудования и большего количества лекарств, за счет использования отделения

еврейских врачей-заключенных и обмена жестоких заключенных-преступников [в

качестве надзирателей] на достойных »политических«, например, путем

прекращения смертельных инъекций фенола в больничных корпусах для

заключенных и сокращения отбора там, что привело к значительному снижению

смертности в лагере. Частое противодействие командования усиливало важность

его крестового похода, как и волшебное слово »рабочая сила«, которое он бросил в

бой. В своем оправдательном письме он даже заходит так далеко, что заявляет: »Но я

также продолжал видеть указующий перст сверху, что я должен и должен

продолжать сражаться.« И: »Конечно, не будет преувеличением, если я скажу

сегодня, что, возможно, в 471 г.

моя заслуга в том, что сегодня в Европе вообще остались живы евреи«43.

Одна из причин, по которой Виртс мог поверить в это, заключалась в том, что его

чувства — как прекрасно знали Гесс и другие — восстали против массового убийства

евреев, за которыми он наблюдал. 29 ноября 1944 года он написал жене, как

замечательно, что его больше не заставляли выполнять эту ужасную работу, потому

что ее больше не существовало. * В переписке со своими родителями он исправляет

впечатление отца о том, что он, Эдуард, был ответственен за все изменения:

»Возможно, единственное, что я мог бы сделать для себя в этом, - это то, что я

бросил камень в воду до такой степени, что при каждой представившейся

возможности ... [указывал] на бесчеловечность, невозможность и действительно

недостойность всего процесса. . . чтобы показать людям, что вы этим навлекли на

весь наш народ. . ., к тому же во время такой ужасной войны«44 Такое отношение

было так же совместимо с нацистскими представлениями об оппозиции, как и с его

собственными убеждениями. лояльность. И он все еще мог рассматривать свой

крестовый поход как борьбу за семью и будущее — во имя своего »достойного я«.

Так что это был крестовый поход за приемлемые нормы внутри нацистского

движения. И это могло включать такие мелочи, как обещание одному из его людей

(как Виртс написал в письме своей жене), что, если он успешно завершит курс, на

который он ехал, последнему будет предоставлен двухнедельный специальный

отпуск; в то же время он сообщил ей, что этот человек в своем путешествии хотел бы

получить 45 (Вряд ли это преступление для Освенцима, но это позволяет сделать

вывод, что Виртс, возможно, был готов немного поступиться своей праведностью,

чтобы доставить ей удовольствие.) Его убежденность в том, что он находится в

моральном крестовом походе, усилилась в результате его столкновений с Грабнером

и гестапо Освенцима. Он смог осудить их коррупцию. в то время, когда русские

войска приближались, а большинство евреев уже было убито, было решено, что из

за возможного закрытия лагеря больше не будет проводиться крупных выборов.472

и их »незаконность« в убийстве их и раскрытии убийств в его отделе. В

Освенциме для своего крестового похода против Грабнера ему, возможно, даже

потребовалась определенная смелость, но, кроме того, все это имело огромную

психологическую ценность, заключающуюся в том, что Виртс мог бороться с

Грабнером как с символом зла. Сочетание праведности и компромисса Виртса

заставило его чувствовать себя относительно комфортно в Освенциме. С самого

начала он считал, что ». , , есть только один прямой путь« против коррупции в

концлагере Освенцим. Что касается его самого, он знал, что »да, он ничего не

просил«, и он пасовал перед своим другом Хорстом Фишером, который »имел в виду,

что если бы я не создал это здесь, Освенцим давно уже не был бы тем, чем он

является сейчас«.46 Однако именно Винс сетует на праведность Фишера: ». . . он

такой порядочный и дорогой парень, но он слишком много ворчит . . . и это не совсем

облегчает мне работу« — вместо того, чтобы быть »дипломатичным«, даже если »вы

не понимаете своего должен придерживаться прямого пути«. Развитие Виртсом

своего »я« в Освенциме позволило ему адаптироваться к лагерю, "привыкнуть к

нему", как выразился Гельмут. Праведность этого самого Освенцима Вирт сохранил;

например, в январе 1945 года, когда русские наступали, он протестовал против того,

чтобы медсестер, которых бомбили из их убежищ, поместили в офицерский клуб:

»Близость мужчин там совсем не к добру«.47 Когда он скрывался после окончания

войны, его тело было обнаружено в больнице в Освенциме. Крестовый поход принял

форму поиска своей семьи, для чего он мобилизовал родственников и друзей. И

когда он начал понимать, что он, беглец, был самым большим бременем для его

семьи (с перспективой ареста, суда, осуждения и смерти в будущем), его свободная

смерть стала последним актом его крестового похода. Верный нацист Какими бы ни

были его конфликты, связанные с этим крестовым походом, Виртс никогда не

переставал быть уважаемым врачом и ведущей фигурой в субкультуре СС

Освенцима.473

В письме к жене от 27 ноября 1944 года он с радостью сообщает, что 599

человек награждены Железным крестом за »храбрость« 48 — имея в виду восстание

зондеркоманды, в ходе которого был подожжен крематорий и брошена ручная

граната в группу эсэсовцев; восстание было быстро подавлено войсками СС, и их

храбрость заключалась в том, чтобы убить любого, кто даже отдаленно подозревал в

причастности.49 Его письма наполнены новостями общества: ужин в фюрер-хаусе

для начальников отделов, где каждому была подана половина дикой утки; охота в

начале января 1945 г., в котором он убил шесть зайцев, одного из которых ему

разрешили оставить (». . . ты получишь это, мое все, завтра«); рождественская

вечеринка 1944 года, на которой одаренный унтер-офицер СС пел »Как мальчишка у

материнской груди«, и Николай в шутку »не наградил его орденом [...]], но подарил

ливерную колбасу« (так что добрый доктор был достаточно важен, чтобы его также

можно было сделать объектом любящей шутки); и обед и ужин в доме Бэра, того

командира, с которым он хорошо ладил - настолько хорошо, что стал посредником в

его супружеских трудностях.50 Фактически, он оставался стойким нацистом до

самого конца. »Он никогда не был антисемитом«, - сказал его брат Гельмут. »Он был

просто . , , придерживался мнения своего времени о том, что евреи представляют

опасность для Германия. Как и пропаганда«. Виртс поддержал предупреждение

Гитлера в 1939 году о том, что в случае начала войны евреи будут уничтожены сами,

но не Германия, и сказал, что венгерские евреи, прибывшие летом 1944 года, были

худшими и самыми жалкими. Далее Гельмут заявил, что Эдуард верил в национал

социализм, но был убежден, что Гитлер ничего не знал об убийствах евреев и что он,

Эдуард, должен попытаться пойти к фюреру и все ему рассказать: »> Он не может

знать об этих вещах«, И до конца он считал Гитлера один »хороший человек« сказал:

»Он все еще верил, что все может быть хорошо . , , что война не проиграна.« Виртс

однажды показал Лангбейну план расширения лагеря Освенцим »после победы«.

Длинноногий сказал мне, 474

Виртс боялся поражения нацизма, хотя он больше, чем кто-либо другой,

знал его истинное лицо в Освенциме. Виртс цеплялся за невежество фюрера, потому

что, по-видимому, ему нужна была эта мысль, чтобы оправдать перед самим собой

свою приверженность национал-социалистическому движению. Когда Лангбейн в

своем последнем разговоре с Виртсом высказал мнение, что »Война окончательно

проиграна, доктор«, Виртс сказал: »Да, это ужасно.« И на длинноногое »Это хорошо,

доктор« он возразил: »Как вы можете так говорить! В конце концов, вы тоже немец«.

51 В своем оправдательном письме Виртс преувеличивал свою изоляцию в лагерной

иерархии и степень, в которой он »в конце концов ... нашел убежище в болезни«.

Несомненно, проблемы, которые у него были с сердцем, усугублялись стрессом и

конфликтами в Освенциме, и мы знаем, что разногласия с другими офицерами СС

побудили его попросить Гесса о его переводе, хотя, с другой стороны, он не

предпринял никаких реальных усилий в этом направлении.52 Его более позднее

утверждение: »Еще в ноябре мне было предъявлено обвинение в пособничестве

польскому движению сопротивления« - содержит как единственную крупицу

истины тот факт, что он сотрудничал и поддерживал поляков, которых он мог

считать или знал принадлежащими к Сопротивлению. Вероятно, это даже верно,

когда он утверждает, что гестапо обвинило его в »разложении силы сопротивления

народа«, когда он, наконец, почувствовал, что немецкая армия больше не может

сопротивляться. Но Карл Брандт тоже высказывался таким образом, это мнение, в

конце концов, было вполне типичным и для »порядочных нацистов«.53 Несмотря на

то, что Виртс скрывался после капитуляции, он все же продолжал выполнять свой

долг до конца, еще долго после того, как другие (например, Менгеле) сбежали. И

поэтому 13 января 1945 года (в качестве защиты от обвинений Грабнера) он смог

достоверно написать своей жене, что он всегда выполнял только свой долг и

никогда ничего не противоречил тому, что от него ожидали.54 Помимо его

внутреннего крестового похода и его нацистских пристрастий, адаптация Виртса

заключалась в том, что он не только выполнял свой долг, но и никогда не делал

ничего, что противоречило бы тому, чего от него ожидали.54. Помимо его

внутреннего крестового похода и его нацистских пристрастий, Виртс адаптировался

в Освенциме его чувства бе475

правильно действовать как врач. Представление об исцеляющем докторе

помогло ему иметь возможность отрицать свое собственное фактическое убийство и

убийство других врачей. За это убийство отвечало »руководство лагеря«: »Затем

через определенные промежутки времени появлялось руководство лагеря и

забирало больных и немощных из лагеря, чтобы убить их ядовитым газом«, -

написал он в своих извинениях. В подтверждение этой лжи он с исключительной

точностью раскрыл парадокс исцеления и убийства: »Было безумием, что люди,

которых вы спасли усилиями и искусством врачей [под которыми он подразумевал

не врачей-заключенных], которые, благодаря лечению, улучшению затрат, личной

гигиене и т. Д. На пути к выздоровлению, были спасены, и это было безумием ". на

пути к выздоровлению", - сказал он, имея в виду не врачей-заключенных, а людей,

которых вы спасли, и тех, кого вы спасли, благодаря усилиям и искусству врачей

[под которыми он имел в виду не врачей-заключенных], которые, благодаря

лечению, улучшению затрат, личной гигиене и т. Д «55 Поскольку часть его, которая

была врачом, сопротивлялась этому процессу, он видел себя борцом с убийством,

несмотря на то, что он был тем, кто его организовывал". И вот как он мог тогда

объяснить: »Я прилагал все усилия, чтобы моя христианская и врачебная совесть

соответственно помогала больным заключенным.« И: »... я поставил себя на точку

зрения, что даже в Освенциме меня использовали только как врача и я не мог

действовать против своей совести.«56 Хотя эти абсурдные утверждения отчасти

являются выражением его отчаяния сразу после войны, они в равной степени

отражают реальное представление о себе человека, который предполагал, что

боролся за сохранение своей медицинской совести. Поэтому неудивительно, что 23

июля 1943 года он взволнованно написал своей жене: »Да, подумайте только, я

только что изобрел совершенно новое средство для удаления волос и уже опробовал

его на 500 людях, причем с самым лучшим и, прежде всего, со 100-м успехом. . . и

тогда я надеюсь чтобы добиться такого огромного успеха в этой области, какого еще

не видел мир, и я мог бы в мгновение ока избавиться от всей пятнистой лихорадки,

и, прежде всего, моя дулейн, никто мне в этом не помог ... наоборот «. вот что

говорит о нем одинокий искатель медицинской помощи, который надеется на

настоящую эпидемиологическую Производительность, даже если она, ». . . поскольку

она изготовлена с применением сильного яда, конечно, не является безвредной«.

Обезвреживающим средством был Циклон b56 Мы можем понять, почему он

назначил »час разговора« для SS476.

Поддерживала семьи, служила им брачным и личным советником. он был

целителем среди них, даже если они (как он позже не совсем верно утверждал) с

недоверием относились к нему как к ненадежному интеллектуалу из

»Академического интернационала«; между ним и ними существовали двусторонние

функциональные отношения. Не менее понятен и его большой интерес к

строительству нового госпиталя для СС, так что его самым большим горем в конце

войны было: »Тогда ведь вся работа с госпиталем была бы напрасной?«, Как он

выразился в своем последнем разговоре с Лангбейном. Уступив себе должность

целителя, Виртс смог отнести свои эксперименты на блоке 10 к признанной медико

технической категории ». , , серийные кольпоскопические исследования для раннего

выявления рака порций при добровольной поддержке г-на профессора доктора

Хинзельманна«. Даже при отборе он мог упустить медицинскую возможность,

заявив: »Я должен был обременить подчиненных мне врачей этим ужасным фактом

до такой степени, что я потребовал от руководства лагеря, чтобы для определения

трудоспособности необходимо было спросить врачей.« В его оправдательной

записке содержится провидческий план ». . . для большого госпиталя для больных

заключенных с возможностью приема 30-40 000 больных . . . таким образом, чтобы

исключить влияние руководства лагеря . . .«. Этот госпиталь должен был быть

доступен и для других лагерей. Конечно, он не сказал, что этот госпиталь был

частью нацистского видения значительного расширения концлагеря Освенцим

»после окончательной победы«.58 Есть еще один последний ключ к адаптации

медика Эдуарда Вирта: его брат Хельмут охарактеризовал его как »хорошего

доктора . . . пытался сделать то, что мог« [так в оригинале!] *, полагая, что »если кто

то должен быть убит . . . у доктора есть быть свидетелем, ... виновным или нет« [так в

оригинале!] **. В разгар смерти, даже смерти, которую он вызывает, целитель

выполняет благородную функцию очевидца - потому что он целитель. * »хороший

врач . . . пытался сделать все, что мог« **»Если кого-то нужно убить, . . . тогда должен

быть врач, ... виновный или нет« 477.

Адаптация ко злу Дело Вирта проливает свет на ключевое различие между

конфликтом и действиями: в отсутствие принципиального решения изменить свои

действия (прекратить отбор, покинуть лагерь и т. Д.) Развивается тенденция

поглощать конфликт и встраивать его в свою собственную адаптацию. Депрессия

Вирта и даже изменение его личности (от открытого и жизнерадостного человека к

глубоко озабоченному и замкнутому, как сказала его жена) являются частью его

адаптации, как и, само собой разумеется, противоположность этому, а именно

нежность и жизнерадостность, о которых вспоминает его дочь с детьми в

Освенциме.. Уже находясь в депрессии в Дахау и, тем более, в Освенциме, Виртс

спросил своего брата (как позже рассказывал Хельмут): »> Как мне жить дальше? Я

не могу, не знаю, как долго я еще смогу [выносить это] . . . < Он не смог бы жить с

этим знанием.« После войны Виртс писал: »Я был настолько подавлен душевным

состоянием, что вскоре увидел единственный выход из этого тяжелого конфликта

совести в самоубийстве« 59. Однако он ясно дал понять, что его душевное состояние

улучшилось благодаря возможности поехать в Берлин и получить разрешение на

конструктивные медицинские улучшения в лагере. Виртс испытывал чувство вины,

испытывал своего рода чувство самообвинения, но его брат Хельмут ясно дал

понять, что это чувство »неспособности жить в мире со своей совестью« [sic!] * Было

самым сильным в начале и ближе к концу - как и все его конфликты. Большую часть

времени между ними Освенцим был для Вирта »заданием« [так в оригинале!]**

(»крестовый поход«, о котором я говорил). Кроме того, благодарность заключенных

помогла успокоить чувство вины; и даже когда он »впал в отчаяние« [sic!] ***, как

сказал его брат, потому что он понимал, что зло Освенцима не меньше, * * »не мог

жить в мире со своей совестью« ** »задача« * * * »впал в отчаяние« 478

вместо того, чтобы »все больше и больше«!r, это отчаяние имело лишь

частичный, но ни в коем случае не всепроникающий или даже останавливающий

эффект. Даже ближе к концу его чувство вины было неоднозначным. 13 декабря

1944 года он написал своим родителям, но особенно отцу: »Вину нельзя отрицать,

но, безусловно, наш народ многое исправил своим героическим поведением, своими

чудовищными жертвами, особенно среди женщин и детей, которых, на мой взгляд,

можно было бы избежать, если бы вы с самого начала держались подальше от

подобных вещей«60 (Таким образом, частичная критика нацистской политики,

возможно, также массовых убийств.) Тем не менее, с этим комментарием следует

обратиться и к возможным дополнительным читателям: заключенным, которым он

хотел выразить свое сопротивление нацистским эксцессам, а также к нацистским

властям, перед которыми он не хотел казаться нелояльным или предательским.

Письмо тоже было формой адаптации. Ближе к концу войны письма к жене

становились все более отчаянными, потому что адаптация больше не выдерживала:

приближение отступающих советских и американских войск означало не только

смертельную опасность, но и что-то вроде Страшного суда. Он говорил о Боге (»Он

стал религиозным человеком в Освенциме« [так в оригинале!] * **, - сказал его брат)

и рисовал картины спокойной, гармоничной семейной жизни и своего собственного

медицинского будущего. Поскольку ему грозила потеря всего, он нуждался в своей

жене даже больше, чем раньше (»Я живу только в тебе«). И после того, как он

покинул Освенцим, заверение в его »чистой совести перед Богом и перед людьми«,

похоже, было скорее желанием, чем убеждением.61 В то время он был »полностью

сломлен, человеком без надежды«, - сказал его брат; не только потому, что Освенцим

был его упадком, но и потому, что он потерял всю структуру своей адаптации, а

именно Освенцим и нацистское движение. Только долг перед семьей был и остается

управляемым, поэтому он назвал это своим »самым большим долгом«.62 В те

последние дни в лагере он помещал своих начальников в * »все больше и больше« **

»В Освенциме он стал религиозным человеком« 479.

Вопрос, которые не обладали бы необходимой смелостью, чтобы облегчить

его положение. Он все еще был человеком крестового похода, теперь еще более

измученным, потому что теперь речь шла о спасении его жизни и будущего его

семьи. И если он писал своей жене, что единственное, чего он хочет, - это жить,

чтобы бороться за нее и детей, и что »Твой Эдуард« . , , »будет здесь, с тобой, с Богом

и с тобой«, то это была фраза прощания.63 Размышляя о смерти, он также немного

больше размышлял о своем поведении в Освенциме. Он говорил о страданиях людей

после всех этих лет зла. Что касается его самого, он несколько изменился в лице,

говорил об ошибке и, возможно, о вине, но продолжал оправдывать себя и впадал в

форму религиозной покорности, отрицая всякую вину.64 Хотя его брат Гельмут, а

также другие предлагали ему подольше скрываться, Виртс, по-видимому, был готов

сдаться британцам. Он надеялся — как он писал — что этот путь »перед Богом и

моей совестью - правильный путь«65 Его апология, подготовленная в то время для

представления союзникам, была, как мы видели, смесью правды, полуправды,

искажений и лжи, в которой человек его отправили в систему концлагерей СС, где он

вел борьбу за добро, но постоянно становился жертвой и »приносился в жертву ради

плодов своего труда«. Однако это утверждение полностью противоречило мнению

его начальства; комендатура говорила о его »солдатской стойкости«, по словам

Леллинга, он занял свою должность »к полному удовлетворению своего

начальства«, и именно поэтому он получил повышение в должности в сентябре 1944

года.66 Теперь он размышлял над такими фразами Ницше, как ». . . о, разрушить

легко, но построить!« и о том, как это было, ». . . пока, наконец, болезненные

переживания, печальные события не вернут наши сердца к старой детской вере«.67

Но у него больше не было надежды, он часто говорил своему брату о самоубийстве, и

во время последней тайной встречи его жена и брат нашли его явно склонным к

самоубийству. Замечание британского офицера о том, что он поднял руку на

человека, ответственного за гибель миллионов человек480

встряхивание усилило этот импульс. У Виртса было достаточно причин не

питать иллюзий относительно своего будущего и совершить этот последний

поступок, который избавил бы его семью от боли и позора судебного

разбирательства, и в котором ему не нужно было ни признавать, ни отрицать размер

своей вины. Возможно, самым важным моментом в самоубийстве Виртса является

тот факт, что он покончил с собой только после всего, что произошло в Освенциме.

Когда он был там, отчаяние было частью его адаптации, было частью того, что Лесли

Фарбер назвала »жизнью в самоубийстве«, а именно жизнью, в которой возможность

самоубийства помогает избежать столкновения с вопросами о смысле и цели.68

Пока существовал Освенцим, ничто не мешало ему сделать это, выполняя свои

функции в этом лагере смерти. И таким образом, история Эдуарда Вирта - хотя,

возможно, и несколько преувеличенная - является историей каждого нацистского

врача Освенцима. Суждения Мы приходим к более глубокому пониманию моральных

и психологических противоречий Виртса - и их более широкого значения - когда

видим, с какими трудностями сталкивались другие при оценке человека и его

самоубийства. Например, в письме Карла Лилля отцу Виртса от 1946 года

говорилось: »Лангбейн очень любил его и называл своим > сказочным принцем

гена убили, потому что у него была »совесть«. В публичных комментариях

Лангбейн не дал четкой моральной оценки участковому врачу, но в какой-то момент

имел в виду: »Кто хочет быть судьей? Кто хочет быть проклятым? Я не. Лилл, в

отличие от Лангбейна, имел однозначно положительное мнение о Виртсе, пытался

найти его в 1945 году, чтобы помочь ему, написал жене в следующем году, что ее

муж помогал заключенным, был их »лучшим союзником«, и заявил: »Ваш муж

провел большую борьбу и он был один. 71 Это соответствовало собственной

идеализированной версии Вирта о его крестовом походе. Другие заключенные

высказались значительно менее лестно. Доктор Тадеуш С. сказал мне: »Лангбейн

сказал, что будет защищать Виртса, и мне нравится Лангбейн, но я сказала, что буду

давать показания против Виртса«. Доктор Мари Л. отзывалась о Виртсе почти с

презрением. Доктор Ян В. был благодарен ему за помощь, но категорически

причислял его к »массовым убийцам« и считал, что Виртс покончил с собой не из-за

угрызений совести, а потому, что не мог смириться с последствиями своих действий.

И доктор Ванда Дж., тоже благодарная ей, тем не менее назвала его »преступником«

и высказала мнение: »Во всяком случае, он был достаточно порядочным, чтобы

покончить с собой«. Два врача СС, с которыми я разговаривал, считали его

эсэсовским бюрократом. Один из них назвал его »правильным получателем

приказов коменданта лагеря«. Другой считал его лишенным воображения,

»довольно бесплодным . , , и фактический«. В уже упомянутом телевизионном

документальном фильме друг детства Виртса, юрист и теолог, который всегда был

ярым противником нацистов, высказал мнение, что Виртс был »самым

добродушным, мягкосердечным и сострадательным из всех«; однако он рано порвал

с ним, потому что их взгляды на нацистов радикально отличались. Оценивая

отношения отца и сына, человек, который при нацистах отошел от юриспруденции и

обратился к теологии, высказал столь же печальное, сколь и недвусмысленное

мнение: »Я был бы подходящим адвокатом для его отца. Но у меня были бы запреты

защищать Эдуарда.« Семья 72 Виртов, безусловно, столкнулась с наибольшими

трудностями при вынесении приговора. Его вдова цеплялась за хорошее в нем,

избегала в 482 г.

детям каждый разговор об Освенциме и говорил с ними только о личных

вещах. Но когда все же возникла необходимость заняться этим вопросом

самостоятельно, она подчеркнула, что отец мог сделать »много хорошего«, и детям

не нужно было стыдиться его. Позже, в телевизионном документальном фильме, она

затем выразила мысль, что присутствие там могло означать чувство вины. И

Лангбейну она сказала, что самоубийство ее мужа, по-видимому, было »лучшим

решением« - возможно, имея в виду его отчаяние, безнадежность судебного

разбирательства, бремя такого судебного разбирательства для каждого из них, или,

возможно, также то, что, несмотря на ее приверженность добру в нем, он должен был

быть признан виновным. Двое его сыновей подошли к этому вопросу, хотя и более

прямо, но не менее неоднозначно. У старшего были теплые воспоминания об отце, и

он хотел оставить вопрос о том, защищать его или нет, открытым. Младший, у

которого не было таких воспоминаний, высказал мнение, что самоубийство

свидетельствует о чувстве вины, и он не понимает, почему отец не отказался бы с

самого начала, зная, о чем идет речь. Однако он не был готов говорить о

преступлениях отца и просто сказал: »Я не знаю. Отец Эдуарда Виртса боролся со

своей собственной ролью, советуя сыну остаться в Освенциме, и он написал длинное

и тщательно составленное письмо во Франкфуртский суд на процессе в Освенциме, в

котором, среди прочего, говорилось: »Однако я продолжал просить его ... спасая

человеческие жизни, что мог, . . . только он не должен выполнять бесчеловечные

приказы.« 73 - предостережение, которое звучит сомнительно для всех. Он описал

способы, которыми его сын спас жизни, и назвал свою деятельность в Освенциме

»жертвенной«. В самом конце телевизионного документального фильма он

высказал мнение, что его сын должен был почувствовать себя виноватым в этом, и

он спросил себя: »Это [его совет ему] был правильным?« Дочь Вирта, которой было

чуть за сорок, вышла замуж, вспоминала, что она почти ничего не слышала от своей

матери об отце, кроме того, что он »умер с войны« [так в оригинале!] *, хороший

человек и гу * »погиб на войне« 483

тер был отцом, что соответствовало тому, что она помнила. После того, как

семья решила поработать с голландским режиссером над документальным фильмом

о Виртсе, мать рассказала ей больше. Дочь начала читать книги, и внезапно у нее

появилось совершенно другое представление о своем отце, в одно мгновение

появился »совершенно другой человек«. Для нее это было очень тяжело, »трудно

поверить«, она хотела »извиниться за него ... понять его . . .«, найти объяснение. Она

была убеждена, что только его семья удерживала его от самоубийства раньше,

потому что он был »закончен«, »сломлен«: »Он не мог жить с сознанием того, что

убивал людей«. Она много говорила об этом со своим младшим братом. И: »В

конечном счете, да . , , Я и [брат] тоже, мы не можем его осуждать. Так что теперь он .

. .« Но ее последний вопрос об отце показал ее сильные сомнения и трудности с

пониманием того, как далеко его идеология завела его. Вопрос заключался в

следующем: »Может ли хороший человек творить зло?« Брат Эдуарда, Гельмут,

который имел наибольшее отношение ко всему этому, по-видимому, был

мотивирован двумя намерениями: во-первых, объяснить борьбу своего брата и

немного прояснить ее, а также пролить свет на период массового убийства в целом в

качестве очевидца. Эта »миссия« была осложнена его собственной вовлеченностью в

некоторые события. Он часто контактировал с Германом Лангбейном, был в курсе

событий в Освенциме, приезжал во Франкфурт на процесс над Освенцимом, иногда в

сопровождении своего сына (который также является его коллегой) и уже

упомянутого друга детства. Гельмут и его сын долго мучили друг друга в разговорах:

»[Было] время, когда он начал сомневаться, мог ли кто-нибудь вообще оставаться

верным за это время. Включая меня.« Гельмут стремился к человеческому взгляду,

был в состоянии »понять« британского офицера, замечание которого о том, что он

теперь пожал руку человеку, ответственному за смерть четырех миллионов человек,

непосредственно предшествовало самоубийству его брата. Он сказал своему брату,

что если бы он был евреем, то после войны »повесил бы всех немцев, мужчин,

женщин, детей . . . старики, всех«. В то же время он защищал 484 г.

Эдуард, говорил о своих добрых делах вплоть до ошибок, подобных той, что

Виртс убедил Хесса оставить детей с их родителями в случае отбора, в результате

чего они выжили. »Я считаю своего брата необыкновенным, просто жестоким

человеком«, - сказал он, - человеком, которому выпала бы ужасная судьба попасть в

такую ситуацию, в которой нужно было быть виноватым. Иногда он просто не мог

поверить во все эти вещи о своем брате, ». , , отбирать детей для газовой камеры«. Он

спросил, не мог ли Герман Лангбейн ошибаться в описанных им экспериментах

Эдуарда Виртса с пятнистой лихорадкой: »Я не могу в это поверить. Это мне

противно«. Потому что это, казалось, больше всего подходило к вопросу о

Гиппократе, и если это утверждение было верным, то он должен был изменить свое

мнение о своем брате, потому что это было »чем-то [было], что в конце концов

означает почти верную смерть. для человека«. Однако у него также не было причин

сомневаться в Германне Лангбейне. А потом он сказал: »Вот в чем вопрос ... можно ли

убить, чтобы исцелить другого.« Und später: »Whichever way you turn . . . you must

become guilty« [sic!]. с:" Предположительно, он сам был вовлечен в это суждение, и у

него тоже не обошлось без разногласий по поводу совета своему брату остаться в

Освенциме и его собственного участия (хотя он и преуменьшал его значение) в

исследованиях рака своего брата. Хельмут Виртс был очень близок к истине об

Освенциме, о чем свидетельствует его довольно меткий комментарий, который

стоит в качестве девиза над главой 7. В суждениях о своем брате он постоянно

говорил о »трагической вине . , , неизбежная вина«. Поступая так, он также

недооценил активное участие своего брата в нацистском движении. Он подчеркнул

Эдуарда и его собственную молодость и неопытность в то время: »Для этого нужно

повзрослеть и повзрослеть« - чтобы лучше понимать и оценивать вещи. Потому что

тогда он был бы в состоянии безоговорочно противостоять этим вещам и »сразу

сказал бы: нет, я ничего не делаю. Ты понимаешь?« * »Как бы ты ни крутился и ни

крутился, ... ты просто должен стать виноватым« 485.

Итак, что можно сказать о психологической связи этого »хорошего,

добросовестного врача« с проектом убийства в Освенциме? Самым важным ключом

является уникальное сочетание страстной идеологии Виртса и впечатляющих

медицинских способностей - сочетание, при котором кто-то быстро продвигается на

руководящие медицинские должности или на руководящую должность, связанную с

медикализированным убийством. Его идеологические убеждения касались трех

важнейших областей: возрождения германской расы и немецкого народа,

биомедицинского пути к этому возрождению посредством очищения генов и расы и

убеждения в том, что евреи стояли на пути этого обновления, этого немедленного и

долгосрочного »оздоровления« германской расы. Виртс, как и Менгеле, не отвергал

эти убеждения - в нем они встречались с ярко выраженным медицинским

гуманизмом, — но его преданность делу, безусловно, была не менее сильной. У

Вирта было еще одно качество, которое обычно недостаточно учитывается: он

обладал сочетанием морализма и одержимости, которое в обычных обстоятельствах

делает из него очень хороших профессионалов, и которое в Освенциме отвечало за

эффективность, с которой он создавал и поддерживал всю структуру

медикализированных убийств. В Освенциме его втолкнули в ситуацию,

порождающую мерзость. Он столкнулся с условиями, организационно и

психологически структурированными таким образом, что практически каждый, кто

попадал в такую ситуацию, совершал зверства. В этом смысле утверждение

Хельмута о том, что после того, как его однажды перевели туда, его брат должен был

стать виновным, примерно соответствует действительности - но только в том

случае, если он останется там. Именно сильные психологические силы привязали

Вирта к Освенциму и преодолели его двойственное желание покинуть лагерь.

»Упорство« в Освенциме было моральным мировоззрением, основанным не только

на его семье и его собственном чувстве долга, но и на его взглядах на себя и на мир.

И в этот »принцип стойкости« он привнес молодую жизнь, полную сыновнего,

национального и идеологического благоговения: послушания и преданности тому,

что он считал своим вечным расовым, национальным 486

и культурной субстанции. Этот призыв к бессмертию смог преодолеть

ужасы, которые гуманист увидел в нем, и был в значительной степени ответственен

за то, что он остался врачом-менеджером в этой мерзкой ситуации, которую он так

ненавидел. Каким бы необычным ни был Виртс, в то же время он был слишком

ярким представителем коррумпированности врачей в нацистской Германия. Он был

»жертвенным« (как говорил его отец) в том смысле, в котором он воплощал в себе

самое крайнее извращение исцеления и убийства, таким образом принимая на себя

большую часть порока и вины своей профессии, если не своего поколения. Его

судьба была столь же самомотивирована, сколь и под влиянием внешних сил,

которые были сильнее его. Сначала он взял на себя медицинскую роль,

предложенную нацистами; затем его втянули в то, что в конечном итоге привело к

Освенциму, в то, что оттолкнуло его и в то же время потребовало его лояльности. В

итоге он поставил свои компетентные и надежные профессиональные навыки на

службу проекту убийства, от которого он морально отказался. Он подвергся

жестокому »жестокому обращению« со стороны убийственного режима (как сказал

его брат) и в то же время сам был архитектором этого жестокого обращения. Какими

бы ни были его мучения и амбивалентность, его форма двойственности была

идеальным вариантом функционирования Освенцима. его нацистское »я« в

Освенциме служило проекту убийства с необычайной эффективностью; его

человеческое медицинское "я", поддерживаемое любовью к семье, заставляло его

придерживаться своей первоначальной функции и способствовало его

"порядочности", которую он считал своей и которую ему также приписывали многие

заключенные, сослуживцы по СС и офицеры СС.-Засвидетельствовали коллеги. Вирт

был тем, что Уильям Джеймс назвал »разделенным я«, однако это разделение имело

большое функциональное значение для Освенцима. его двойником был

»порядочный нацист«; и, верный этому образу, Виртс выполнил свою задачу.

Одновременная вовлеченность Виртса в исцеление и убийство была чрезвычайной.

В этом он был похож на офицера СС Курта Герштейна, который странным и до сих

пор не совсем понятным образом выдавал себя за убежденного эсэсовца, а затем,

наконец, отчаянно пытался оповестить мир о массовых нацистских убийствах.

Вирты аллер487

динс так и не вышел из своей нацистской роли, чтобы рассказать другим о

зле, частью которого он был. Оба, Герштейн и Виртс, показывают, что допплинг

может превратить человека в страстного поборника исцеления и убийства (ср.

Герштейн и Виртс). Сноска с. 190f.). Самоубийство Виртса было не результатом

срыва этого дублирования или его сопротивления проекту убийства, а следствием

обоих. Таким образом, утверждение доктора Яна В. о том, что Вирт покончил с собой,

потому что он не выдержал бы конфронтации с ответственностью за свои действия,

является правдой. Но Лангбейн, возможно, был прав, когда сказал, что у Виртса

»была совесть«, и поэтому он покончил с собой. Потому что у него была более

развитая совесть, чем у большинства нацистских врачей, и, возможно, у

большинства людей вообще. Но эта совесть была предана нацистскому движению, в

том числе и в Освенциме, где часть ее использовалась для спасения заключенных. И

послание Виртса будущему, которое он оставил после себя своей смертью, также

является выражением совести как принцип: тот, кто замешан в массовом убийстве,

должен сам заплатить своей жизнью. И как сопутствующий принцип - возможно,

сомнительный в наших глазах, но не менее сильный - поддержание »чистоты« семьи

и ее будущего осуществляется путем стирания с нее порока — самого себя. Но,

возможно, существовал еще третий принцип, родственный двум первым:

восстановление духа исцеления путем уничтожения того, кто запятнал этот

идеал488.

ЧАСТЬ III ПСИХОЛОГИЯ ГЕНОЦИДА

Введение в Часть III Поведение нацистских врачей подводит нас к истокам

психологии геноцида. Чтобы прояснить соответствующие принципы, я сначала

сосредоточусь на психологическом механизме »допплинга«, который обеспечивает

систематическую основу для участия врачей во зле. Тогда возникнет необходимость

выявить определенные тенденции в поведении врачей, которые поощрялись, если

не требовались, условиями жизни в Освенциме и которые значительно облегчали

проведение допплинга. Это расследование преследует две цели: во-первых, оно

может дать нам новое представление о мотивах и действиях нацистских врачей и

нацистов в целом. Во-вторых, это может вызвать более широкие вопросы о причинах

человеческого поведения. Вопросы о том, какими путями происходит то, что люди

— сознательно или бессознательно, индивидуально или коллективно — становятся

жертвами различных форм деструктивности и зла. эти две цели совпадают в очень

конкретном смысле: если в наших психологических и моральных суждениях о

специфических и уникальных характеристиках массовых нацистских убийств есть

какая-то правда, то мы вынуждены извлекать из них принципы, которые могут

претендовать на дальнейшую значимость. Принципы, которые в то же время могут

кое-что свидетельствовать о чрезвычайной угрозе современному человечеству со

стороны накопленного потенциала самоуничтожения490.

19. Допплинг: Фаустовский пакт »Недостаточно того, что вы преодолеете

изнурительные трудности времени - самого времени . . . вы преодолеете . . . и

столкнетесь с варварством, которое вдвойне, потому что оно приходит после

гуманности . . . . « Томас Манн »Каждый из нас мог бы стать человеком, который

встречает своего двойника«. Фридрих Дюрренматт Как нацистские врачи

сотрудничали в Освенциме? Ключом к пониманию этого процесса является

психологический принцип, который я называю »допплунгом«: здесь "я" разделяется

на два независимо функционирующих целого, оба из которых могут действовать как

целое "Я" и действовать от его имени. С помощью допплунга нацистский врач мог не

только облегчить себе убийство - или способствовать этому. Тот же принцип помог

ему в то же время тайно построить полную структуру самого себя, которая в

конечном итоге охватила все аспекты его поведения и принесла пользу проекту

Освенцим. Таким образом, допплунг был психологическим средством заключения

фаустовского договора нацистского врача с его дьявольским окружением: чем лучше

он приспосабливался к своему окружению и их требованиям участвовать в убийстве,

тем больше ему предлагалось психологических и материальных вознаграждений.

Более того, помимо Освенцима, широкая группа немецких врачей столкнулась с еще

большим фаустовским искушением: они должны были стать теоретиками и

исполнителями глобального расово-гигиенического лечения, средствами которого

были не что иное, как виктимизация и массовые убийства. За фаустовские пакты

человек всегда несет этическую ответственность. Эта ответственность никоим

образом не умаляется тем фактом, что большая часть дублирования происходит вне

сознания. Психологические исследования, которые я провел, исследуя 491

То, что я делаю с доппельгангом, призвано помочь мне пролить свет на

психологию зла. А для единственного нацистского врача в Освенциме решение о

допплунге, скорее всего, означало выбор в пользу зла. Понятие удвоения можно

разделить по пяти признакам. Во-первых, существует внутренний конфликт между

автономией и предопределенностью. Нацистскому врачу нужно было свое "я" в

Освенциме, чтобы функционировать в условиях, которые так противоречили его

прежним этическим нормам. Но в то же время он нуждался в своем прежнем "я",

чтобы иметь возможность продолжать считать себя гуманным врачом, мужем и

отцом. Таким образом, "я" Освенцима должно было быть одновременно

независимым от этого более раннего "я", из которого оно возникло, и связанным с

ним. Во-вторых, дублирование подчиняется целостному принципу. Сам Освенцим

победил, потому что он был инклюзивным и имел связь со всеми аспектами мира

Освенцима: он породил множество последовательных мифов и механизмов, о

которых я расскажу в ближайшее время. Допплинг является посредником, в-третьих,

между измерениями жизни и смерти: личность Освенцима воспринималась

убийцами и их приспешниками как средство психологического выживания в среде,

где доминирует смерть. Другими словами, мы сталкиваемся с парадоксом,

заключающимся в том, что именно возникновение »убивающего себя«

воспринимается как вклад в собственное выживание и самоисцеление. Еще одна

центральная функция допплинга - это, в-четвертых, избегание чувства вины:

»грязная работа« выполняется только вторым "я". Наконец, допплинг охватывает

как бессознательное измерение - поскольку, как мы уже говорили, оно в

значительной степени происходит в бессознательном, так и значительное

изменение морального сознания. Эти пять черт обрамляют и пронизывают все

душевные события, связанные с доппельгунгом. Холистический принцип, например,

отличает доппельгунг от традиционной психоаналитической концепции

»расщепления я«. Этот последний термин интерпретировался по-разному. Но в

конечном итоге он все же наводит на мысль об образе »отпал492

сам тенен - часть, которая больше не реагирует на окружающую среду

(аналогично тому процессу, который я назвал »психическим притуплением«) или с

оставшимся остатком - находится в любом несоответствии с самим собой, каким бы

он ни был. В этой версии термин »разделение« аналогичен тому, что современник

Фрейда Пьер Джане первоначально назвал "диссоциацией". Сам Фрейд был склонен

приравнивать эти два термина. Однако в попытках объяснить автономию этой

отделенной части себя даже перед лицом более устойчивых форм психической

адаптации возникла значительная путаница. Конфуз, который побудил вдумчивого

комментатора задать вопрос: »Что на самом деле вызывает раскол при расколе?« 1 *

Таким образом, такие термины, как »раскол« или »диссоциация«, помогают нам

лучше описать подавление чувств или притупление чувств нацистских врачей,

причастных к убийствам.7 Но чтобы понять их включение в многолетнюю

непрерывную рутину убийств, необходим объяснительный принцип, с помощью

которого все само принимается во всех своих функциях. Кстати, такой принцип

также используется при хронических психических расстройствах, и если я

подчеркиваю важность допплинга, то это согласуется с растущим вниманием

современных психологических исследований к целостному функционированию

самости8. Потенциал »разделенного я« (Уильям Джеймс), в котором * автор

заканчивает свою критическую статью вопросом: »Почему мы должны обвинять в

этих явлениях особый внутрипсихический акт расщепления, как будто какой-то

внутренний рубильник постоянно работает, чтобы их вызвать?« 2 Под

»диссоциацией« Джанет понимала склонность истериков »жертвовать«

определенными психическими функциями. или »«, тем самым »отделяя« их от

остальной психики и давая повод к возникновению »автоматизмов« или отдельных

симптомокомплексов.3 В своих ранних работах по истерии Фрейд назвал

»расщепление сознания«, разума или личности важным механизмом этого

Нацистские врачи: медицинские убийства и психология геноцида

Нацистские врачи: медицинские убийства и психология геноцида

Book Details

Table of Contents